lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЗАПИСКИ КОММЕНТАТОРА: «И душа не могла / Просиять из-под пепла…»

      Воззвание ко всем людям доброй воли о заполнении дезидерат минаевского комментария принесло дивные плоды: среди прочего, высокочтимый roma2202 указал мне на то, что прах Минаева покоится в колумбарии нового Донского кладбища. Вопрос этот был для меня чувствителен: собственно говоря, как земная часть человеческой жизни заканчивается громоздкой точкой могильной плиты, так и реконструируемая биография должна из соображений гармонии завершиться сведениями о месте вечного упокоения. Кроме того, признаться, отношения биографа и героя, складывающиеся с годами чтения писем, дневников, воспоминаний, - приобретают странные свойства, делающие их не вполне похожими на другие типы человеческих связей. Помнится, несколько десятилетий назад, готовясь к экзамену по античной литературе, мы в подспорье мнемонике рисовали на больших листах схемы взаимоположения персонажей. Заключенные в кружочки имена соединялись линиями сообразно типам связующих их отношений: черная означала «убил», красная «любил», зеленая «дружил»; оказалось, что вариантов совсем немного – и когда синему пунктиру мы присвоили «выдавал себя за» - вдруг тщета бытия (усугублявшаяся близкой встречей с профессором Т. Ф. Теперик) глянула на нас прямо из этой многоцветной схемы. Так вот, чувства историка к герою явственно выбиваются из этого ряда – и своей антидиалогичностью, и невольным привкусом всезнайства и много чем еще.
      Раздумывая об этом, я шел вдоль кладбищенской стены, сложенной из красного кирпича. В районе Шаболовской я не был уже много лет, но время его почти пощадило: здесь не воздвиглось монструозных билдингов, где девяносто девять торгуют, а один развлекается. Зазеленевшие деревья наспех заштопали прорехи в пространстве и памяти – трамваи с привычными номерами издавали свои сигнальные звоночки; пожилой джентльмен пустил одышливого мопса попастись на мураве (газоны здесь обнесены не попугайчатой зелено-желтой оградой, а честной черной: меня это сразу расположило). Позади остался завод, где я работал летом 198* года; справа – клиника нервных заболеваний, где мне некогда приходилось навещать приятельницу (в нашей компании, прекрасно осведомленной о сравнительном положении дел в московских психиатрических больницах, это место считалось за санаторий). Начался мелкий дождик.
      Ворота кладбища были приоткрыты; благожелательные объявления сулили воду, песок, справки в администрации и прочие блага; на заднем плане трудился узбек с тележкой. Имевшиеся у меня инструкции производили впечатление подробных: второй этаж закрытого колумбария, пятый ряд; общая ниша с женой и ее родственниками. Выявив на схеме три оснащенных крышей колумбария и убедившись, что два этажа имеет лишь один из них, я отправился туда. Внутри не было ни души. Интерьер меня удивил: большая парадная лестница, оканчивающаяся площадкой, где в нише стоит мраморный скорбящий ангел; от нее в две стороны расходятся полутемные залы, где в шесть рядов в стену вделаны таблички с именами. Очень много искусственных цветов; пестрое разнообразие надписей, полумрак; запах как в пустой церкви (камень, ладан, тлен); прохлада. Между проходами встроены стеллажи нового времени, больше всего кощунственно напоминающие камеры хранения – они в основном пустуют. Взглянув на полутемную анфиладу (показавшуюся мне бесконечной) я загрустил и прислушался к себе: ключарь небес, матерый мистик, должен был бы ощутить тут «что-нибудь такое», «некий зов»: я же почувствовал только усталость и холод. С другой стороны, - подумал я, - стоящая передо мной задача есть, по сути, привычный просмотр массива текста, только приложенный к небанальной обстановке. Из героической эпохи Doom я твердо помню, что обследование большого помещения лучше всего начинать, идя вдоль правой стены и скрупулезно повторяя все ее изгибы. Задрав голову (поскольку пятый ряд оказался высоковат) и двигаясь боком, чтобы не сшибить рюкзаком прах какого-нибудь бедолаги, я приступил к делу.
      Сначала заболела шея: оказалось, что изображать краба-астронома довольно для нее губительно. Потом я выяснил, что при входе в каждый зал есть выключатель, позволяющий осветить его галогеновым мерцанием. Затем мне послышались цоканье и шорох из соседнего ряда склепов, что прибавило мне бодрости, но не рассеяло внимания. В одном из рядов я нашел общую нишу с прахом М. И. и Ю. Д. Гиттерман: это минаевские приятели (я немного писал о них в биографии) – для меня это означало первый улов, поскольку ее годов жизни у меня не было. Сорок минут спустя я вернулся в центральный зал, убедившись одновременно в подъемности операции и в ее безнадежности: в пятом ряду таблички с именем Минаева не нашлось.
      Я спустился вниз; одновременно со мной в здание входил господин, похожий одновременно на барсука и на одного бывшего филолога (ныне пламенного трибуна); в лапах у него был букет розово-палевых гвоздик. Немного посопев, он сфокусировался на табличке (мною незамеченной), где предлагалось по вопросам колумбарного хозяйства звонить… следовал длинный номер и женское имя. Он стал набирать номер; в этот момент дверца под лестницей отворилась и оттуда вышла (вероятно) обладательница имени; барсук стал улаживать с ней инсталляцию своего гербария; ему нужно было что-то много всего – вазу, воду, еще какие-то аксессуары (я старался не слушать). Наконец дошла очередь и до меня: «идите в контору, там помогут».
      В конторе были джентльмен с прахом, автор этих строк и леди за пуленепробиваемым стеклом (в него – чтобы поберечь голосовые связки – вделали микрофон с динамиком, так что при работе принтера немузыкальные стоны транслировались во всю приемную). Время от времени входили и выходили могильщики совершенно шекспировского вида. Стоявший впереди прах наконец упокоился; я сказал: «Минаев!» «1967!» - и, спустя десять минут листания гроссбухов, многократно усиленного микрофоном, получил неутешительный вердикт: вероятно, его урну положили в уже имевшуюся нишу, так что документально установить номер ячейки невозможно. Я поплелся обратно в колумбарий.
      Спровадившая полубарсука юная леди встретила меня в дверях. Я рассказал ей всю историю; поскольку за последние месяцы мне не раз приходилось излагать ее письменно и устно, речь моя лилась до некоторой степени рекой, а цитаты вплывали из памяти аккурат к месту. «В прозрачных сумерках весною», - говорил я барышне, - «Когда душа во власти грез» и т.д.; литературность ситуации мне нравилась. Собственно говоря, убедившись в том, что сведения о пятом ряде ошибочны, оставалось либо сдаться, либо приступить к тотальному просмотру всех табличек колумбария. Я склонился ко второму (предполагая, что это займет два-три полных дня) и решил приступить немедленно; юная леди вызвалась мне помочь. Поднявшись на второй этаж, я пошел направо, а она налево. Двадцать минут спустя я нашел нужную плиту.

79.52 КБ

      Расплывется лениво лиловый от ладана дым,
      Обессилев, замрет элегический благовест сельский,
      И последнее слово над телом зарытым моим
      С неподдельною нежностью вымолвит ветер апрельский.

      Будет утренний воздух томительно пахнуть весной
      И пригретой землею, которой мой прах придавили,
      Ты глубоко вздохнешь и безмолвно прощаясь со мной,
      Разбросаешь подснежники щедрой рукой по могиле.

      Резвый луч торопливо тебя поцелует в глаза,
      В обнаженных кустах задрожат золотистые пятна,
      И подумаешь ты: «Он ушел ничего не сказав,
      И теперь я не знаю, когда он вернется обратно…»
Tags: Собеседник любителей российского слова, Трудолюбивый муравей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments