lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: НЕПАЛ. Начало.

      Еще только приближаясь к этому перевалу, преодолевая последние из его ста, что ли, или ста пятидесяти ступенек, я услышал с другой, невидимой пока, стороны, звон колокольчика – и понял, что это значит. Сил едва хватило, чтобы выбраться на площадку, обозначавшую собственно перевал – обнесенную невысокой каменной балюстрадой, с плещущимися по ветру разноцветными флажками: так в Непале украшают любой перепад высот или просто знаменательное место. В ту же секунду, как я, тяжело дыша, выбрался на этот утоптанный пятачок, с другой стороны показались они: два яка с двумя погонщиками. Первым шел серовато-пегий, шерстистый; к нему широкими полосами ткани были приторочены два красных облезлых баллона с газом (почти такие же были в ходу у нас в брянской деревне); за ним следовал черный, с грустными, неожиданно человечьими глазами: его поклажу составляли какие-то неясные тюки. Выбравшись наверх, он прерывисто вздыхал (совсем как я) и смотрел на меня с осторожной кротостью; его лирообразные рога казались не оружием, а какой-то добровольно принятой схимой, парадоксальным символом всепрощения. Животных сопровождали два непальца в национальной одежде; у одного из них за поясом висел здоровенный нож; второй тащил прессованные охапки сена (в этом была высокая справедливость: животные несли на себе человечью поклажу, а человек сам волочил для них пропитание). На мое приветствие они не ответили. Я стоял, опершись о неровный камень ограждения, и вспоминал цепь событий, приведших в один ноябрьский день меня сюда, на четырехкилометровую высоту, в самое сердце долины Лангтанг республики Непал.
      Вернувшись в октябре из Швейцарии, я вскоре с огорчением осознал, что до следующего горного похода может пройти не меньше семи-восьми месяцев: пока любители горнолыжного спорта возбужденно предвкушали наступающий сезон, мне оставалось только тоскливо наблюдать, как итальянские, французские и швейцарские вершины неумолимо заносит снегом. И тут неожиданно – отголоском ли прочитанных книг или услышанных новостей – как-то сама собой возникла мысль о Гималаях. Представление о них было у меня пестрое и поверхностное: «В дни юности мечтал я о Непале» Верлена (пер. Брюсова); Мэллори, фатально теряющий ледоруб; сорок изнемогающих кули, тащащих первый в стране автомобиль через горы; шерпы, яки и йети; телеграмма Хилари в Английское Гималайское общество «не могу, у меня пчелы роятся» - и над всем этим – симпатичная личность дягилевского танцовщика Лисаневича, с унаследованной у патрона прытью притирающего Непал к европейским вкусам (и наоборот). Все это нравилось мне необычайно. С другой стороны, меня исподволь склонял к далекому путешествию дух Н. Н. Минаева, с которым я сильно сроднился за годы работы над свежевыпущенной книгой: «Когда простую жизнь я скукой рассеку / И мне надоедят стихи, дела и лица, - / Я брошу всех и все, поеду в Мексику, / Чтоб телом и душой кой-как расшевелиться». Сперва как бы невзначай я стал собирать сведения о возможных маршрутах горного похода в Гималаях. Оказалось, что основных направлений три: к базовому лагерю Эвереста, вокруг Аннапурны и к озерам Госайкунда. Первый (необыкновенно привлекательный возможностью увидеть высочайшую гору в мире) не слишком мне подходил, поскольку был завязан на местную малую авиацию. Сама по себе не вызывающая у меня никакого энтузиазма, она еще, кроме того, работает по фактической погоде – так что был шанс вместо полноценного, хотя и короткого, похода просто пару дней подряд приезжать поутру в аэропорт, чтобы полюбоваться грустными лицами пилотов, фаталистически пожимающих плечами. Идея Аннапурны была свежее, но, как на грех, месяц назад на ключевую точку трека сошла лавина, похоронив несколько десятков бедолаг: я бы, может быть, и рискнул, но домашние мои (и без того не слишком поощрявшие мои планы) были категорически против. Оставался маршрут к озерам, представляющий собой почти идеальный компромисс между величием замысла и практической возможностью осуществления. Его наивысшая точка – 4610 метров (по европейским меркам совсем неплохо: всего на 200 метров ниже вершины Монблана), проходится он в идеале за пять дней и сулит по пути более чем впечатляющие виды. Чем больше я о нем раздумывал, тем сильнее он мне нравился. Примерно за две недели я составил подробный план путешествия, закупил недостающее снаряжение (о чем ниже), заказал гостиницу в Катманду, договорился о заброске к началу маршрута – и отправился в путь.
      Прямых рейсов из Москвы в Непал не существует (раньше, кажется, были), а пересадочных – великое множество. Из логистически-финансовых соображений я выбрал Катарские авиалинии – с четырехчасовым ожиданием в их озорно рифмующемся порте приписки. Странное отчуждение испытываешь, едучи с тяжеленным рюкзаком в московском метро ноябрьским морозным днем: обычная круговерть отгораживается уже от путешественника невидимым, но плотным слоем. У меня за плечами – тяжелые трекинговые ботинки, спальный мешок и пакет лекарств на все случаи жизни; уже сегодня ночью меня ждет (если все будет по плану) невиданный Индийский океан, горячий воздух из пустыни и шебутная аэропортовская скука – ну и так далее. Метро, аэроэкспресс, упаковка рюкзака в веселенькую пленку (чтоб лямками не зацепился за транспортер) – и вот уже тонколягая катарянка в некрасивой лиловой форме раздает леденцы с неясным вкусом, чтобы подсластить тяготы взлета. Вделанная в спинку предшествующего сиденья карта не работала, но, вращая в памяти глобус, я перебирал пугающие названия стран, кончающиеся на «стан», над которыми мы бешено мчались в кромешной тьме.
      Авиакомпания, лавируя между гостеприимством и ортодоксальностью, исключила из меню свинину и заодно уж говядину (чтоб рукоподать индуистам), но оставила алкоголь («Аллах под крышей не видит», - как говаривал мой бывший шофер-татарин, налегая на ветчину в суматохе корпоративного праздника). Я перевел соседке названия блюд и научил соседа использовать USB-разъем для зарядки телефона: тягловые лошади просвещения бывшими не бывают. Наконец пошли на посадку: море огней, темное пятно океана, сдержанные рукоплескания. В Дохе прилетевшие транзитники подвергаются – невиданное дело – дополнительному досмотру: «ищут сало», - доверительно шепнул товарищ по несчастью. Наконец, нас запускают в здание аэропорта: огромного, гулкого, почти пустынного. Для умаления его гигантских расстояний можно взять полудетскую тележечку для ручной клади; с ней человек сразу становится похожим на бодрого пенсионера с ходунками. Аэропорт в проекции четырехлап: я исследовал лапу B: чуть ли не километровой длины, она равномерно усажена походными мечетями, багажными комнатами, «камерами тишины», т.е. залами ожидания; они бывают мужскими и женскими: в последних стены и двери непрозрачны, чтобы жадный глаз гяура не осквернил чистоты восточной женщины: «лишь узенькую пятку я заметил». В центре аэропорта – скромное столпотворение столовых со скоромным, но без алкоголя; рядом – лавки дьюти-фри, где мученики уразы в чалмах облизываются на стеллажи, уставленные Hennesy. В дальнем лаунже я обнаружил розетку и с прытью робота приник к ней с ноутбуком: почта, блог, редактирование запасливо взятых с собой файлов… время от времени воздух сотрясала арабская речь (мне запомнилось раскатистое слово «копорррия» - что бы это значило?) – огромный аэропорт жил своей жизнью, несмотря на середину ночи: сверкающие огнями самолеты отправлялись в Осаку, Сингапур, Дели, Шанхай; мир был огромен, но доступен; за стеклянными стенами жарко дышала темнота; где-то в бетонных стенах по конвейеру медленно двигался мой рюкзак. Наконец, за час до посадки я спустился к нужному накопителю: на лавках, на полу, на каких-то тряпках спали смуглые, стройные, низкорослые непальцы, количество которых показалось мне неподъемным даже для океанского лайнера, не говоря уже про обычный рейсовый самолет. Вскоре аэропортовская обслуга стала их будить (довольно, на мой взгляд, бесцеремонно) и препровождать к выходу; за ними проследовал и я. Вновь повторилось все как встарь: стюардесса (сестра-близнец предыдущей), кисловатый леденец, успокоительный гул моторов. Над Саудовской Аравией я заснул, в конце Индии проснулся; тем временем взошло солнце, мы стали снижаться; слева в окне, над облаками, возникло ослепительное видение: белая, зубчатая, сплошь заснеженная стена Гималаев – зрелище столь же невероятное, сколь незабываемое. Самолет как-то по особенному притормозил, качнулся – и буквально вплыл в расщелину стены, отъединяющей долину Катманду, пройдя настолько близко к лесистым отрогам, что в подробностях можно было разглядеть прилепившуюся к склону деревушку, нисходящие террасами огороды, цветущие чем-то ядовито-желтым, задравшую морду к небу корову (или это был уже як) и детей, кричащих по-непальски «зима, зима».
      Международный аэропорт Трибхуван, названный в честь короля, умершего при странных обстоятельствах в Цюрихе (искал ли он себе заморской резиденции, где пейзаж напоминал о родине?), представляет собой некрасивый двухэтажный кирпичный барак. По длинному коридору, украшенному грозными, но совершенно непонятными надписями непальской вязью, путешественники гуртом проходят в большой зал, где аборигены сразу становятся в очередь на паспортный контроль, а (немногочисленные) иностранцы тщатся приобрести визу. Благосклонный к туристам Непал раздает их прямо на границе; особенно ловко это выходит, если сперва заполнишь на сайте иммиграционного департамента электронную анкету. Сидящему за стойкой чиновнику в смешной шапочке нужно вручить распечатку этой анкеты, собственную фотографию (которых в путешествии нужно много и которые хорошо бы сделать заранее), сам паспорт, его ксерокопию (они тоже нужны на каждом шагу) и 25 (кажется) долларов; он со всем этим немножко поколдует, попросит расписаться и отправит к следующему столу, где его коллега, залихватски крякнув, всобачит вам в паспорт красивую цветастую визу, накарябав на ней красной ручкой немножко рунических знаков. На этом формальности заканчиваются, но трудности только начинаются. Маленький эскалатор (единственный, насколько я мог заметить, в Непале) привозит вас на первый этаж к пункту досмотра; преддосмотровый зал маленький, а самолетов прилетело как на грех много (собственно, два), поэтому внизу собралась толпа, в которую эскалатор подвозил все новых несчастливцев. Образовалась пробка, механически прессуемая и недалеко бы было до беды, если бы какая-то сострадательная рука не выключила эскалатор, превратив его в безобидную лестницу, немедленно запруженную народом. Прошли досмотр; веселая неурядица подстерегала с багажом: он был анонсирован на конвейере 1, у которого мы стояли жадною толпою, свободы, гения и правды палачи, в то время, как наши рюкзаки и чемоданы сиротливо крутились на конвейере номер два – но и это прошло, как обещал Экклезиаст. Помня по рассказам бывалых путешественников, что за воротами аэропорта начинается совершенная территория команчей, я, еще находясь внутри, поменял небольшую сумму на местные рупии и заказал такси до отеля. Служащий, похожий на Фредди Меркьюри, принял у меня 700 свежеобретенных рупий (примерно 350 руб.) и поманил за собой. Ожидавшие у входа таксисты разочарованно взвыли. Мы проследовали к маленькой белой машинке, в которой я немедленно попытался сесть за руль, забыв, что движение здесь левостороннее. Ошарашенный водитель, аккуратно держась на расстоянии, отвел меня на заднее сиденье и мы покатили в центр.
      Город Катманду воздействует на все человеческие чувства в комплексе, поначалу даже и раня их: слух уязвлен какофонией автомобильных гудков (сигналят все и беспрерывно), зрение ошпарено пестротой руин; обоняние трепещет от нешуточного смрада, пока осязание трясется по шаткой мостовой. Впрочем, человек-подлец быстро привыкает ко всему – и, распавшись на составляющие, картина делается не столь пугающей, а в чем-то даже и живописной; гармонизации впечатления сильно способствуют собаки. Их здесь тысячи: греющихся на солнышке, трусящих по своим делам, чешущихся, купающихся в отбросах, стерегущих у мясных лавок… в основном они представлены двумя типами: рыжий ушастый и черный вислоухий, но бывают и более экзотические варианты. Городская жизнь Катманду гораздо более общинна и соборна, чем в привычных нам социумах. Границы между людьми и занятиями почти стерты: здесь нет тротуаров: машины, мотоциклы, велосипеды, рикши, пешеходы и псы двигаются по одним и тем же узеньким улицам, каждая из которых представляет собой конгломерат лавочек. Предприниматели по-средневековому льнут друг к другу по принципу родства: вот идет квартал, где все торгуют овощами, а вот – уголок горшечников; время от времени на обочине или маленькой площади стоит тележка с фастфудом: печеные орехи или какие-то крендельки. Вообще, любому историку, занимающемуся европейским средневековьем, совершенно необходимо побывать в таких местах: сразу многое становится понятно про то, как была устроена жизнь в подведомственную ему эпоху. Любопытно, что, несмотря на дикую концентрацию людей и чудовищную бедность, здесь на первый взгляд очень мало агрессии и насилия. На каждом углу лежит нищий, выставив свои телесные изъяны; ему постоянно, хоть и понемногу подают; у каждой мясной лавки, ожидая подачки, сидят две-три собаки – и явно делают это с твердой надеждой на удачу. Дорожное движение чудовищно – но аварий не видно, никто друг на друга не кричит – и даже, разъезжаясь на велосипеде с неповоротливым пешеходом, никто не повышает голос. Не знаю, в буддизме тут дело, в воспитании или в чувстве общей беды – но общая незлобивость производит очень сильное и приятное впечатление.
      Тем временем таксист замешкался: нужную улицу он нашел (благо, это – самая большая и относительно цивилизованная улица в городе, упирающаяся одним своим концом в президентский дворец – практически катмандинская Знаменка), а вот отель ему не давался. Жестами он потребовал от меня телефонный номер гостиницы; не без труда сообразив в чем дело (бессонная ночь понятливости мне не прибавила), я предоставил искомое. Набрав номер, он зажурчал по-непальски в трубку; трубка замурлыкала в ответ. Спустя десять минут мы были на месте.
      В колониальной старомодности отеля (хотя Непал никогда не был ничьей колонией) есть что-то неуловимо привлекательное; может быть, благодаря контексту само, например, наличие горячей воды, кажется совершенным чудом для страны, живущей в XV веке (еще в 1950-е годы Лисаневич с трудом отучал обслугу своего отеля набирать воду для готовки из невиданных ранее унитазов: очень уж соблазнительно выглядели «маленькие белые колодцы»). Заселившись и с трудом справившись с ролью сахиба (портье чуть не умер, когда я попытался сам потащить рюкзак в отведенный мне номер), я вышел пройтись по городу: в частности, мне нужно было занести в туристическое агентство денег за завтрашний трансфер к началу похода. Светофоров здесь нет, пешеходов не пропускают, названия улиц и номера домов отсутствуют, уличное освещение не предусмотрено; когда все это осознаешь и примешь во внимание, передвигаться по столице становится не так уж сложно – главное, не стесняться спрашивать и внимательнее смотреть по сторонам. Добравшись до агентства и уладив формальности, я пошел наугад гулять по Тамелю: центральному туристически-торговому району Катманду. Ноги сами собой вывели к старому дворцу и связанному с ним комплексу зданий. Несколько граждан, почуяв поживу, предложили свои услуги в качестве гидов (один все совал какое-то замусоленное удостоверение), но я отказался: у меня был с собой заблаговременно приобретенный путеводитель. Агиографические сцены, связанные с индуистским пантеоном (в Непале буддизм и индуизм сосуществуют), быстро погрузили меня в какую-то метафизическую тоску: злобные кровавые идолы, входящие между собой и с людьми в темные отношения (сплошь «победил» да «оскопил») – сколь безрадостной должна быть духовная жизнь, озаренная таким непроходящим мраком! Фигуры были живописны, деревянная резьба (коей славится катмандинское барокко) затейлива, строения величавы. Больше всего мне понравилась собачка, доедавшая остатки какой-то жертвы у огромного святилища Ганеши (который своей слоноподобностью мне милее своих сотоварищей). Наглядевшись на страсти, я отправился в отель ужинать и спать: предстояло раннее вставание и долгая дорога (и хорошо еще, если не казенный дом).
      В семь утра (по Москве 5:15 – такая тут интересная разница во времени), я стоял, поеживаясь от холода, перед входом в отель; персонал заботливо и тревожно глядел мне вслед. (Выезжая, я оставил ему на хранение пакетик с городской одеждой и ноутбуком, тем самым самонадеянно расписываясь в грядущем возвращении). Спустя несколько минут водитель припаркованного во дворе джипа подошел ко мне с вопросом не я ли – три туриста из России. Я ответил что я один, но размером с трех: он засмеялся и мы подружились. Закинув рюкзак на заднее сиденье, я – теперь уже безошибочно – сел впереди слева и мы покатили в деревню Dhunche.
      До нее всего сто с лишним километров: час-полтора дороги по европейским меркам, но, Боже, что это была за дорога! Каждый раз когда вы видите в новостях (как я прочитал сегодня) что в Непале очередной автобус рухнул в пропасть, погубив несколько десятков пассажиров, остается только удивляться, что это – слава Богу – происходит достаточно редко. Сперва полтора часа мы толкались в пресловутых катмандинских пробках: полуторамиллионный город не имеет ни одной дороги шире двух полос, из-за чего трафик здесь чудовищен даже в сопоставлении с московским. Кроме того, Катманду лежит в долине (некогда бывшей гигантским озером, осушенным Буддой лично), отчего все сгоревшее долго висит в воздухе, смешиваясь с пылью и образуя специфический местный смог. Вырвавшись из города, мы немедленно встали в новую пробку – перед блокпостом. Непал – страна очень милитаризированная, присутствие военных ощущается здесь ежеминутно: на улицах стоят вооруженные патрули, повсюду армейские базы, по улицам ездят всякие смертоносные штуковины. Путь наш лежал в неспокойную область, к границе с Тибетом, так что бдительность нарастала: примерно каждые 10-15 километров машину останавливали военные, проверяя документы шофера и мои; некоторые ощупывали рюкзак, один раз попросили ксерокопию с моего паспорта – ну и я, конечно, не мог им отказать. Часа через два мы свернули с торного шоссе на дорогу, ведущую в Лангтанг: большую долину, где и планировался мой поход. Дорога поднялась в гору и завиляла: шириною в одну полосу, бегущая над несколькосотметровым обрывом, она казалась и была довольно опасной; перед закрытым поворотом тут принято гудеть, чтобы гипотетический встречный затормозил – но несколько раз приходилось разъезжаться буквально в миллиметрах. Было утро воскресенья; в этот день школьные автобусы забирают тех деревенских детей, которым предстоит уезжать на неделю в интернат: в одинаковых аккуратных костюмчиках, со стопками книг в маленьких лапках, они стояли на обочине в ожидании транспорта – грустное и очень трогательное зрелище. Вообще быт деревень, насколько можно было его наблюдать через окно ползущего джипа, чист и патриархален: пашут на яках и на волах, выращивают кукурузу (которая сушится на специальных рамах, закрепленных на крышах домов), морковку и дайкон. На улицах пасутся куры, разгуливают собаки. Одна деревня была продвинутей прочих: в начале и конце ее были положены (явно самодельные) лежачие полицейские, чтоб транзитные машины не разгонялись – и все жители, буквально несколько десятков человек, разобравшись попарно, самозабвенно играли в бадминтон: довольно сюрреалистическая картина, признаться. Большая часть дороги заасфальтирована, хотя и довольно давно; в двух местах на нее ополз оползень, погубив работу непальских дорожных мастеров (а может быть и самих мастеров заодно). Жители подумали-подумали и решили не переделывать – а вдруг опять оползет! – и стали жить так. Два эти участка: километров пятнадцать в общей сложности – джип тащится больше часа; впрочем, для любого, кому случалось проезжать в весеннюю распутицу между деревнями Вздружное и Кукуевка Навлинского р-на Брянской области, в этом занятии не было ничего нового – за исключением неприятно близкой пропасти слева. Ну и, конечно, я предпочел бы сам быть за рулем.
      На последнем блокпосту перед Дунче мне нужно было выправить разрешение на трек. Любой турист, отправляющийся в горный поход (именно поход: у альпинистов свои правила) должен иметь с собой два документа: TIMS и permit. Первое – это такая книжечка с фотографией и паспортными данными индивидуума, где указано, по какому маршруту и в какое время он собирается идти («чтобы было проще опознать ваш труп», - шутят классики), вторая – разрешение на посещение национального парка, где проходит трек. Для большинства маршрутов эти документы нужно делать еще в Катманду, но в субботу соответствующая контора не работала, так что я воспользовался местным ее филиалом (они есть не везде). Два крайне мрачных чиновника за 5000 рупий (это большие деньги) выправили мне верительные грамоты, после чего мне оставалось только достать рюкзак, поблагодарить шофера и распрощаться с ним. Он развернулся и уехал (увозя с собой, как выяснилось, карту Лангтанга, заботливо приобретенную мною накануне). Я прошел несколько шагов, сел на лавочку, достал и собрал трекерные палки, переобулся в походные ботинки, взвалил рюкзак за плечи и, перекрестившись, зашагал по деревне.
      Я намеревался пройти один из классических непальских треков – по долине Лангтанг от деревни Dhunce к священным для индуистов озерам Gosiakunda и дальше, к перевалу Laurebina La, после чего вернуться тем же путем (у этого трека есть разновидности, но я выбрал наиболее компактный вариант). Чистого подъема – всего 2600 метров; в Европе это можно было бы почти без напряжения пройти за два дня, но здесь добавляются два существенных фактора: вещи и высота. На этих популярных маршрутах инфраструктура представлена так называемыми лоджами: примитивными гостиничками, стоящими каждые 3-4 часа пути: в них вы можете рассчитывать на неотапливаемую комнатку с топчаном и незамысловатую пищу. При этом стоит помнить, что в конечной части маршрута лежит и не тает снег, то есть температура ночью может доходить до минус десяти – следовательно, с собой нужно тащить не только спальный мешок, но и изрядный запас теплых вещей, не говоря уже про прочее, что может понадобиться в походе. Большинство туристов (в том числе все организованные группы – а иных тут почти нет) – нанимают из местных жителей так называемых портеров, которые волокут наверх баулы и рюкзаки, так что путешественники, дыша духами и туманами, бегут налегке, пресыщенно посматривая на окрестности. Мне эта идея не нравилась: конечно, мне не было жалко тех 10-15 долларов, которые берет за день носильщик, но как-то это дискредитирует саму идею похода. Ну и, признаться, демократическое воспитание всегда противится во мне любой эксплуатации человека человеком… В общем, идея портера была отвергнута, а рюкзак был собран по принципу максимального облегчения – и все равно вес его приближался к 15-ти килограммам. (Конечно, мысль о том, чтобы присоединиться к организованной группе, мне, убежденному мизантропу, и в голову не приходила).
      Второй принципиальный фактор – высота. При наборе более 2500 метров теоретически возможны проявления горной болезни – штуки неприятной и довольно опасной (особенно если путешествуешь в одиночку и некому, заслышав твои предсмертные хрипы, вызвать санитарный вертолет). Победима она прежде всего плавностью подъема и разумной акклиматизацией; среди главных принципов последней – ночевать ниже максимальной достигнутой за день точки. В условиях Гималаев это значит подниматься в день метров на 500, оставлять вещи в лодже; затем делать небольшую акклиматизационную вылазку вверх метров на 200-300, после чего возвращаться в лодж, ужинать и спать – благо, электричество там обычно отсутствует или расходуется экономно и набор развлечений весьма ограничен. В результате 2600 метров высоты я собирался пройти за четыре дня, но двигаясь, как говорят профессиональные трекеры, пилообразно, чтобы, как говорят они же, не обнял горняк, т.е. избежать – по возможности - опасности горной болезни.

(окончание следует)
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 79 comments