lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

БЕДНАЯ ДУНЯ И ДРУГИЕ (к описанию ближнего круга Вячеслава Иванова и Зиновьевой-Аннибал) (начало)

      Замысел этой заметки (что нечасто бывает с сочинителями моего склада) довольно существенно трансформировался в ходе работы над ней. Первоначально она должна была стать жизнеописанием крестьянки Санкт-Петербургской губернии, вышедшей около 1899 года замуж за балтийского рыбака, родившей семерых детей и пропавшей из документированной вселенной шестнадцать лет спустя. Ее личность, цельная без одномерности и прямолинейная без фанатизма, живо меня увлекла, но ряд ее поступков и мотивов оставались необъяснимыми без реконструкции бытовых и психологических обстоятельств ее жизни. И здесь случилась ожидаемая вещь: тени, разбуженные мной в блужданиях по малопосещаемым уголкам истории, в ревнивой (и небезосновательной) уверенности, что это – последний их шанс на бессмертие, не отпустили меня без обещания вспомнить и о них тоже. Это обусловило известную композиционную рыхлость текста, представляемого ныне вашему вниманию; впрочем, можно утешать себя тем, что по обычаю легендарных коммивояжеров прошлого, автор предлагает ныне, заплатив своим временем и вниманием за одну биографию, получить к ней остальные совершенно бесплатно.

      В ночь с 7 на 8 сентября 1909 года Вячеславу Иванову приснился сон, который он, пробудившись, записал в дневнике:
      «А раньше сон мой, чрезвечный живой, водил меня то в церковь, то в сад церковный с Дуней. Она куда-то хотела уйти, а я ее удерживал. Я приводил ее в церковь и внушал ей слышанные нами богослужебные слова. Она же как бы утекала от меня — тем неудержимым, утекающим удалением, которое похоже на ухождение в смерть. Я вывел ее из церкви и ходил за нею по весеннему талому снегу сада. Нам нужно было [перешагнуть] перейти по бревну чрез ручеек темневшей меж снегов воды; она перешла на другой берег первая, я ступил на бревно за нею — когда этот, первый сон, меня покинул. Первыми мыслями по пробуждении были мысли о Дуне, которая быть может умирает или скоро умрет. Я проснулся в 11 часов и уже не мог больше заснуть — проснулся от своего крика, который на весь день наполнил мою душу»1.
      Ольга Дешарт, первопубликатор этого фрагмента, поясняет имя героини, единственный раз появляющейся в ивановских дневниковых записях: «Дуня — одна из девушек, сопровождавших Лидию Димитриевну. Дуня вышла замуж за балтийского рыбака и поселилась с ним на берегу моря, недалеко от Петербурга. Сон В. И. оказался телепатическим: в ту пору Дуня тяжело болела (чего он не знал) и вскоре умерла»2. Это объяснение, явно восходящее к словам самого В.И. или кого-нибудь из членов его семьи, справедливо лишь отчасти: так, Дуня (собственно – Евдокия Семеновна Строганова – пока мы не познакомимся с нею поближе, будем называть ее именно так) отнюдь не умерла «вскоре»: последние сведения о ней, которыми мы располагаем, относятся к 1915 году. Для самого сновидца в 1909 году она – памятливый свидетель и живое напоминание о событиях пятнадцатилетней давности, эпохи первых лет его романа с Зиновьевой-Аннибал. Иванов, небескорыстный экстраверт, нуждавшийся в живых зеркалах для творческой авторефлексии, к годам триумфа оброс сотнями знакомств, запечатленных в его гигантском архиве и невообразимой памяти; его обаяние (особо чувствительное для барышень) граничило с магнетизмом, отчего старинные, хоть и мимолетные собеседники имели свойство напоминать о себе письмами через пять, десять, двадцать лет – в небезосновательной надежде на узнавание. При этом среди круга его общения естественным образом преобладали представители той же социальной среды: для обыденной жизни столичного литератора-домоседа знакомство с крестьянством ограничивается извозчиком, молочником да швейцаром. Между тем, для Иванова второй половины 1900-х годов, накануне поворота к народничеству (обстоятельства и тонкости символистской алчбы опрощения составляют слишком значительную тему, чтобы ныне говорить о ней) живые впечатления о народной душе и национальном характере дефицитны и желанны – не это ли (позволим мы себе невинное упражнение в венском стиле) вызывает в его памяти галерею полузабытых, но безусловно русских народных типажей, открываемую нашей героиней?

      В 1891 году на петербургской улице Тверской (являющей собой полную противоположность надменной московской тезке), там, где ныне красуется четырехэтажный доходный дом с модерновыми выпуклостями по фасаду и какими-то каменными кокошниками поверху, стоял домик (практически смиренная лачужка), принадлежавший чиновнице Рейнгольд. В нем жила молодая пара: ученый-историк (зарабатывающий на жизнь гимназическим преподаванием) Константин Семенович Шварсалон и его жена Лидия Дмитриевна, а также двое их детей – Сергей и Вера (младший – Константин – родится год спустя). Темперамент и характер супругов были категорически несхожи, но порывистость жены до поры уравновешивалась спокойной обстоятельностью мужа, любовно созидающего патриархальный уклад их совместного быта:

      «Трудное дело – бороться с натурой вообще, а с исключительной натурой – тем более. У Лиды же, несомненно, натура незаурядная. Она не из тех людей, которые могут быть счастливы при исполнении условий, необходимых для человеческого так называемого счастия. Для Лидюши всегда останется или найдется нечто, что будет ее тревожить, волновать, мучить, лишать покоя, утомлять, бесить, наконец. <…>
      Теперь у нас взята лишняя прислуга и Лидя имеет возможность отдохнуть. Хозяйство наше так устроилось, что кроме удовольствия и спокойствия – иметь свое прекрасное молоко, теперь свои яйца – и некоторой, пожалуй, выгоды при этом, ничего другого это хозяйство не причиняет. Держать одну корову, как Вы знаете, неудобно: останешься как раз без молока; а от двух его слишком много и поневоле приходится продавать. Это дает некоторую выгоду при содержании коров, а вместе с тем и радует при мысли, что два-три семейства пользуются чистым здоровым молоком. Недавно присылал, по совету и рекомендации врача, просить давать ему молока – Ваш любимый писатель, Лесков. У него печень не в порядке и прописано молочное питание, а доставать в П-ге добросовестного молока мудреное дело: если не подмешивают, то корм коров нездоровый. К сожалению, у нас не нашлось более для Лескова. Итак, такую торговлю Вы не осудите. А как хорошо опять-таки, что дети будут круглый год видеть животных и домашних птиц: это ведь важно для воспитания. Теперь, когда начали нестись куры, какое наслаждение для детей – найти яйцо и принести его!»3.

      Дом был устроен на широкую ногу – и бесперебойное функционирование этого сложного механизма было обеспечено штатом челяди. Основным кадровым резервом для найма прислуги, насколько мы можем судить, служили бывшие крепостные люди семьи Зиновьевых – из деревень, располагавшихся вокруг их родового гнезда – имения Копорье в Санкт-Петербургской губернии4. В архиве случайно сохранилась расчетная книжка одной из нанятых Шварсалонами деревенских девушек, которой предстоит сыграть важную роль в нашем рассказе – Анны Николаевны Шустовой5. Она поступила в услужение, вероятно, в качестве няни для старшего мальчика, через полгода после его рождения – 5 марта 1888 года. Три месяца спустя Зиновьева-Аннибал напишет рассказ «Неизбежное зло», который станет ее печатным дебютом: его сюжет (вполне укладывающийся в традиции жгучего отечественного гиперреализма) – судьба крестьянки Авдотьи, потерявшей собственного младенца и поступающей кормилицей к барчуку6. Еще четверть века назад соблазн возвести живую Шустову в прототипы художественной Авдотьи был бы нестерпим; ныне мы просто отметим такую возможность. Жалование Шустовой составляло чуть больше десяти рублей в месяц; раз в несколько лет оно индексировалось на рубль (инфляцию придумали не вчера), так что с 1900 года она получала по пятнадцать рублей ежемесячно. В эту сумму не входили питание с проживанием, а также насущные нужды; крестьянская бережливость являла приятный контраст с богемными нравами патронессы – годы спустя, уже после расставания с первым мужем, Зиновьева-Аннибал, до срока проживавшая немаленькую ренту, вынуждена была предпринимать краткосрочные займы у собственной горничной – так на последней странице книжки появлялись записи: «Взяла Лидия Дмитриевна в долг. 100. 80. 20»7. Но пока до этого еще далеко – и супруги, пустившись всей семьей в 1891 году в заграничное путешествие (интересы в области итальяно-русских связей влекли Шварсалона на юг Европы), решают в Вене устроить себе небольшой отпуск и отправить первенца с няней обратно в Петербург: «при Сереже будет Анюта, на которую Лида может положиться, как на себя. Она такая славная девушка и так охотно поддержала эту мысль – дать возможность Лиде вполне отдохнуть»8.
      В том же году в связи с расширением приусадебного хозяйства домашний штат пополняется еще одной девушкой – той самой, которая почти двадцать лет спустя приснится автору «Кормчих звезд»:
      «За коровами и курами ходит у нас Дуня, девушка из Устья, премилая, ласковая и скромная; и дети наши растут не похоже на заурядных городских бледных детей, ничего не видящих живого и естественного вокруг себя»9.
      Третья живущая в доме прислуга – Ольга Федоровна Никитина; она (единственная из коллег) городского происхождения – дочь склонного к алкоголизму гравера, живущего на Большой Подьяческой. Существующее положение вещей – с натуральным хозяйством и феодальной верностью – сохраняется до лета 1893 года, когда Шварсалон, пребывавший по научной надобности в Италии («Я снова, как видите, в ученой ссылке и в одиночестве, хотя и не скучаю, а тоскую скорей. Слава Богу, известия из дому хорошие и в этом отношении могу спокойно работать»10 etc) получает вдруг серию взбудораженных писем от жены. Он спешно возвращается – его ждет известие о разрыве. Отголоски взаимных претензий, прилежно ретранслированные в многоголосых воспоминаниях, не дают нам судить о сопоставительной правоте сторон; долг же историка велит предположить, что Лидия Дмитриевна была подхвачена и закружена тем же невидимым, но сильным вихрем, что срывал с начертанных путей других будущих героев символизма: влек в Петербург провинциального учителя Тетерникова, мешал заниматься присяжному поверенному Виленкину, велел тифлисской барышне выйти замуж за петербургского педанта и т.д. – Чувства ее смутны, будущее неопределенно, таланты многообразны: она пишет роман и берет уроки пения; трое детей и две горничных – Шустова и Строганова - сопровождают ее в ее хаотических скитальчествах: Рим, Женева (среди терзавших ее демонов не было финансового). К концу лета они останавливаются в городке Pesaro в центральной части Италии: ««Привезла я сюда ребят и двух своих девушек уже неделю с лишком тому назад. Но устроились мы вполне только теперь. Я так устала с дороги, что только теперь начинаю приходить в себя понемногу. <...> Pesaro — маленький городишко на самом берегу моря Адриатического, так что для здоровья моего и детей очень полезный воздух. Купаемся ежедневно, и это составляет единственное развлечение. Иначе жизнь наша течет ужасно однообразно и день незаметно сменяется днем. Но я очень довольна этим однообразием, так как от него отдыхаю я и нравственно и физически. <…> Устроились мы очень хорошо. За городом, в хорошей семье нанимаем три комнаты и кухню. Из комнат вид на море, а вокруг дома хорошенький садик. Цвет Адриатического моря напоминает мне Рону, и мне иногда кажется, что я сижу с тобою в саду на скамейке у роз и смотрю на горы»11.
      Здесь закладывается фундамент главной истории ее жизни: 12 сентября она пишет письмо Вячеславу Иванову во Флоренцию12; тот отвечает – между ними завязывается переписка, с неизбежностью ведущая к скорому свиданию (могучий ток судьбы почти не утруждает себя мимикрией – хотя формально она едет во Флоренцию учиться пению). Во второй половине сентября Зиновьева-Аннибал преодолевает разделяющие их двести пятьдесят километров. Дуня и Анюта остаются в Пезаро с детьми.

      «Дорогие девочки и детки!
      Как поживаете? Получаете ли мои письма? Не скучаете? Вы такие молодцы, все пишете, что не скучаете, но я не верю. Читаете ли? Нравится ли Гаршин? Работает ли Сережа новое ремесло? Надо очень беречь это занятие, так как оно очень дорого. Вышивание послано для Верочки. Как она поживает? Не успела ли Дуня или Анюта сшить ее кукле платья и одеяло и простыни? Хорошо ли детки играют вместе? Дорого дала бы, чтобы взглянуть на них и на вас. Не очень пристают хозяева. Я пишу и им письмо, чтобы они не обижались. О себе все хорошее сообщить. <Так!>. Успехи делаю с каждым днем и разучила уже почти совсем две оперы. А теперь принялась за третью, в которой у меня главная и очень красивая роль. Дела ужасно много, так что дни летят, как стрелы и не видишь времени. Ем я плохо здесь и часто вспоминаю, как весело было у нас в кухне обедать с вами. Сплю я также очень мало, но вместе с тем, кажется, не худею и не слабею. Настроение довольно бодрое. По вечерам я часто бываю у Ивановых и Вячеслав Иванович громко читает мой роман, который они оба очень хвалят13. Кажется, я когда-нибудь буду знаменитою, но, если бы меня любил тот, кого люблю я, мне было бы гораздо лучше, чем высшая слава. Спасибо вам, мои милые и дорогие и родные за вашу ласку в прошлых письмах. Очень, очень благодарю вас за эту неоплатную услугу, которую Вы оказываете мне. Целую всех нежно, сестрички мои, поцелуйте деток, а я остаюсь всегда благодарной и сердечно преданной Вам

            Лидией Шварсалон»14.

      Тон и текст этого письма наглядно показывает не только главнейшие черты душевного склада Л.Д., но и выпукло характеризует стиль отношений, принятых между нею и ее «прислугами-подругами» (как выражается посмеивающийся покамест над нею Иванов15): удивительная, но органическая смесь рудиментов крепостничества, снов Веры Павловны и начатков будущего дионисизма. При этом нельзя не видеть, что, невзирая на известную квазипомещичью безапелляционность, педагогическое влияние Зиновьевой-Аннибал на своих подопечных было исключительно велико - все они (кроме, увы, Шустовой) с годами приобретали безупречную грамотность и правильную богатую литературную речь.
      Иллюстрацией к обоим тезисам может служить история горничной, временно оставшейся в Петербурге – Ольги Никитиной. По всей вероятности, Зиновьева-Аннибал, уезжая и отчего-то не желая взять ее с собой, порекомендовала ее своим петербургским приятельницам сестрам Юлии и Ольге Беляевским; одна из них в августе 1893 года удочерила маленькую девочку-сироту с намерением скрыть от нее историю ее происхождения и выдать за свою биологическую дочь16. Беляевские, выпускницы Высших Женских курсов, невзирая на дух просвещения и сугубо демократические убеждения, были работодателями не в пример более суровыми, чем Л.Д. – отчего письма Никитиной к путешествующим по Италии товаркам наполнены сетованиями на судьбу:

      «Дорогие мои Анюта и Дуня, получили ли вы мои образки которые я вам посылала. Прошлом годе я ходила с дорогой Анютой в манеж, а теперь не с кем. Вы не можете представить как я живу без вас точно сиротинушка. Не с кем слова сказать кухарка не хорошая ругается самым гадкими словами и черным словом, очень неприятно слышать. Из Беляевских редко бывают дома, а если и дома то заняты. Только и есть одна отрада что на Тверскую улицу сходить, раз в месяц17. Жду от вас моих голубушек письма, а если скоро не получу то я и не знаю что со мной тогда будет. Я теперь день ото дня жду и не дождуся. Я и сама не думала что я буду так об вас скучать.
      Дорогая Дуня я к Насте не могла попасть на именины меня не пустили потому что была девочка именинница18. Была у нас Юлия Григорьевна19 и она вам всем кланяется. Дорогая Анюта Оля20 у меня давно уж не была, а мне некогда к ней сходить, я еще не была на Тверской и думаю попасть на второй день нового года. Теперь я и дышу как только с одной Софией Ильинишной21 она меня всегда приласкает. Целую я вас – моих дорогих сестричек целую крепко. Много любящая всеминутно вспоминающая сестричка бедная девочка Оля. Бедная бедная когда я вас увижу…»22.

      Вероятно, схожие сетования содержались и в письмах Никитиной к патронессе, так что та даже вынуждена была попенять Дуне и Анюте: «Девочки, напишите скорее Оле. Вы ее обижаете»23. Впрочем, это было не самое чувствительное из волновавших ее в эти дни обстоятельств: время и силы ее поделены между стремительно развивающимися отношениями с Ивановым и уроками пения; о первом она дает отчеты дневнику; о втором – своим подчиненным приятельницам:

      «Дорогие девочки, вот я пишу Вам второе письмо, потому что первое я разорвала. Дело вот в чем, мои дорогие. Будьте умны и выслушайте меня спокойно. Моя учительница здешняя дает мне в день по полтора часа и я делаю такие успехи, о которых в Пезаро и во сне не видала. Это меня и навело на мысль потолковать с Боккабадати24 о том, что может ли она тоже давать мне такие длинные уроки и ежедневно. Она на это сказала, что, быть может, она не успеет заниматься со мною более трех раз в неделю, но что окончательно решить ничего не может пока не начнутся ее уроки в консерватории в Пезаро. Она может дать мне решительный ответ лишь 10 ноября, т.е. через 24 дня от сегодняшнего. Значит еще 4 недели мне во всяком случае суждено прожить здесь. Затем не знаю, что будет: или я тотчас вернусь в Пезаро или останусь здесь еще месяца два или три, чтобы разучить все оперы по нотам, а потом вернусь в Пезаро уже после Рождества, чтобы повторить их с жестами и движениями, как на сцене. Для жестов и движений Боккабадати лучшая учительница, чем ее сестра. Не знаю стоит ли тащить сюда вас всех на три месяца? Подумайте и вы об этом и посоветуйте мне. А я думаю поступить вот как: если 10-го окажется, что мне придется месяца три оставаться во Флоренции, то тебе, Анюта, <слово пропущено> привезти Сережу ко мне и самой прожить здесь дня 3 или 4, чтобы повидать Флоренцию. Будем ходить повсюду. Потом ты вернешься, а Сережу я оставлю у себя. На Рождество же здешнее т.е. около 1 декабря, я приеду к Вам на несколько дней и возьму с собой Дуню, во Флоренцию, чтобы осмотреть город. А затем через месяца 1 ½ вернусь к Вам на совсем уже до театров. Если так Вам не вмоготу <так> тоскливо, или если Вы найдете какие-нибудь важные иные возражения, то напишите и мы сговоримся и переедем после 10-го все во Флоренцию. Впрочем, помните, что еще не вполне решено, что я остаюсь здесь после 10-го. Девочки, не скучайте, помните, что теперь эта одна зима решает всю судьбу моей жизни. Или я заработаю себе славу или меня ждет еще горькое разочарование, которое, быть может, не хватит сил моих пережить. Думайте, и помогайте добрым советом, мои дорогие друзья. Я так соскучилась по Вас что разлетелась было выписать тотчас Сережу с Анютой, но разорвала письмо. Очень уж это неразумно было бы до 10 окт. Милые, пошлите фотографии простым письмом; никто не польстится. Он написал мне письмо с угрозами25. Пишу сегодня Влад. Эдуард., чтобы узнал в чем дело26. Прошу если Вы не распечатали Русск. Богатство переписать адрес и без марки прислать их всех <так> сюда. Если же распечатали, то наклеить новую бандероль и попросить хозяев написать мой адрес. Фотографии хочет видеть Иванов. Ах, сколько я пою, если бы Вы знали и горло окрепло и почти не устает. Все сделаю, что могу, чтобы устроить Вашу жизнь как могу лучше, мои бесценные друзья. Я теперь стала какая-то счастливая! Целую Вас нежно крепко сестрички и детки. Не плачьте. Не читайте слишком залпом. Я думаю не шить <или “на шить” в смысле “нашить”> Сереже русских костюмов больше. Л. Шварсалон»27.

      Впрочем, новые отношения настолько занимают ее, что отголоски их попадают и в письма, адресованные в Пезаро:

      «Дорогие девочки, представьте, что с трудом нахожу возможность писать Вам: Вы удивитесь, но я расскажу Вам, как провела эти дни и Вы увидите сами, что я не ленива и не забываю детей и Вас ни одной минуты. Да и как бы это было возможно? Вот чудо: на прошлой неделе я перепела лишнее и очень испугалась, тотчас перестала петь дома и в Субботу не пошла на урок. Вместо урока пошла в музей с Ивановыми. Там мы провели часа три, осматривая чудные старинные картины, нарисованные на известке на стенах. Пообедали и тотчас поехали в монастырь откуда я привезла ликер Нечаеву28. Этот монастырь за городом. Там тоже много красивых икон, и самое здание старинное и такое красивое, а природа вокруг: чистый рай. Вернулись мы только вечером. Я пила с ними чай, а придя домой просто упала в постель. Но беда в том, что я плохо сплю: очень плохо. Все волнуюсь и чтобы не исхудать и нее ослабеть я должна лежать каждый день часа два, хотя тоже не могу спать. На другой день, в Воскресенье, мы пошли вдвоем с Ивановым в галереи картинные, а если мы с ним туда попадем, то выберемся нескоро потому что мы оба с ума по красоте сходим. Вечером надо было непременно кончить письмо Бордовским29 и приготовить пение к другому дню. В Понедельник так устала, что после обеда легла и до 5ти пролежала, а потом пела, а потом пошла читать к Ивановым. А вчера ходила после обеда в Кашинэ30. Был чудный день. Ходили вдвоем с Ивановым, так как его жена и Саша не могут ходить так далеко. Мы вышли в 3 часа, а вернулись в восьмом и я ужасно устала. Спешила приготовить урок и лечь спать. Но спала плохо, потому что моя англичанка рядом всю ночь во сне громко пела. Утром я всегда встаю в 7 часов и тотчас пою до самого урока почти. Сегодня после обеда пришла ко мне моя учительница и просидела долго. Она годами старше той, но на вид моложе, а глаза так и блестят. Меня очень беспокоит, что Влад. Эдуард. ничего не отвечает, уж пора бы. С одной стороны боюсь, что он нездоров, с другой не знаю как поступать с отцом-патроном. Удивительно, как Саша Иванова31 ходит с нами по галереям и не устает и мало скучает. Бедная девочка такая одинокая. Она и Дарья Михайл. очень надеется, что вы все приедете и я тоже страшно хотела бы. Через 10 дней все решится. Хорошо пожили бы мы во Флоренции! Посылаю деньги. Кланяюсь хозяевам. Целую нежно. Саша очень благодарит»32.

      В результате к середине ноября 1894 года она перевозит детей и горничных во Флоренцию, о чем сообщает отцу: «Прислуга у меня: мои Анюта и Дуня, которые служат много лет и я могу быть очень спокойна… <…>»33. Отсюда начинается тринадцатилетняя совместная блистательная биография Иванова и Зиновьевой-Аннибал: мы же, вооружившись принципами натуральной школы, посмотрим на их жизнь со стороны людской и девичьей.
      Сначала нам следует вернуться в Петербург, где оставленная Ольга Никитина страдает в разлуке со своей покровительницей и подругами:

      «Моя родная семья запокинула.
      Уезжает она в чужедальние края.
      И бросает меня одинешеньку.
      Скучно грустно мне одинокой жить.
      Одинокой жить среди чужих людей.
      Есть да у меня отец батюшка.
      Отец батюшка родная матушка.
      Да он <или «они»?> у меня горькия пьяницы.
      Оберут они меня и оставят меня.
      И оставят меня как осиновый лист.
      Что я буду делать тогда.
      Тогда я пойду.
      В монастырь служить.
      Монашенькой жить.
            А родную семью не увижу никогда»34.

==
1 Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 2. Брюссель. 1974. С. 804. Выверено по автографу: РАИ. Оп. 6. Карт. 1. Ед. хр. 21. Л. 57 – 58 об.
2 Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 2. Брюссель. 1974. С. 000.
3 Письмо К. С. Шварсалона к Д. В. Зиновьеву от 10/22 марта 1891 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 38. Ед. хр. 47. Л. 12 – 12 об., 14 – 14 об. Существенная часть этого письма процитирована в статье Н. А. Богомолова, открывающей книгу: Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. 1894 – 1903. Подготовка текста Д. О. Солодкой и Н. А. Богомолова при участии М. Вахтеля. Т. 1. М., 2009. С. 34. И статья, и книга имеют первостепенное значение для нашей темы; в дальнейшем источник цитируется с сокращенной титулатурой.
4 Характеристику усадьбы и ее обитателей см.: Мурашова Н. В., Мыслина Л. П. Дворянские усадьбы Санкт-Петербургской губернии. Ломоносовский район. Спб., 1999. С. 75 – 81; Глезеров С. Петербургские окрестности. Быт и нравы начала ХХ века. М. – Спб. Б. г. С. 233 – 240.
5 РГБ. Ф. 109. Карт. 48. Ед. хр. 17. Это вторая ее книжка, объемлющая 1893 – 1901 годы; из первой в нее перенесена дата поступления на работу.
6 Северный вестник. 1889. № 8. С. 000 – 000.
7 РГБ. Ф. 109. Карт. 48. Ед. хр. 17. Л. 22 об.
8 Письмо К. С. Шварсалона к Д. В. Зиновьеву от 4/16 марта 1891 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 38. Ед. хр. 47. Л. 2 об.
9 Письмо К. С. Шварсалона к Д. В. Зиновьеву от 10/22 марта 1891 г. // Там же. Л. 14 об.
10 Письмо К. С. Шварсалона к Д. В. Зиновьеву от 14/16 июля 1893 г. из Венеции // Там же. Л. 16 – 16 об.
11 Письмо Зиновьевой-Аннибал к отцу от 2 сентября 1894 года цитируется по комментариям Н. А. Богомолова и М. Вахтеля при участии Д. О. Солодкой // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 79.
12 Первая попытка диалога была предпринята несколькими неделями раньше (см.: Там же. С. 73 – 76).
13 Вячеслав Иванов в это время находится во Флоренции со своей первой женой, Дарьей Михайловной (урожд. Дмитриевской; 1864—1933). Роман – «Пламенники», начатый Л.Д. еще в начале 1890-х и не законченный до самой смерти.
14 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Е. С. Строгановой и А. Н. Шустовой от 12 октября 1894 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 33. Л. 1 – 2. Впервые напечатано: Богомолов Н. А. Флоренция в судьбе Вячеслава Иванова и его близких // Venok. Studia Slavica Stefan Gasrzonio sexagenario oblate. Stanford, 2012. Part 1. С. 284 - 285. Дуня Строганова отвечала ей: «Лидия Дмитриевна, мне так много бы хотелось вам написать, но жалуюсь на свой ум, еще очень короток. Очень желали бы, чтобы и тот вас любил, которого вы любите, конечно тогда и высшая слава не почем <так!>» (РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 3. Л. 5 об.).
15 В одном из первых писем Зиновьева-Аннибал пишет Иванову: «Вы несказанно одолжили бы нас (со мною мои милые две молоденькие прислуги-друзья), если бы купили лучшего английского чаю, т.к. нам грозит нешуточная беда остаться без этого необходимого напитка»; он пересказывает жене: «Вот причина, почему Л.Д. попала в названный городок, где и живет, как она говорит, в ссылке, с детьми и двумя своими прислугами-подругами, усердно занимаясь вокализами» (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 78, 79).
16 См. в письме О. А. Беляевской к М. М. Замятниной от 4 августа 1893 г.: «У меня к тебе есть просьба: я взяла к себе девочку, очень еще маленькую. Будь добра расскажи об этом дома и еще кому случится. Это сестра моей ученицы, у которой весной умерла мать. Я хочу, чтобы девочка забыла своих родных, считала бы нас своими родными и потому не могу распространяться о ее происхождении и семье. Понимаешь?» (РГБ. Ф. 109. Карт. 12. Ед. хр. 35. Л. 35 об.). Замятнина отвечала (цитирую по черновику): «Представляю себе сколько девочка может внести полноты и смысла в жизнь, надеюсь, что в силу моей склонности жить чужими радостями, и на мою долю кое-что перепадет» // РГБ. Ф. 109. Карт. 19. Ед. хр. 26. Л. 1. Несколько дней спустя сестры начали разыскивать няню для ребенка: «<…> поспроси у Елены и еще где можешь, нет ли солидной женщины, но не старой: ходить за Настей, стирать на нее, убирать ее комнату и вытирать пыль в классе. <…> Жалованья рублей 5, я думаю. Постарайся приискать кого-нб., здесь негде взять» (письмо Ю. Беляевской к М. Замятниной от 10 августа 1893 г. // РГБ. Ф.-109. Карт. 12. Ед. хр. 48. Л. 17).
17 Т.е. в гости к остальным слугам Шварсалонов (из которых нам известны по именам Филипп и Александр).
18 Настя – сестра Дуни; так же звали девочку, удочеренную О. Беляевской.
19 Неустановленное лицо.
20 Неустановленное лицо. Возможно, сестра Шустовой.
21 Алымова София Ильинична – выпускница физико-математического отделения Высших женских (Бестужевских) курсов, приятельница Зиновьевой-Аннибал и сестер Беляевских.
22 Недатированное письмо О. Ф. Никитиной к Е. С. Строгановой и А. Н. Шустовой // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 62. Л. 1 – 1 об.
23 Недатированное письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Е. С. Строгановой и А. Н. Шустовой // РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 33. Л. 7 – 7 об.
24 Вирджиния Боккабадати - преподавательница пения.
25 Т.е. первый муж, К. С. Шварсалон.
26 Владимир Эдуардович Гаген-Торн – помогавший Зиновьевой-Аннибал в юридическом урегулировании расставания со Шварсалоном.
27 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Е. С. Строгановой и А. Н. Шустовой от 4/16 октября 1894 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 33. Л. 3 – 4 об. Впервые напечатано: Богомолов Н. А. Флоренция в судьбе Вячеслава Иванова и его близких // Venok. Studia Slavica Stefan Gasrzonio sexagenario oblate. Stanford, 2012. Part 1. С. 285 - 286. Дуня отвечала ей (выражая, очевидно, общее мнение обеих): «Вы просите дать совет. Если бы и так, как Вы думаете нас оставить здесь, а Сережу взять, это для Веры большое огорчение, она как услышала, когда я читала, что Сережу оставите у себя, у нее слезы навернулись, Вы не поверите, как она скучает без Вас, ни одного дня не пройдет, чтобы она не вспомнила вас и каждый раз на глазах слезы. Мы не хотели вам писать, она за это время даже похудела, мы ее развлекаем как только можем, но она и в игре не забывает и спрашивает, а скоро мама приедет? Мне без нее скучно. Сережа может быть тоже скучает, но его не заметно. Верочку никак нельзя так оставить как Вы думаете, ей непременно надо жить с вами. Может быть и она будет так же верной вам т.е. вашей жизни, как вы думаете будет и Сережа» (письмо от 5 октября // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 3. Л. 3 – 3 об.).
28 Вероятно – Нечаев Владимир Петрович, педагог, эпизодический корреспондент К. С. Шварсалона и Зиновьевой-Аннибал.
29 Неустановленное лицо или неверно прочитанная фамилия.
30 Cascine, парк во Флоренции. Эта же прогулка отражена в дневнике: «Вчера после обеда мы шли домой. Он хотел проводить меня, и у нас внезапно родилась мысль идти в Cascine. Мы взяли коляску и поехали прямо в центр сада. Там мы вышли и пошли. Небо слегка подернулось тучами, солнце сквозило, но как-то матово и ласково. Ничего яркого. Деревья большие, могучие, [как в лесу,] тишина вокруг. Впереди бесконечно длинная, широкая аллея, таинственно пропадающая в неизвестной дали. Под ногами сухие, опавшие листья заглушали шаги. Изредка светлый просвет, охваченный матовыми лучами солнца. Мы шли одни, под руку, и опять мы «слышали» мысли друг друга. Это так странно, так необычайно, что меня начинает охватывать чувство чего-то мистического. Что говорили мы? Всё, бесконечно много и... ничего» (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 107).
31 Дочь Вяч. Иванова от первого брака.
32 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Е. С. Строгановой и А. Н. Шустовой от 18/31 октября 1894 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 33. Л. 5 – 6 об. Впервые напечатано: Богомолов Н. А. Флоренция в судьбе Вячеслава Иванова и его близких // Venok. Studia Slavica Stefan Gasrzonio sexagenario oblate. Stanford, 2012. Part 1. С. 283 - 284. Высокочтимый Н. А. датирует его "31 <сентября> / 10 Окт<ября>"; для того, чтобы согласиться с этой датировкой или постараться оспорить ее, мне нужно пересмотреть рукопись.
33 Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 114.
34 Письмо О. Ф. Никитиной, обращенное одновременно к пятерым адресатам («Дорогие мои Дуня, Анюта, Сережа, Верочка и Костинька кланяюсь я вам и желаю быть здоровыми веселыми»): РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 61. Л. 1 – 2. О работе над текстом стихотворения она упоминает в недатированном письме к Е. Строгановой («Я все не могу написать свои стихи, которые сочинила на даче перед отъездом». – РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 57. Л. 1).

{продолжение следует}
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →