lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: Швейцария

      1. В обшитых деревом и пахнущих олифой сенях горного приюта стоял стеллаж, на котором уходящими в даль рядами покоились розовые резиновые тапки. Была полутьма, на кухне гремели кастрюлями. Откашливаясь и извиняясь, я двинулся вперед по длинному коридору; навстречу мне вышел, утирая руки полотенцем, невысокий человек, очень похожий на птицу. «Не подскажете ли, где здесь туннель?», - спросил я по-французски. Он повернул голову набок и нахохлился. «Туннель?», - переспросил человек-птица. «Да, дырка в земле». «Дырка?». «Ну катакомбы». «Катакомбы?». Разговор зашел в тупик. По-русски я мог бы разрабатывать эти метафорические каменоломни до бесконечности, но запасы иностранных слов у меня лимитированы, так что я на всякий случай запустил разговор по второму кругу (время меж тем безжалостно тикало). «А, der Tunnel!», - воскликнул вдруг мой собеседник и показал в окно: в подножия горы, с которой я только что спустился, и в самом деле виднелся незамеченный мною черный полукруг, слегка задрапированный навалившимся сверху облачком. Поблагодарив человека-птицу, я резво поскакал в противоположном направлении: у меня оказалось лишних полчаса и я успевал еще добраться до самого большого альпийского ледника.

      2. К исходу лета у меня наметились две европейские поездки по книгособирательским делам; помня приятный опыт прошлого года, я собирался выстроить маршрут так, чтобы увенчать их короткой швейцарской горной прогулкой. Фортуна оказалась переменчива и обе оказии отложились, если не отменились вовсе; оказываться же от вояжа было обидно, так что, списавшись с высокочтимым i_shmael и обоюдно согласовав даты, я уложил горный рюкзак, купил билеты на красно-белый швейцарский самолетик и отправился в путь.
      3. В каждой поездке для меня самое неприятное время – день отъезда. Инерция обыденного существования ощутимо сопротивляется любому сбою оси; с нарастающей тоской, осыпая себя заслуженными упреками, путешественник прощается с семьей, гладит собаку и вяло бредет в сторону метро, машинально проверяя паспорт-страховку-кредитные карточки. О, тоска расставаний, тщета необретаемой вольности! Для преодоления меланхолии невидимая рука рынка отменила дневной аэроэкспресс; в тревожной толпе Павелецкого вокзала шныряли хищные таксисты, предлагая несбыточное; я с приличествующим фатализмом встал в сторонке и наблюдал за собравшимися, пытаясь угадать, кто из нервических граждан в какую точку мира направляется. Впрочем, вскоре железные ворота, символически перекрывавшие путь на платформу, откатили в сторону и мы поневоле хлынули к поезду, оказавшемуся небрежно замаскированной электричкой: из-под потеков красной краски вылупливалось зеленое безрадостное прошлое, состоявшее в челночных перевозках до Лыткарино (например) и обратно. В самолете неожиданно повезло: оба соседа так и не воплотились, отчего в моем распоряжении оказался ряд из трех сидений. Спросив красного вина (что уже не у всякой авиакомпании можно сделать: наша аполлоническая эпоха бежит дионисийства) и достав корректуру восьмисотстраничного сборника Минаева, я погрузился в сдержанное жуирство: под крылом проплывали почти зеленые леса, моторы ровно гудели, приветливые швейцарские стюардессы трудолюбиво двигались по салону, работа спорилась. Перевалив через горную гряду, пошли на снижение: за окном замелькали нарезанные мелко швейцарские пейзажи, рунически зазмеилась река; самолет проплыл над Женевой и, оставив по правую руку аэропорт, полетел дальше. Я аккуратно оглянулся: каждый был занят своим делом, но несколько изумленных лиц, вглядывающихся в интерактивную карту, где тем временем начался обратный отсчет расстояния, я заметил; под нами, тем временем, из земли вырастал земноводный хребет горы Салев. Наконец, когда я привычно ждал уже от пилота прощального аллахакбара, он спохватился, довольно резко развернул тяжелую махину Airbus’a и плюхнул ее на надежный бетон женевского аэропорта. Миновав непременную суету (рейс слегка опоздал и транзитников выдергивали из нашего маленького стада, словно каких-то античных несчастливцев), я вышел в железнодорожное крыло аэропорта, одержал победу в краткой стычке с билетным автоматом и стал ждать своего поезда. Ничего на свете не устроено так умно, как железные дороги Швейцарии. Приземистые нарядные поезда, на диво слаженное расписание, усатые непреклонные контролеры и щебечущие старушки с портативными собачками; театральный плюш кресел первого класса и простецкий коверкот второго; жестяной лоточек для мусора, который пассажир неизбежно произведет по пути; трехъязычные объявления; смолотое в пыль мыло в рукомойнике… не успел я все это с приязнью вспомнить, как маршрут мой уже закончился.
      4. На следующий день пошли в горы. Неумолимый прогноз обещал проливные дожди по всей Швейцарии, оставив в утешение лишь маленький оазис в дальней части кантона Valais: туда-то мы и собрались с высокочтимым i_shmael и высокочтимой mbla, накануне прибывшей из Парижа. За несколько лет коротких, но регулярных поездок сюда я успел обзавестись блаженными воспоминаниями, так что ни один из окрестных топонимов не оставлял меня равнодушным; свернули на Симплон и Сен-Бернар, проехали Мартиньи – и вскоре одна из боковых дорожек, запетляв, вывела нас к точке начала маршрута. Блеклое осеннее небо, затянутое тонкорунными облаками (метеоцентр Швейцарии настрого запретил им матереть до состояния туч) прекрасно оттеняло элегические краски тверди: зеленеющие луга сменялись благородной рыжиной отрогов, по которым тут и там виднелись купы начинающих уже желтеть лиственниц; противоположный склон долины венчали кристаллические зазубрины заснеженных вершин. i_shmael, знающий по имени каждый холм в окрестностях, провел краткую перекличку гор в пределах видимости (что-то похожее было у Тургенева: «Хорошо, — промолвила Юнгфрау — Однако довольно мы с тобой поболтали, старик. Пора вздремнуть» и т.д.) и мы отправились в путь. Маршрут начинается с неспешной прогулки по лесу с небольшим, совершенно пенсионерским подъемом – и только гуляющий аккуратно утверждается в мысли, что так сам собой и наберется обещанный километр высоты, как вдруг справа открывается полуовраг-полупромоина (как сказал бы эпиграмматист позапрошлого века), который положено штурмовать. Стоически карабкаясь вверх, я думал о философском смысле горного туризма. Конечно, он религиозен, - думал я. – Бренная изнемогающая плоть подобно Христофору-псеглавцу, переносящему младенца-Христа через реку, влечет в горнии человеческую душу-христианку (по уверению Тертуллиана). С другой стороны, - думал я, ритмически работая трекинговыми палками (i_shmael их порицает, mbla использует только на спуске, а я очень люблю и в горах из рук не выпускаю), - развивая это сопоставление неприятно думать, что любой спуск с горы и возвращение в мир есть метафора низвержения в преисподнюю. Само блаженное изнеможение, - продолжал я думать (тем временем мы вышли на хребет), которое мы испытываем, поднявшись до самой высокой точки маршрута, - не есть ли предвестие той неизмеримо большей награды, которую в будущем получит наша душа, если мы, конечно, не начудим чего-нибудь настолько безобразного, что будем ее, награды, лишены? Лиственничный пояс остался далеко внизу: кругом, куда хватало глаз, виднелись каменистые склоны, поросшие бархатистой травой, цвет которой менялся от почти рыжего до густо коричневого; проплывающие облака (к полудню развиднелось) бросали то здесь, то там мягкие быстро плывущие тени, отчего вся картина находилась в постоянном живом движении. Впереди близ тропы виднелся каменный зооморфный обломок, который мы издали приняли за памятник овечке (благо, прототипы паслись поодаль в преизобилии), но, посовещавшись, решили, что это все же собачка, воющая от избытка чувств на луну. Правая сторона долины была мир и спокойствие: на противоположной громоздились ледовитые скалы, и в черных отрогах покоился окруженный осыпями ледник. Над нашим плато возвышалась горка с красивым зооморфным именем «Круглый клюв»; по каменистому хребту (трава здесь отступает вослед деревьям) пошли к нему; из открывшейся долины подул ветер, что не помешало нам раскинуть на вершине маленький походный бивуак и воздать должное припасенным яствам. Обратно спустились другой дорогой: видели зайца, сосну в удушающих объятиях лиственницы (которые не были бы заметны, если бы не предательская осенняя желтизна агрессора) и поля краснеющего черничника, в котором время от времени , совсем нечасто, но находилась незамеченная птицами, подсушенная солнцем, упоительно вкусная ягодка.
      5. На другой день выехали в шесть утра: путь предстоял неблизкий, а над нашим расписанием неумолимо возвышался вечерний поезд высокочтимой mbla. В качестве посланца гипербореи c двумя добавочными часами сна в анамнезе я был пущен за руль и с удовольствием погнал послушливый автомобиль в швейцарскую цивилизованную тьму. Начальная часть дороги была хорошо знакома: справа плескалось невидимое озеро, по сторонам стояли подразумеваемые горы; за Лозанной вдруг бледно-серый рассвет высветил контуры окружающего пейзажа, который, минуту помедлив, проявился, зарозовев. Повинуясь невнятным распоряжениям маршрутной книжки, мы довольно долго разыскивали искомую стоянку, плутая по узеньким горным дорожкам, но наконец, приехали. Тропа была неразмеченной (что бывает нечасто); центральным пунктом маршрута был штурм 250-метрового довольно крутого травянистого склона: типичное «озеро, стоявшее отвесно», но в европейском сухопутном варианте. Тропинка, вившаяся по гребню, привела к каменистому подножью небольшой горы, которая, после совсем уже незначительного подъема, явила небольшую свою плоскую вершинку; с нее открылись незабываемые виды на гряду самых высоких швейцарских гор: под необычным ракурсом в даль уходили знаменитые четырехтысячники: плечистый Weisshorn, мрачно изысканный Dent Blanche и вдалеке – самая красивая из виденных въяве гор – ребристый конус Маттерхорна, который я, привыкнув наблюдать его в сравнительной близи, никогда бы не признал с этой точки. На обратном пути разговор поневоле зашел о русской литературной Швейцарии: мы ехали мимо Bex, где мрачный одноногий Лозина-Лозинский, загнавший ненадолго внутрь свою непобеждаемую ипохондрию, ждал, когда привезут ему заказанный протез, чтобы продолжить прогулки по горам; проезжали Лозанну, где на еврейском кладбище похоронен несчастный бродяга Савва Затон; подъезжали к Женеве, где безжалостные строители закатали (по всей видимости) в асфальт Villa Java – чудесный двухэтажный домик с садом, где провели лучшие годы Вячеслав Иванов и Зиновьева-Аннибал… собственно, русско-швейцарских литературных имен (за пределами «Родной речи», крепко обследованной прозаиком Ш.) не десятки, а сотни… но тем временем мы уже приехали.
      6. На следующий день мне предстоял одиночный поход, отягощенный обстоятельствами: вся страна по-прежнему находилась во власти проливных дождей, а непоздним вечером у меня было намечено возвращение в любезное отечество. Человека разумного (не в антропологическом, а в бытовом смысле) это подвигло бы к неторопливой прогулке по столичным музеям: я же, посидев над картами и расписанием, создал план-шедевр, включающий в себя восемь (не считая самолета) транспортов и приводящий в своей центральной точке на берег крупнейшего в Альпах ледника: Aletschgletscher. В половине седьмого утра, оставив чемодан в камере хранения и скормив билетному автомату маленькое состояние в обмен на жалкий клочок бумаги, я влез в поезд, идущий до города Бриг на границе Валийских и Бернских Альп. Ехать было два с лишним часа, за окном плескались дождь и туман; ауспиции были неблагонадежны. В этих случаях ничего так не успокаивает, как историко-литературное рукоделье, способное сообщить смысл любому ожиданию; я извлек из рюкзака корректуру, карандашик и погрузился в чтение. В Бриге у меня было полчаса до отправления кукушки – местного высокогорного поезда. Под моросящим дождем я прошелся по открыточному, со всех сторон окруженному горами, городку, купил печеных каштанов у цыгана-разносчика, пронаблюдал за фешенебельным отправлением надменнейшего «Glacier Express» (мысленно занеся поездку на нем в список дел на 2040-й год: чтобы по возрасту соответствовать большинству пассажиров). В нашем простецком поезде, который точно по расписанию отправился в путь, у меня случился конфуз: оказывается, вагоны здесь не изначально приписаны к 1-му или 2-му классу, а разделены внутри перегородочкой; я же случайно забрел не по чину, так что был немедленно извергнут бдительным проводником (опыт смирения, как известно, идет на пользу душе). В деревне Fiesch, чья фонетическая рыбистость обернулась усилившимся дождем, я без труда нашел подъемник, отправляющийся раз в полчаса на высоту 2200 метров. Было немноголюдно: сначала я ждал кабинку один, но потом ко мне присоединилась троица немецкоязычных пенсионеров. Прошли минуты; служащий в красной тужурке вошел в кабинку, перебрал кнопочки на приборной панели (действуя, кажется, больше по вдохновению, чем по инструкции) и мы мягко взмыли в молочный туман. На конечной станции подъемника те, кто помалодушнее (или просто живет в этой деревне) могут остаться; мы же с пенсионерами перешли по наклонному коридору в другое крыло, откуда отправляется еще одна канатная дорога – на этот раз на самый конец географии, на гору Eggishorn. Высадившись в конечной точке, мы оказались в сердце облака: я подошел к смотровой площадке, всем своим видом опровергавшей собственное имя: с нее не только не было видно ровным счетом ничего, но и сами ее края терялись в тумане (внизу, абсолютно невидимый, жил ледник: оттуда тянуло холодом и чувством присутствия чего-то огромного). Здесь наши с пенсионерами пути разошлись: они отправились заливать горе вином в случившийся поблизости кабак, я же, провидев во мгле любезную желтую табличку с указателем, собрал трекинговые палки, вскинул на плечи рюкзак и запрыгал вниз по мокрым валунам. Размеченная тропа была видна ровно настолько, чтобы не пропустить следующую метку – и то пару раз я терял ее из вида и вынужден был возвращаться на несколько шагов, вертя головой, как собака после купания. Высота здесь почти три тысячи метров; я, признаться, ожидал увидеть снег, так что дождем и туманом был скорее обрадован. Примерно на 2800 туман сделался полупрозрачен – и сквозь его клочковатую толщу вдруг видно стало то, за чем я сюда приехал: исполинский, прочерченный двумя параллельными полосами язык ледника, грузно лежащий в каменном ущелье. В запасе у меня было два с половиной часа: если бы я не успел на кабинку, идущую вниз в 15:00, то опоздал бы на кукушку в 15:56, не пересел бы в Бриге на женевский скорый в 16:53 – и самолет улетел бы без меня (как выяснилось – нет, рейс задержали). Поэтому маршрут был предварительно выверен по литературе до минуты: спуск к озеру, спринт к самому телу ледника и т.д. Но тут я заблудился.
      7. Тропинка, сложенная из каменных плит, привела меня к неработающему лыжному подъемнику; от него вниз шла широкая джипоезжая тропа. Я сунулся вниз по ней, но она отворачивала в ненужную мне сторону – вправо, а ледник оставался сильно левее. Подойдя к каменной круче у левой ее обочины, я посмотрел вниз: тропа с моей разметкой беззаботно вилась семидесятью метрами ниже. Решив, что я проскочил поворот, я вернулся вверх: поскольку я успел уже довольно ощутимо спуститься, упражнение это радости мне не принесло, а позже не принесло и толку: поворота не было. Я прикинул, что можно было бы, упираясь палками, попробовать спуститься к тропе прямо по осыпи, но тут из тумана соткался призрак высокочтимого i_shmael со словами: «очень не советую, крайне нездоровое занятие». Стушевавшись, я двинулся вниз по широкой тропе и, метров триста спустя, обрел, наконец, нужный (и едва заметный) поворот. Тем временем почти развиднелось. Исполинский ледник мирно лежал вдалеке, на пути к нему виднелось темно-синее озеро Märjelensee; мир был безлюден и был бы прекрасен, если бы не время. На пути то и дело попадались тревожащие указатели на обратный путь; на последнем из них значилось полтора часа: я успевал бы в обрез, если бы не удалось найти короткую тропинку от нижнего озера. Все же искушение пересилило: утешая себя, что опоздание будет не фатальным, я ринулся вниз по тропе к озеру и уже через полчаса довольно интенсивного движения оказался на его берегах. Здесь путеводители обещали мне одну хитрую штуку: за какой-то надобностью в горах много лет назад был прокопан почти трехкилометровый пешеходный туннель: если воспользоваться им, можно было бы пройти под горой и выйти на короткую дорогу к подъемнику. Став на небольшой взгорок перед озером, я стал оглядываться по сторонам: туннеля не было. На указателе значилось полтора десятка направлений – в том числе и искомое с удручающим трехчасовым прогнозом: все, кроме треклятого туннеля. Неподалеку стоял приют, от которого аппетитно пахло чем-то еще не пригоревшим, но уже не жареным. Я постучал. Мне не ответили. Дальше произошла сцена, описанная в первой главе: пять минут спустя я уже бежал что было сил к тому месту, где тропа подводит вплотную к телу ледника. Описать это трудно: припорошенный коричневатой пылью, с белым исподом, голубоватый на излом, он был вне времени (что понятно), но при этом он сам по себе был временем. Похожий на застывшую реку (что тоже понятно) он одновременно и был рекой. Там можно было стоять довольно долго: в полной тишине, в клоках облаков, в полном безлюдии, подбирая силлогизмы к открывающемуся зрелищу – но внутренний брегет неумолимо звал под землю. Трехкилометровый тоннель оказался довольно странной и мрачной штукой: освещенный редкими лампочками, с лужами на полу, сначала он не ощущается таким большим – и сакраментальный свет в его конце кажется буквально в нескольких шагах. Но по мере движения по нему выход загадочным образом не приближается, а продолжает светить сквозь марево примерно на том же расстоянии. Чтобы скрасить себе дорогу я попытался ухать совой (эхо исправно подхватило), петь веселую песенку, трусить трусцой, светить себе фонариком – но все равно дорога заняла двадцать пять не самых приятных минут. На поверхности меня ждал усилившийся дождь – и широченная тропа, исправно приведшая меня к нужной станции подъемника. Обратная дорога прошла непримечательно, если не считать короткой беседы с солдатом швейцарской армии, ждавшим, как и я, местного поезда: с третьей фразы выявив во мне потенциального противника, он вспомнил лекцию политрука о международном положении и удвоил бдительность. Пришлось вместо легкой, но в перспективе небесполезной болтовни о военных базах вычитывать корректуру. Продолжал я это делать и в самолете, а когда погасили свет – раскрыл ноутбук и стал разбирать архивные выписки. Проснувшаяся соседка попросила выпустить ее по неотложной надобности, а возвращаясь, сказала: «вы один такой во всем самолете, все остальные спят». Я хотел было ответить ей хлебниковской шуткой, что я один такой не просто в самолете, а во всех самолетах, ныне находящихся в воздухе, но решил, что это будет нескромно – и просто промолчал.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments