lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ. Москва – Agay.

      1. Зимой лавина срезала край скалы там, где была проложена тропа, так что осталась голая осыпь крайне ненадежного вида: мелкий щебень, похожая на вулканический пепел черная глина, редкие выходы твердой изъязвленной породы. Чуть ниже гребня начинался длинный и широкий язык просевшего волглого снега: в этих местах он по странной геологической прихоти имеет ярко-розовый оттенок, как будто его обрызгали марганцовкой или хранили на нем, например, клубнику. Сзади из цветущей долины насмешливо посвистывали сурки, вдалеке в разреженном горном воздухе барражировало что-то недобро-врановое; солнце садилось. Я остановился и задумался: передо мной был заключительный отрезок четырехчасового довольно утомительного маршрута: оставалось спуститься на двести метров к озеру и разлогом вдоль ручья пройти к приюту. Возвращаться назад означало потерять три с лишним часа и часть пути проделать в кромешной тьме. Кроме того, я обещал семье выйти на связь не позднее восьми, а ближайший пункт, где ловилась мобильная сеть, был в двадцати километрах к югу. Предстояло нисхождение (термин Вяч. Иванова) на тридцать метров по осыпающемуся склону, а потом проход по снежнику в самом узком месте, где виднелись следы моих предшественников или снежного человека. Медленно, боком, как пожилой спайдермен, разбитый болезнью Паркинсона, я стал спускаться с гребня, упираясь палками в податливый грунт и стараясь не смотреть вниз («бездна внизу, бездна вверху», как говаривал в похожих случаях Мережковский). В какой-то момент случилось неизбежное: камень, казавшийся незыблемым, подался и поехал вниз, нога соскользнула; опорная палка стала выгибаться (я даже не знал, что они это умеют). Не скажу, что вся жизнь прошла перед моими глазами, но последние несколько дней – точно.
      2. Мы выехали из дома поездом «Москва – Ницца» - младшим своевольным братом титулованного «Норд-Экспресса», чья славная эпоха закончилась буквально в эти дни ровно сто лет назад. Нынешний немного поменял маршрут по сравнению с классическим «Петербург – Париж», сделался длиннее, слегка ускорился (ровно двое суток) и лишился технологической пересадки: раньше пассажирам нужно было прошествовать из состава в состав, а ныне достаточно лишь немного повисеть на исполинских домкратах в Бресте. Некоторые из деревьев-великанов, обставших польско-немецкий участок железной дороги, наверняка помнят кремовые (один из внимательных пассажиров называл их «карими») вагоны столетней давности… впрочем, помнят они и много чего еще: до 1914-го года одна из остановок называлась «Освенцим». Путешествие на удивление неутомительно, хоть поезд и полон: после Варшавы, минуемой глубокой ночью, он начинает забирать к югу; утром вокруг расстилается рачительная Чехия, сплошь возделанная заботливым пейзанином. Насыпи засажены маками; рельсы порой образовывают столь выпуклый изгиб (как сказал бы бедный В. Гофман), что из окна видны последние вагоны нашего состава – и среди них серенький (оранжевый с испода) вагон-ресторан, где польские повара деятельно рекомендуют живительные напитки местного производства. У самой железной дороги теснятся избушки, наделы, огородики: в нескольких метрах от рельсов бродят несушки и пасется (не дикий ли?) кролик. К обеду проезжаем Вену (где, увы, стоим ничтожные четыре минуты, так что нельзя даже выйти из вагона), зато к вечеру прибываем в Инсбрук, где остаемся на добрых полтора часа: можно пройтись по городу. Впрочем, привокзальные кварталы большинства европейских городов одинаково несимпатичны, так что прогулка впрок не идет, если не считать изловленного интернета и доставленных им вестей с родины. На каждом участке пути к поезду подсоединяют новый тепловоз со своим характером: поляк любит резко притормаживать (средневековый бытописатель экстраполировал бы; я не стану); чех плавно крадется на своем изъеденном временем локомотиве; в Инсбруке к одному австрийскому ярко-красному тепловозу пришел на помощь второй: впереди был подъем на перевал Бреннеро. Одышливо вскарабкавшись на него, тепловозы (или один из них устало побрел за новой порцией седоков?) пустились вскачь: в сгустившейся тьме поезд мчался по чувствительно извилистой колее, подскакивая на стыках и закладывая виражи; проводница посоветовала закрепить чашки (из памяти всплыл забытый термин «принайтовить»). Мимо пролетали скупо освещенные станции, отдельные железнодорожные огоньки, какие-то призрачные тени; старик стрелочник прислушался к грохоту колес и задумчиво сказал своему сенбернару «о-хо-хо, не было б нам работенки этой ночью, Джим». Наконец все улеглось – путь выровнялся, поезд замедлил ход – и сквозь надвигающийся сон полилась музыка итальянской вокзальной речи – около двух часов ночи мы прибыли в Верону. Остаток ночи поезд крадется мимо Милана, каких-то безымянных полустанков – и от Генуи поворачивает вдоль моря, по дороге, которую мы проезжали, наверное, раз двадцать, но всегда только на машине. Виноградники, черепица, Сан-Ремо, зреющие лимоны, Ментон – с каждым узнаванием все больше не хватает запахов и осязания: поезд закупорен наглухо и кондиционеры гонят один и тот же воздух что в Вязьме, что в Монако. Наконец, слегка пошатываясь от твердой почвы под ногами, мы выбрались на вокзал Ниццы, погрузились в заранее сговоренный «Пежо» и двинулись ровно в том же направлении, откуда только что приехали: на север Италии.
      3. Десять лет назад, впервые быв во Флоренции, мы с NN в один из вечеров пошли гулять и, постепенно удаляясь от многолюдного центра, пришли к страннейшей и милейшей из флорентийских улиц: узкая, мощеная старинной брусчаткой и сплошь поросшая муравой (машины строжайше воспрещены), она поднимается круто вверх и выходит чуть правее Piazzale Michelangelo; очарования ей добавляет имя: Собачий переулок. В этот раз, проглядывая череду здешних гостиниц, мы обратили внимание на одну, находящуюся по соседству: вскоре выяснилось, что расположена она в особняке XVI века, содержат ее монахини, а славна она среди прочего своим исполинским садом: сочетание более чем притягательное. Действительность не подкачала: внушительный забор, тянущийся чуть не на километр, прерывается серьезными воротами. Нужно деликатно позвонить в домофон, чтобы они распахнулись, явив взору засыпанный гравием дворик, мрачную громаду особняка и пышнотелую растительность; из окон второго этажа выглядывает монахиня в облачении. Чувствуя себя героем фильма, снятого кем-нибудь с фамилией на «ини», я аккуратно заехал во двор, стараясь потише шуршать шинами. Короткий межконфессиональный диалог завершился вселением; наскоро расположившись, мы собрались спуститься в город. Монахиня за стойкой регистрации (зрелище само по себе довольно сюрреалистичное) поинтересовалась на чистейшем итальянском, надобно ли ей откатить ворота, чтобы мы смогли выехать. Мы аккуратно запротестовали. «А, a piedi», - понимающе кивнула она. (Только час спустя я понял, что у меня был единственный в жизни случай блеснуть русской бурсацкой шуткой «per pedes apostolorum») - и мы a piedi отправились во Флоренцию.
      4. В мире путешественников есть установившиеся стандарты для посещений разных городов (об этом подробно говорится в «Райских новостях» Лоджа): так, прибывший, например, в Петербург на один день, идет в Эрмитаж, на два – добавляет еще Русский музей (в промежутке же любуется разводом опостылевших друг другу мостов), а уж поселившийся там на неделю не минует и Гатчины. Похожий стандарт есть и для Флоренции – но мы, по счастью, здесь не впервые, так что можем им пренебречь – и, полюбовавшись на городских охраняемых котов и их будки с архитектурными излишествами, растворяемся в пейзаже: идем в самую затрапезную на свете таверну, где пьем вино, едим пиццу и впиваемся взорами в телеэкран: там как раз синенькие играют с желтенькими: важный, ответственный матч. К моменту, когда одни из них победили, мы чувствовали себя почти аборигенами: оставалось быстро пройтись по набережной Арно и отправиться по Собачьему переулку в свои католические свояси. Утренняя прогулка по саду сделалась неизбежно завистливой: приговаривая про себя «еще б оно так не цвело в таком-то климате» я бродил вдоль тучных и затейливых клумб, проклиная зону рискованного земледелия: так деревенский гармонист чувствовал бы себя в консерватории. Из тысяч растений, населявших этот парадиз, скучнее, чем у меня, были только хосты – но уж на них мой взгляд отдохнул: блаженные поляны моих развесистых любимцев мысленно махали слегка заснеженными листьями из далекой гипербореи. Мрачно мы собрали чемоданы, задумчиво попрощались с дежурной монахиней (остальные пели ангельскими голосами где-то в отдалении) и сурово отправились в Равенну.
      5. Редкий из итальянских городов монополизирован для нашего взгляда одним поэтом – но Равенна, лежавшая вне русских экскурсионных троп - город совершенно блоковский. 10 мая (сто пять лет назад) он туда приехал и в тот же день запасливо записал на будущее рифму:

Все, что      , все, что бренно
Я забывал
средь твоих, Равенна

(его стихи часто рождаются с похожей записи: рифмопара и маленький хвостик рядом. Вошел ли этот черновик в современное собрание? Я списывал с рукописи в Пушкинском доме). На другой день он делает лаконичную запись «Chianti и пр.»; вокруг – рассуждения про равеннских девушек и упоминание о том, что итальянцы не остаются безучастными к красоте его спутницы – ну еще бы! Из этой даже не стено- , а какой-то умственной кардиограммы рождается его шедевр – «Все, что минутно, все, что бренно» - могущий, среди прочего, служить исчерпывающим путеводителем по здешним древностям. Непотускневшие мозаики выглядят для нынешнего взгляда артефактами внеземной цивилизации: очень красивые, избыточно подробные, они кодируют неизвестную информацию непонятным способом. По кругу базилики расположены в ряд четырнадцать человек – вероятно, пророки. Один из них кормит трех пышнохвостых собачек (или острозубых овечек). Одна ест с руки, вторая лежит и смотрит на него преданно, третья осуждающе глядит на вторую. Вокруг растут пучки из трех красных цветков. В левой руке кормилец держит перетянутый свиток. Одежда его изукрашена какими-то штучками с завитушками. И это не набросок карандашом, это чудовищно трудоемкая техника – в картине не должно быть ничего случайного, но что все это значит? Я только что описал примерно одну тысячную часть изображений одного из зданий – то, что мой настроенный на собачек (хотя бы и предположительных) фотоаппарат выхватил из полутьмы под сводом храма. (Кстати сказать, создатели мозаик либо рассчитывали на публику сильно востроглазее нас либо уж прямо, не обинуясь, вообще не предназначали ее для человеческих взоров: сколько-нибудь тонкие подробности без помощи техники увидеть мудрено). Собственно говоря, в их картине мира одним более-менее связным текстом становится и архитектура снаружи, и росписи внутри, и (вероятно) биография насельника саркофага, и окружающий строение пейзаж. Последняя часть, естественно, пострадала от времени сильнее всего (хотя мы проходили под платаном, явно помнившим Блока), за исключением одного памятника – мавзолея Теодориха – он, как и в прежние времена, стоит среди чистого поля: наш меркантильный век прибавил к нему только будку для изъятия скромной мзды. Многоугольный и какой-то негуманоидный мавзолей (космическая ракета, окаменевшая на старте?), венчаемый исполинской мраморной плитой, стоит в небольшой низине: саркофаг, долженствовавший содержать останки главного героя, давно пуст. Когда его сооружали полторы тысячи лет назад, у чудотворных строителей не было инструмента, способного поднять мраморную глыбу на такую высоту – поэтому они засыпали его по маковку землей, водрузили навершие, а потом землю убрали. Получилось неплохо, но с годами чудовищная тяжесть вдавила все сооружение в землю (какая-то иллюстрация к словарной статье «тщета всего земного»). Потом, уже практически в наши дни, пришли реставраторы и обратно откопали его из земли – и результат этого противоборства мы можем наблюдать ныне. Поглощенные размышлениями, мы отправились в Венецию.
      6. По воле случая и по служебной надобности (уже несколько лет мы с соавтором работаем над составлением обширной антологии стихов о Светлейшей) я знаком с большей частью русских путевых заметок и путеводителей о Венеции: должен признать с огорчением, что лучший из них – сочиненный Е. Деготь и изданный «Афишей» много лет назад. Несмотря на общую (порой невыносимую) развязность тона и звучащий рефрен «вас, дураков, сюда никогда в жизни не пустят, а у меня, между прочим, собственный ключ», польза его неоспорима, а рекомендации, как правило, точны: и только увидев въяве большую часть соблазнительно описанных в нем красот, можно не гнаться более за преодолением своего несовершенства, а перенастроить оптику на максимальный zoom и меланхолично пересматривать мелочи и детали. Ни в первый, ни во второй раз не отметишь в толпе четвероногих пассажиров Ноя на картине Якопо Бассано жирафа, а только в третий разглядишь, что что-то не так – а он у него без пятен: единственный, вероятно, среди козочек и собачек, нарисованный не с натуры, а по монохромной гравюре (интернет, кстати, знает только тот вариант, что в Прадо, а там жирафа нет вовсе). Похожее открытие ждало нас и в географической сфере: по пути с открыточного Бурано мы оказались на Mazzorbo – предпоследнем из обитаемых островов лагуны, где мы никогда не были. Он оказался хорош своей итальянской обыденностью (огороды, руины, виллы), лишь немного озаренной венецианской сумасшедшинкой: палисадник одного из домов был превращен в мультисобачий вольер, где стояли, лежали, прогуливались штук восемь совершенно одинаковых молчаливых псов, похожих на компактных волков. Притулившаяся на дальней оконечности мрачная церковь Св. Екатерины (XIII в.) была закрыта; на обычной венецианской табличке с перечислением расписывавших ее художников не было ни одного знакомого имени. Мы обошли остров полностью по периметру – и уехали на ближайшем вапоретто.
      7. Я пишу эти строки в маленькой французской деревне на берегу моря: мы перебрались сюда из Италии несколько дней назад. На второй день я отправился в давно задуманный горный поход – вернее сказать, в прошлом или позапрошлом году я уже выходил на этот маршрут, но был согнан внезапно разразившейся грозой. Сцена, с которой я начал свое правдивое повествование, относится к его финальному этапу – и сейчас я, пожалуй, оставлю своего лирического героя на этом склоне еще на несколько дней – пока не выдастся оказии заполнить видное невооруженным глазом зияние в рассказе.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 75 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →