lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - 77

      20 февраля 1916 года в квартире Блока на Офицерской, 57 был посетитель – молодой поэт. Для визита он выбрал не лучшее время (а когда оно было лучшим?): тремя неделями позже нараставшее блоковское раздражение прорвется в не слишком учтивом письме к Ахматовой: «посмотришь, видишь, что, должно быть, очень хорошо пишут, а мне все не нужно, скучно, так что начинаешь думать, что стихов вообще больше писать не надо; следующая стадия – что я стихов не люблю; следующая – что стихи вообще занятие праздное» etc. – впрочем, какие настроения владели им именно в этот день мы не знаем – ни стихотворения, ни записи в дневнике – ничего от этого числа (кроме того, о чем будет сказано ниже) у нас не осталось. Погода была по петербургским меркам не ужасная: минус десять и сильный снег. Очевидно, это могло дать стартовую тему для беседы: метель, тающие хлопья, волглый портфельчик или с чем там ходили мелкие почтовые чиновники. Не полагаясь на свой почерк (и в самом деле малоразборчивый), пришлец, вероятно, у себя на службе изготовил машинописный экземпляр своего короткого лирического шедевра, имея в виду использовать его на манер верительной грамоты. На листочке бумаги красивым шрифтом «Ундервуда» было напечатано:

ГРЁЗНИ ХЛОПЁНЦ.

Зорниочни искриньрдёнцо млодня-пылконь дивичони,
Кровне-устонь-ранцопыхня, щочни-полымьё утрянь.
Девствёнь-лебяжони грудня, чо ладница во пучони

            Колыхонцо…
      Сэрдонь бьёнцо,
            Льёнцо
      Глосня серебрянь.

Злотнястрельний солний всходень туманьглёни фатонь рвёнцо.
Гременьструйня ключни хлодонь с хордонь птахонь заливьёнц.
Небаброньё оболоконь лазурньглянцо клубни гонцо…

            С горизёнтонь
      Звоний звёнтонь,
            Фронтонь
      Воздухню дробёнц.

Солний всходень злотнястрельний с зорниочни дивичони,
Чо хлопёнцу мену зробонь в ночогрёзни аромань!
Гармоньструнний переливонь в соньё льёнцо горячони:

      Зноёнь страстень –
      Чаруньвластень,
            Застень
      Глазнё одурмань.

      Ниже стоял псевдоним автора: Гавреня Попович. А еще ниже – его адрес и мирское имя: Максимилиановский переулок дом № 4 кв 10. Гавриил Петрович Попов.
      Что любопытно – из бесконечного числа возможностей, которыми мог в недоброй памяти 1916-м году воспользоваться молодой поэт, чтобы бросить, фигурально выражаясь, в океан времени бутылку с запиской (которую мы сейчас с вами откупориваем да разворачиваем), сработала самая, вероятно, безнадежная. Если вдуматься – Г. П. Попову достался не просто выигрышный билет, но джек-пот – ибо единственным источником сведений о его происхождении и долитературной биографии служат записи, сделанные после его ухода Блоком на обороте его стихотворения. Вообще из всего превосходно обследованного блоковского архива каких-либо сюрпризов можно ожидать лишь среди небольшого комплекса чужих бумаг, отложившихся в его собрании. Вся его переписка (за редчайшим исключением) выявлена и проаннотирована, дневники и записные книжки (помимо мест, слишком пряных для чопорной советской цензуры) распубликованы etc – но его привычка набрасывать на полях чужого стихотворения конспект будущей рецензии сулит нам, вероятно, еще несколько приятных минут в архивном зале и за письменным столом. Обычно записи этого рода довольно лаконичны («не относятся к искусству», например – о стихах Л. Семилуцкой), так что маргиналии о Гаврене Попове (ныне впервые появляющиеся в печати) до известной степени беспрецедентны. Над текстом стихотворения в правом углу написано: «Был у меня 20 февр<аля> 1916» . Справа на полях сделана пометка: «Мне пришли в голову Хлебников и Розанов. Они могли бы ему помочь в чем-нибудь. Он – искренний, застенчивый, боится «обид». Над ним смеются» . Снизу под текстом: «Жена – полька. Мещанин из Тотьмы, почтово-телегр<афный> чиновник, оконч<ил> 4-х классн<ое> училище, родители - неграмотные. Две идеи: образовать общеславянский язык и приблизить язык к муз<ыке>».
      При кажущемся многообразии сведений, дарованных нам этим неожиданным презентом, большая их часть не сулит возможности дальнейшего расследования. Далекая Тотьма, уездный город вологодской губернии, традиционное место политической ссылки, живое воплощение «медвежьего угла» - парадоксальным образом неплохо описана: местное могучее краеведение добралось до мельчайших подробностей тотемского мироустройства – но даже оно не зафиксировало неграмотного Петра Попова и его супругу, произведших на свет нашего героя. В городе действовали Высшее начальное училище, Реальное училище, Петровская ремесленная школа, Учительская семинария и Духовное училище; вероятно, Попов учился в одном из первых двух упомянутых заведений; в любом случае, никаких следов в пространных летописях Тотьмы он не оставил. Литературная же жизнь городка начала, кажется, запечатлеваться лишь через несколько лет после его отъезда – по крайней мере, местный журнал – гимназический и литературный «Перед жизнью» - стал выходить лишь в 1917 году, когда Попов уже два года как был в столице.
      Первый документ, относящийся к пребыванию Попова в Петрограде – его письмо поэту Борису Богомолову от 25 октября 1915 года:
      «Благодарю Вас! Благодарю за сборники, а главное за чистоту и искренность в них поэзии. Да благословит Вас святой Идеал и на дальнейшие труды Вашей музы.
      Для меня же это внимание – незаслуженная пока награда. Но да видит Бог! впереди пути неисповедимы.
      Одно скажу, что Вы, Борис Дмитриевич, обласкали мою душу.
      И за это Вам большое, русское спасибо».
      Это послание адресат снабдил пометкой: «Гавриил Петрович Попов. Поэт – реформатор стихотворного языка, задавшийся целью объединить все славянские наречия в одно – в области лирики». Можно аккуратно предположить, что познакомились они в тот же день на довольно знаменательном мероприятии: 25 октября в Тенишевском училище проходил вечер литературного общества «Краса». Это быстро увядшее начинание С. Городецкого осталось бы в ряду его иных малопримечательных затей, если бы не одно обстоятельство: на этом вечере, по сути, состоялся дебют и бенефис Есенина, который, аккомпанируя себе на балалайке, исполнял собственные стихотворения. Кроме него, в вечере принимали участие Клюев, Ремизов, Ширяевец и другие. Весьма вероятно, что и Богомолов и Попов, чувствительно неравнодушные к народности в поэзии, были в зрительном зале – неполном, «несмотря на воскресный день», по замечанию хроникера.
      Именно Борису Богомолову – потомку ярославских крестьян, бухгалтеру Госбанка, приятелю Вадима Баяна (организовавшему вместе с ним «турне титанов русской поэзии») и знакомому Северянина, суждено было на недолгие полгода стать конфидентом нашего героя. В пространных путаных письмах, с пропуском букв, прыжками неукротимого пера и мгновенными переходами от гордыни к самоуничижению, Попов двигается логической спиралью вокруг главной своей идеи – поэтической реконструкции праславянского языка:

      «Глубокоуважаемый Борис Дмитриевич!
      Душа моя мрачна…
      Простите меня, я думаю, не имею еще права говорить так с вами откровенно. Рано еще. Но…. такая уж русская натура вешаться на шею. Борис Дмитриевич, неужели нет в жизни идеала? Неужели жизнь стала старыми мехами? Неужели нет выхода молодым силам растущим в душе?
      Борис Дмитриевич! Я в Вашем распоряжении без лести к Вам и без низкого подлизывания я открыто говорю, что Вы меня полонили кристальностью своей души и простотою обращения.
      Простите меня, но будьте коли не другом, товарищем, то ЧЕЛОВЕКОМ – укажите мне новые пути-вехи. Я переживаю кризис души… Мне надоели перепевы… Ведь Пушкина не затмить в описании природы, а Тютчева в философии. – Дайте мне русло живого течения. Я горю… Я три года мучаюсь над чем-то запавшим искрой в мою душу… Не смейтесь надо мною – это целая трагедия в душе. Дайте нового еще не сказанного въяве.
      «Скажи хотя безумства слово. – Над ним задуматься заставь».
      Чудовищные мысли роятся в голове.
      Борис Дмитриевич, почему бы (вспомнился проект Игоря Северянина) не создать Академию поэзии. Научить в ней начинающих чеканке стиха: вернее технике.
      Вы знаете, какая бездна труда владеть рифмой. Боже! Сколько новых ярких талантов Россия дала бы!
      Борис Дмитриевич, я Вас заклинаю – положите первый краеугольный камень на основание ее. Вы можете. Я умоляю во имя будущих поэтов это сделать. Начните во имя идеала. Теперь война. Но она будет не вечно. После войны жизнь пойдет опять по обыденному руслу. Взгляните в будущее.
      А мне разрешите быть при этом пророком на мгновение. Что, по создании Академии могло бы случиться:
      Создавая будущее поколение «новых» поэтов, через века если не меньше могла бы на землю снизойти «Культная любовь». Поколение за поколением стало бы воспитываться по новым вехам. В конце концов образовался бы новый класс людей с поэтическим воспитанием (только идейным, как в школе так и в храмах искусства). Обыденщина, наконец, познала бы, что все лишенное небесного огня есть парии Бога т.е. не в полном смысле слова, а только «земно».
      Явилось бы сознание смотрения на жрецов искусства как на жрецов богов древнего мира, но основанием служили бы Великие люди: Будда, Конфуций, Магомет, Христос и т.д. , основатели религий.
      Наконец возможно даже и о то, что выработался бы у всех людей земли один язык общения (пример – зачатки эсперанто).
      Какие проблемы! Какая Великая Ширь!
      Подумаешь и кончится фантазией. Да и пусть вначале будет фантазия. Но нет для человека невозможного в мире. <…>
      Я признаюсь, что три года не пишу стихов – почему, а потому, что перепевы писать стыдно, а новое – пока недоступно. Но я верю в себя. У меня были проблески новизны. Пусть они ничтожны, пусть они абсурд – но благо и то что были. Я Вам признаюсь. Только ради Бога не смейтесь. Вы не имеете права смеяться пусть смеются другие. Я сознаю, что быть может и смешно, до нелепого смешно, но поймите это были нащупы новых путей, быть может из смешного – случайно явится новое – серьезное.
      Однажды я задумался над изменением суффиксов слов. Корни я оставил, их трогать грешно, преступно – изменял только окончания слов – но с прибавлением каких-либо неопределенных букв. Я прибавлял «енц».
      Вот что получилось.
      Для примера напишу одно стихотворение.

УТРЕНЕНЦО

Струянца вольни аромянца
Златонцем дышонц небосвонц
Реканци в стрнельнях серебрянца
Листонци огненни червонц.

В ржанице скрипень коростенцы
В оврагнах клочни туманца
И на полянцах от росенци
Цветонци гонят слезинца.

Вот козулени в лесовнице
С ветвенций древниц, из травниц
Вотренчают зорненци вопыхинци
Рулальне дробницей словинц.

Повсюдну жизненци трепенца!
Повсюду ласковит привенц!
И дивичины, и хлопенца
Почуи жаренцу в кровенц.

      Смешно и глупо! Не правда ли – но ведь это первые робкие шаги, первые вестники, первые вехи. Это слабый, хрупкий конец нитки – залог для слепого пути к клубку поэзии. Поэзии новой и непонятной для Толпы – доступной только посвященным. Возможно что в будущем, что<бы> понять и ценить поэзию нужна будет воспитательная подготовка.
      Эх, мечты мои, детские чистые
      обрамленные счастья венцом
      Вы стремитесь вперед серебристые
      Овладеть лучезарным венцом.
      Моим бредням одно оправдание что без фантазии поэту жизнь горька.
      Простите меня! Простите как младшего, заблудшего брата и укажите ему истинный путь».

      Очевидно, в ответ на эту исповедь пылкого сердца, Богомолов (в котором лирические прозрения никогда не властвовали над купеческой сметкой) написал Попову что-то нравоучительное, на что тот откликнулся жалобным:

      «Не нужно было бы показывать и читать. Я первому Вам сообщил всю мою душу, всю жизнь свою, мечту, святыню… Мои пробы – дело пока кощунственное, дерзновенное грязными руками прикосновение к «святому святых» настоящей жизненной души. Я сознаю, что поступаю слишком дерзко с тем, что создано веками. Я, другой раз, в ужас прихожу от своих пробных стихов… Но я не могу, не могу!... Меня тянет, я порабощен чем-то анархически-стихийным. Я во власти не то демона, не то светлого ангела-неведомого. Судить о моих пробах теперь, в настоящее время – смешно. Это только бред, лепет беспомощного ребенка. Но дайте ему взрасти. Дайте ему возмужать и он, быть может, превратится со временем в идеально-чистого юношу».

      В этом же письме он упоминает о намерении издать книгу стихов:

      «Вам я сообщил как старшему брату. Молю Вас не осуждайте меня. Не осуждайте и тогда, когда начну я поступать не тактичн<о>. Я пойду напролом. Новых стихов у меня 16 – плюс 12=28. И вот когда указанное число наберется – я выпускаю 1 сборник и только для того, чтоб раздать его толпе.
      Я буду недоедать, недосыпать, пусть и семья моя страдает со мною – но я методично сборник за сборником начну выпускать. О результате я не забочусь – верю он взойдет пышными цветами.
      Пусть мечта моя в желтом плаще, но под ним пышные розы идеала. Язык наш – звон металла – но все языки устарели. Утратили первобытный запах девственности.
      Поверьте мне, если не я так другой «еще неведомый избранник» дерзнет то начать, что начал я. Судить же по робкому началу – судить о красоте Венеры слепцу.
      Быть может я заблуждаюсь, быть может зайду в трясины – но путь держать я буду до конца.
      Скажите мне <сколько> стоили Ваши стихи – издания ARS – это «Слова музыканты – поэт дирижер»
      Мне нравится формат книжки.
      Помните первые шаги Игоря Северянина. Как его ругали, как смеялись!
      А он дерзнул на многое.
      Что будет с тем, кто поковеркает звучный русский стих – «энце». Что будет? Ужас! А как хорошо! Как вольно дышится тому кем искра брошена в солому.
      Простите меня. Простите великодушно.
      Верьте мне!
      Это только первые вехи ЧЕГО-ТО.
      Уважающий Вас в душе
                  Попов».

      Книга, получившее гордое имя «Адотроньё» и подзаголовок «Лиронцы», была отпечатана весной 1916 года; еще не дожидаясь ее выхода, Попов нанес визит Блоку (с которого я начал свое правдивое повествование) и попытался вступить в общество «Медный всадник», в чем не преуспел. Сборник открывался предисловием, подписанным «Юрий Вегов». Нашему герою везло на встречи с интересными людьми: не был исключением и скрывавшийся за этим псевдонимом Иосиф Яковлевич Воронко – «высокий, красивый брюнет», «в прекрасно сшитом студенческом сюртуке», «заикающийся, с нежно-алым, девичьим лицом и густыми черными бровями», «тонный, всегда гладко выбритый» - на тот момент был студентом-юристом, состоя при этом секретарем редакции «Воскресной вечерней газеты» и некоторых других периодических изданий; ждала его блистательная карьера: год спустя он стал комиссаром юстиции и внутренних дел в правительстве Белоруссии, а еще через год – президентом Белорусской республики. В. Нарбут, не без завистливого изумления наблюдавший с сопредельной территории за зенитом его славы, закончил мемуарный очерк о нем запоминающимся финалом: «И вот И. Я. — премьер-министр «демократической» республики. Сон нищего стал явью. Мне неведомы, понятно, политические лавры, пожатые И.Я. со времени февральского переворота, но думаю, что они так же значительны, как и литературная слава Юрия Вегова. Печальная действительность, как гора, родит мышь. Этой мышью, несомненно, является и президент Белорусской республики, «его высокопревосходительство» И. Я. Воронко». До рождения политической мыши еще оставались долгие двенадцать месяцев – и пока будущий президент искренне пытался реконструировать литературную генеалогию нашего героя:
      «Автор «Адотроньё» - не футурист и – слава Богу!...
      Перед нами не кривлянья мудрствующего лукаво, не жажда «бума» и рекламы, нет, - это быть может еще слабый, но заслуживающий безусловного внимания – опыт образования нового междуславянского языка…
      Признание самого поэта – весьма искренне: он нашел, что в современной русской (есть ли такая?) речи для поэтического творчества – слишком мало металла, мало этого сладкострунного звона, которым так заливается «междуславянская» муза Гаврени Поповича.
      В поисках этого металла поэт обратился к составлению нового языка путем оригинального словообразования из корней русского, польского, украинского, белорусского и других славянских языков; он пошел по пути новому, тернистому и тяжелому по своей сложной – филологической работе.
      Конечно, горизонт междуславянского языка – уже, - ограниченнее того назначения, какое имеет, например, - международный язык «эсперанто», но язык нашего поэта гораздо шире и обоснованнее тех идей, - какие несет нам, например, - «народный» поэт Николай Клюев, жонглирующий в узких рамках давно отвергнутых провинциализмов».
      Несмотря на головокружительные задачи и известную смелость исполнения, книга прошла практически незамеченной – только глумливый рецензент «Журнала журналов» обмолвился в большом обзоре литературных новинок под общим названием «Сучки и задоринки»:
      «Гавреня Попович написал книгу «лиронцев» - «Адотроньё».
      Вот отрывок из более замечательных лиронцев Гаврени Поповича:

      Гребенграньё волний злюнчо
      Осребрёнцо бледнолунь.
      Бризни рдёнцо закипуньчо
      Росни скальня в жемчужунь.
      Вихрён бурни визгнигневенц
      Рвёнцо в клочни облочонь;
      Бьёнцо ревон буйнозверенц
      Дробонь пологню ночонь.

      Если принять во внимание, что это – набор самых трафаретных образов: «Гребень граней злых волн осеребрила бледная луна; брызги рдяные закипели, оросив жемчугом скалы; бурный вихрь вертит, рвет в клочья облака» и т.д., то нельзя не охарактеризовать приведенное стихотворение двумя «междуславянскими» словами:
      - Очёнь плохонь!».

      Судя по всему, весной 1916 года его призывают в армию: по крайней мере, несколько его писем этого времени имеют обратный адрес «Адмиралтейская набережная, 4. Чиновнику Попову»: это здание театра, реквизированное военным ведомством под главную почтовую контору: через него проходили все письма, адресованные на фронт. Многие из мобилизованных чиновников почтового ведомства жили прямо там – но, очевидно, выходы в город не возбранялись: по крайней мере, в марте 1916 года состоялось знакомство Попова с еще одной незаурядной личностью. Константин Константинович Владимиров был графолог и мистик; деятельный член теософского общества; рекомендуясь в 1913 году экс-шлиссельбуржцу Н. Морозову, он говорил про себя: «занятый исследованиями в области графологии, а также изучая древние науки, я пришел к некоторым замечательным открытиям». После 1917 года он проследовал торной дорогой и сделался, не порывая с петроградскими мистиками, следователем Петрогубчека, но пока он – просвещенный любитель и покровитель искусств, собиратель автографов, близко стоящий к литературно-художественному обществу «Страда». Знакомство их с Поповым, вероятно, состоялось в марте: в первом, еще весьма официальном, письме наш герой сообщает, что скоро отправляется на фронт; в конце месяца он записывает «эскизет» во владимировском альбоме. Кажется, в эти дни он посещает какие-то мероприятия «Страды» или близкой к ней «Новой студии»; по крайней мере, в майском письме к Владимирову наш герой упоминает имена Клюева, Есенина, Мурашева: все они (особенно последний) находятся в этот момент в активном общении с адресатом:

      «Глубокоуважаемый Константин Константинович!
      Меня надо драть, как сидорову козу. Я признаюсь, что виноват перед Вами как свинья. Простите великодушно. Представьте, перед пасхой я принимался Вам черкнуть вместе с письмом Мурашева – начал и… «врождены нам святые порывы, но свершить ничего не дано»… осталось в стадии «зачатия». – Как доказательство и его прилагаю при сем. Выругали и признали меня – «очень плохим» за мои лиронцы «Журнал журналов» № 18. Но мне как с гуся вода. Я строчу и строчу. Написал перед Пасхой еще Мурашеву – но ответа, по всей вероятности, не получу. Сам виноват. Представьте, выругал в письме я Клюева, слегка тронул Есенина. Мурашев, должно быть, сердит. Пусть. Но он все же парень хороший и я его уважаю. У нас затишье. Ночами лишь слышна то в отдалении, то и поближе канонада. Сидим и наслаждаемся провинциальной природой и воздухом. Я пополнел. Поправился и душевно. Неврастения была у меня в Питере – но здесь как рукой сняло.
      Что нового в Питере? Пишите, не забывайте меня – хотя я и достоин за мою <здесь утрачен фрагмент письма>
      Вскоре выпускаю II выпуск <вымарано слово: вероятно, «лиронцы» смутили военного цензора>. Несладко хотя но зато здорово.
      Мне помнится, что в последнюю встречу – Вы говорили, что дадите обо мне – анализ – еще. Простите – но и разрешите быть нахальным – если у Вас найдется время (только свободное, без урывок от дела) – то будьте добры.
      Привет Мурашову – если встретите.
      Уважающий Вас Гавр. Попов»

      Это майское письмо 1916 года имеет обратный адрес «Действующая Армия – 21 Корпусная Полевая Почтовая Контора» - то есть даже на фронте Попов продолжал работать по своей гражданской почтовой специальности.
      Далее сведения о нем обрываются больше чем на год – но в августе 1917 года он снова в Петрограде: 20-м числом датировано его стихотворение «Ощущения от посещения студии художника Б. И. Анисфельд», знаменующее новый этап в его подходе к языку: от механической трансформации суффиксов он перешел к чистой беспримесной зауми: «В зыбволной дрёмий / Флёргамм вакханью цитрий, / Гармонью струйнца / Звонлюб мурвыщ памурий – / Экзонцо фрёммий». После этого текста, отложившегося в архиве того же Владимирова, мы несколько лет не имеем никакой весточки о нашем герое, пока не встречаем его в ленинградской телефонной книге 1924 года с новым адресом (пр. 25-го Октября – т.е. Невский, 47) и крайне интригующей пометкой: «редактор журнала». В следующих выпусках этого справочника его уже нет и следы его теряются окончательно.

==
      Источники.
А. Архивные: Стихотворение Попова из архива Блока // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 491; письма Попова к Б. Богомолову // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 8; письма Попова к К. Владимирову // РНБ. Ф. 150. Ед. хр. 140; запись Попова в альбоме Владимирова // РНБ. Ф. 150. Ед. хр. 473 (за справку об этом источнике сердечно благодарю Ю. Рыкунину); письма К. Владимирова к Н. Морозову // Архив РАН. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 341.
Б. Печатные: Вдовин В. А. Есенин и литературно-художественное общество «Страда» // Есенин и русская поэзия. Л., 1967. С. 171 – 193; Унковский В. Президент белорусской республики (Очерк петербургской богемы) // Возрождение. 1956. № 56. С. 86 – 92; Эзотерическое масонство в советской России. Документы 1923—1941 гг. Публ. А. Л. Никитина. М., 2005.

Единственное упоминание в интернете книги «Адотроньё» (если не считать отсканированной «Книжной летописи») – в черновом варианте выпущенной нами книги Л. М. Турчинского, украденном из компьютера машинистки.

<1>

СКАЗЕНЬ СЕРЕБРЯНЬ

                  Борису Богомолову

Мченцо тройница лихонце
По зеркальницам полянь,
Буйногневец вихривёнцо
Древень ветни оголянь.

На облучни дид морозёнь,
Шапню сдвинё на бровёнь,
Праве тройницей доброзёнь;
Звезденяньчить бородонь.

На саняньчах, на коврёни,
Очни вдальню устремлянь,
Зимочарница в сребрёни
С лютней вьюгней восседянь.

Гди прокатьня – пухонь снежни
Запороше вси тропни,
Мигня – лесонь в сказнец нежни
Превратёнцо с улыбни.


<2>

Вечорини росни
      Рдянцо.
Косорини косни
      Глянцо.

Травонь ароманьё
      Пряни.
Ветрён цилованьё
      Пьяни.

Трельни соловьёни
      Льёнцо.
Сэрдонь дивичони
      Бьёнцо.


<3>

ОЩУЩЕНИЯ ОТ ПОСЕЩЕНИЯ СТУДИИ ХУДОЖ. Б. И. АНИСФЕЛЬД 20 АВГУСТА 17 ГОДА

В зыбволной дрёмий
Флёргамм вакханью цитрий,
Гармонью струйнца
Звонлюб мурвыщ памурий –
      Экзонцо фрёммий*.
      И льёнцо
            Вьёнцо
Цевньгрехоль певнь, цевньдройльцо минегрань
      Акордоль буйнцо
            Мирсо искань!
Космос крисуаль в зеркальо миньдневья
Конкрань*

--
* Слова: фрёммий, конкрань – не понятны, но чувствительно ощущаемы нутром.


<4>

Гробсоний флёргамм трантролли
      Ткёнцо
Адофдосэрий гармоньо ризний.
Дьявво-сердольо-смердолья тризний
      Рвёнцо
      Хитонь!
      Хитонь Христус!
Дрём – апосуолли.
Огньовых стрельнце громзвоньо
            Певни
Драбёнцо звеньян грезовью пассы
Душострунхардий танц новьё транссы
            Цевни
            Христус –
            Христус-Анци
      Векзлиний солньо!

18/8 17 г.


<5>

ЦЕНТРОВЕНЕРИЙ

Хораллопевий, органиноклавирт
Дэманьо струянц гармолии гимни.
      Безумт звигрянцо
      Сэрдольо замирт!
      Сордольо замирт
      Улыбь искрянцо
      Сбалтартян дымин.

Колоннострельнице гирляндий ризни
Троптролий звездонь среброй чекончо.
      Влеконце вампирьюнь
      Каскадий бризни!
      Каскадий бризни
      Дробенце вальскрьюн
      В дремсине грехончо.

Дремсине грехончо – флёргамм феэрий!
Фейгрёзове танций вибрянц вальпургий!
      Центруй улыбни
      В центровенерий
      Центровенерий
      Пассаже зыбки
      Венчо пурпурий.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 76 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →