lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА-75 (продолжение)

Начало – здесь:::::



      Впрочем, для начала он ошибся дверью, приняв участие в «литературном собеседовании» студии московского Пролеткульта36, но быстро поправился: в следующий раз бесстрастная хроника зафиксирует его в том же дружественном окружении, в котором он останется на ближайшие десятилетия: 18 марта 1919 года он читает три стихотворения на вечере «Литературного особняка» в Леонтьевском переулке37. Новый круг знакомств отражается и на творчестве: именно в этот момент долгая череда текстов о погоде и природе вдруг сменяется едкими эпиграммами: «О, предводитель воинства / Очередного изма, / Твоих стихов достоинство / В том, что они как клизма». За апрель – июнь 1919 года жертвами более или менее остроумных филиппик сделались М. Нетропов, Н. Кугушева, М. Гинзбург, Н. Адуев, Н. Ольховская и др.: едва обретя новый мир, он немедленно начал его обживать стихом. За эти месяцы он выступал с публичными чтениями трижды; все разы – под эгидой «Литературного особняка». 5 июля того же года, прочтя три стихотворения на вечере «Всероссийского союза поэтов», он получил свой первый гонорар за публичное выступление – 60 рублей.
      Поэтическая Москва в этом году представляла бесконечные возможности для литературной самоидентификации: не желающего быть презантистом охотно привечали импрессионисты; ренегат-ничевок мог поступить в акоитисты, о более популярных и многолюдных объединениях не приходится и говорить. Минаев примыкает к наименее задиристому из них – обширному, аморфному и исключительно мирному «Литературному особняку» 38 (где особняк – скорее намек на обособленное положение в литературе, нежели на величественное здание, тем более отсутствующее). Кружок был основан в феврале 1919 года, имея формальной целью «выяснение различных вопросов поэзии, ведущей свое начало от классических образцов» 39. Ему предстояло несколько ступеней легализации (ибо возмужание его шло параллельно со становлением советской бюрократии); устав его был заверен 19 ноября 1919 года; под этой версии подписались все отцы-основатели (среди которых, впрочем, две леди): М. П. Гальперин, Е. Н. Волчанецкая, О. Л. Шиманский, В. А. Бутягина, М. Э. Портен, Н. Н. Захаров-Мэнский, М. Д. Ройзман, В. П. Федоров40. Масштабные списки членов «ЛО», в изобилии сохранившиеся в архивах, весьма любопытны – и с точки зрения фантомных союзничеств (так, в какой-то момент в «Особняк» – не авансом ли? - были приняты Бальмонт, Вяч. Иванов, Балтрушайтис), и вообще как проект словника к чаемому словарю поэтов начала ХХ века. Художественную общность участников описать можно лишь апофатически: все они были не футуристы (в широком смысле слова); впрочем, председатель объединения, О. Шиманский (Леонидов), обращаясь к государству за субсидией, нашел слова, чтобы выразить этот же смысл в позитивном ключе:

      «Кружок поэтов и критиков, носящий название «Литер. Особняк», объединяя собой НЕОКЛАССИЧЕСКОЕ и СИМВОЛИЧЕСКОЕ течения современной русской поэзии, поставлен, из-за суровых условий переживаемого момента, в крайне тяжелое положение для того, чтобы поддерживать и развивать эти два наиболее здоровых и могучих направления нашей литературы исключительно собственными силами – без помощи со стороны Государства. Основанный в феврале 1919 года, вот уже более года наш кружок вел совершенно самостоятельно, не затрудняя никого просьбами о поддержке, огромную культурную работу» 41.

      К этой просьбе была приложена подробная смета расходов, составитель которой лавировал между Сциллой мечты и Харибдой бюджетной комиссии: с одной стороны, предполагалось издание собственного журнала (100 000 руб.) и организация Студии стиховедения (120 000 руб.); впрочем, на худой конец годилось и приобретение пишущей машинки (10 000 руб.).



      Минаев не входил в число учредителей «Литературного особняка», но с середины 1919 года принимал участие в большинстве его публичных мероприятий. Собственного журнала у «Литературного особняка» не было (да и вообще мало кто, кроме пролеткультовцев, мог этим похвастаться), так что бумажные публикации были весьма редки, а порой и безгонорарны. В этих условиях основной формой автопрезентации и заработка становились публичные чтения, культура которых необыкновенно расцвела в Москве 1918 – 1922 годов.
      В многочисленных мемуарах, запечатлевших выступающих стихотворцев и их порой малосимпатичную публику, по преимуществу описываются литературные кафе («Домино», «Питтореск», «Не рыдай» и мн. др.), причем с точки зрения зрителя и слушателя. Благодаря заботливости нашего героя мы можем взглянуть на эту ситуацию под другим углом: в его архиве сохранилась маленькая записная книжка, куда он педантически заносил данные обо всех своих выступлениях42. Здесь фиксировалась дата чтения (причем – по старому и новому стилю!), имя кружка или общества, под эгидой которого проводилось мероприятие, место чтения; приводился перечень текстов, исполнявшихся Минаевым и записывался гонорар. Типичная запись выглядит так:

      «Дворец искусств» (50 р.)
            Поварская, 52.
      6 (19) июня. Суббота.
      1) «Последний пламень солнце…» 2
      2) Весенний сонет (В. Б.) 3
      3) «Все отошло и – без…» 3
      4) «Сладко нежиться в мягкой…» 2
      5) Накануне зимы. 2
      6) «Зарумянила осень…» 2
      7) «Вокруг замкнутые уста…» 243.

      География выступлений была довольно широка: в 1920, например, году Минаев выступал с публичными чтениями тридцать раз, участвуя в мероприятиях «Всероссийского союза поэтов», «Литературного особняка» и «Дворца искусств» и заработав за это время 16 000 рублей (1920 – год сильной инфляции, поэтому усреднить их и мысленно конвертировать для наглядности во что-нибудь удобопонятное не представляется возможным).



      Подобный способ публикации (взамен традиционного бумажного), хотя и был вынужденным, имел существенные преимущества: быструю обкатку нового текста на публике, мгновенную справедливость, преодоление социальной изоляции. К концу первого года своей писательской карьеры Минаев – общепризнанный поэт, знакомый со всем московским литературным миром – и даже кое-кому начинает казаться, что он «стал почему-то играть большую роль» 44.
      Это отражается и на собственных его стихах: литература (а вернее даже – литературная жизнь) становится главной его темой. Ближайший аналог этому – из области прозы, когда вчерашняя дружеская беседа, почти не видоизменившись, переносится назавтра в роман (подробнее см. в «Записках покойника»). Стихи Минаева, взятые в хронологической последовательности, представляют собой почти беспримесный дневник наблюдений, где первопричиной для написания текста может служить скучная поэма коллеги, золотистый отблеск огня в камине, осеннее путешествие в деревню, кокаиновая ломка приятеля и скука литературного заседания. Весь этот неровный тематически и просодически корпус и породившая его манера (которую сегодня мы назвали бы лирическим гиперреализмом) нуждалась в автоописании. На фоне буйно цветущих вокруг названий с латинскими корнями заводить новое было безвкусицей (тем более, что в Театральном училище латынь не преподавали). Поэтому Минаев обратился к недавнему прошлому – и назвал себя акмеистом.
      «В Москве идет ожесточенная борьба поэтических направлений. Группа поэтов (судя по именам, совсем зеленая молодежь, вроде петербургской «Звучащей раковины»), пожелала «зарегистрироваться» во Всероссийском Союзе Поэтов в качестве «группы акмеистов». Президиум Союза «отказал в регистрации», предложив группе обратиться «за утверждением» к петербургским акмеистам. Устроенный «группой акмеистов» вечер ознаменовался, как нам пишет один из ее учредителей, неудачной попыткой сорвать его, произведенной футуристами и ничевоками» 45.
      Это первое (и, кажется, единственное) печатное упоминание о вечере «московских поэтов-акмеистов», состоявшемся 5 января 1922 года в клубе Всероссийского союза поэтов46; вместе с Минаевым на нем выступали Н. Пресман, С. Фридман и менее известный В. Любин47. Смысл, вкладываемый Минаевым в понятие «акмеизм», конечно, отнюдь не равен комплексу художественных представлений петербургской группы48. Надо, кстати, сказать, что наш герой, вообще не слишком жалующий литературных авторитетов, за свою жизнь ни разу не упомянул ни Ахматову, ни Мандельштама, ни Нарбута, ни Гумилева49 (хотя следы влияния последнего видны в минаевских стихах невооруженным глазом); с двумя остальными акмеистами он был знаком, хотя и довольно поверхностно. Вероятно (не факт, что мы имеем право так глубоко заглядывать в душу поэта), для Минаева было принципиально важно обозначить непрерывность классической традиции, провести свою поэтическую генеалогию напрямую к золотому веку – и он выбрал для этого наиболее короткий и очевидный путь. (Не случайно другое автонаименование, надолго принятое на себя Минаевым и его единоверцами – «неоклассики»). Впервые эта преемственность декларируется в программном стихотворении 1922 года: «В уединеньи золотом – / О, легкий взор в нее не падай! – / Душа укрылась как щитом / Акмеистической прохладой»; спустя несколько лет это определение будет – вновь апофатически! – расшифровано: «Я не заумен, не мистичен, / Не краснобайствую, не злюсь, / Я, как всегда, акмеистичен, / А это безусловно – плюс». Это же, только прозой, он повторит в автобиографии: «В поэзии я иду по линии наибольшего сопротивления и потому предан душой и телом акмеизму, считая его самой высокой, трудной и современной поэтической школой. К другим группировкам отношусь довольно терпимо и признаю даже некоторых лефов и неоклассиков. В минуты же душевного умиления проливаю обильные слезы над трупами имажинистов» 50. И, наконец, вручая свой сборник стихов Зенкевичу, чья принадлежность к движению не могла быть оспорена, Минаев заключает инскрипт напористой кодой: «В знак приязни книгу эту, / Ясен метром, рифмой чист, / Отдает поэт поэту, / Акмеисту – акмеист» 51.



      Первая и единственная книга Минаева – сборник «Прохлада» - вышла в свет в середине января 1926 года под маркой издательства «Современная Россия» тиражом в тысячу экземпляров. Обложка, нарисованная С. Пейчем, изображает условно-романтический пейзаж – купы деревьев, сумерки, большой, идущий на убыль, месяц во все небо. В книгу включено тридцать стихотворений, написанных в 1920 – 1924 годах; от дат оставлены только обозначения лет (хотя числа педантически сохранялись в рукописи); порядок не хронологический. На авантитуле книги отпечатано посвящение «Елене»; никаких подробностей о ней мы не знаем, за исключением того, что ей же, по всей вероятности, посвящено еще несколько стихотворений начала 20-х годов (четыре года спустя он будет каяться перед тогдашней возлюбленной: «Не ревнуй и не досадуй, / Что отдельною строкой / Протянулось над «Прохладой» / Имя женщины другой»).
      Книга прошла практически незамеченной: небольшой отзыв появился в ленинградской «Вечерней красной газете» и – более значительный – в «Красной нови». Последний был отчасти инспирирован самим Минаевым – преподнося экземпляр Валентине Дынник, он закончил передаточное стихотворение словами: «И затем прибавлю на прощанье: - / На нее взгляните понежней, / И не забывайте обещанья / В «Красной Нови» отзыв дать о ней». Пожелание это было исполнено; в большой обзорной статье «Право на песню» Дынник посвятила «Прохладе» отдельную главу:

      «Всякого акмеиста, в силу самого звания его, принято рассматривать прежде всего с точки зрения его художественного мастерства. Это обыкновение подкрепляется и историко-литературными нашими воспоминаниями, и давними теоретическими высказываниями самих акмеистов («Аполлон», 1913) – совершенно отчетливой их тенденцией творить прекрасное «из тяжести недоброй». Акмеиста как-то невольно представляешь себе в позе укротителя – укротителя словесной стихии. Поэтому, подымая щит акмеизма, всякий поэт, тем самым, накладывает на себя обязанность особого формального совершенства. С этой точки зрения и хочется в первую очередь поговорить о Н. Минаеве.
      Минуя редкую форму – рондо «Тебе одной восторги и печали» (кто не сумел бы написать рондо в наши дни?), спустимся в более глубокие слои поэтического стиля, трудно поддающиеся быстрой обработке, в ритмическую структуру строчки, в художественную семантику, в искусство композиции.
      По части ритма Минаев не безупречен. Литературный педант мог бы выискать у него две-три покоробленных строчки, вроде: «Уже четвертый час, но еще сыро тут», зато литературный гурман может посмаковать смелые ускорения пятистопных ямбов: «Девятнадцатилетняя она», «Полууспокоительно хрустела» и проч. Просто-читатель, если он даст себе в этом отчет, отметит, как общее явление, ненавязчивое разнообразие, иногда же – энергическую выразительность ритма:
                  И гонит жадной крови ток
                  По расширяющимся венам. <…>
      Но культурой стиха, щитом акмеизма поэту не удается прикрыть слабое место своей лирики – какую-то отвлеченность всех эмоций, слишком обособленно возводимых в «перл создания»: в любви поэта, в его раздумьях, в его тоске, в его взволнованности природой чувствуется больше всего «человек вообще», а не отдельная живая личность и уж отнюдь не современник. Каждый метод художественного воздействия имеет право на существование, но для восприятия такого вневременного – sub speciae aeternitatis – искусства требуется от читателя чересчур большая восприимчивость, от поэта – чересчур титаническая глубина…»52.

      Существенная часть тиража «Прохлады» осталась у автора: начав раздаривать экземпляры 21 января 1926 года (первый получил А. С. Каспий53), он закончил это занятие тридцать восемь лет спустя, вручив книгу с большим инскриптом Д. И. Шепеленко 22 марта 1964 года54. До 1951 года он фиксировал акты дарения в записной книжке – за это время было роздано сто тридцать шесть экземпляров. Существенная часть их снабжена стихотворными инскриптами, копию каждого из которых автор непременно оставлял себе – и любопытно, что, несмотря на тщательные поиски, мною до сих пор не обнаружено ни одного прозаического минаевского инскрипта, между тем как поэтических сохранилось в государственных и частных собраниях больше десяти.
      Вообще эта страсть к фиксированию мельчайших подробностей литературного быта, драгоценных для историка, обостряется у Минаева в середине 1920-х годов, одновременно с изданием книги. Дело здесь в осознании масштаба собственной личности («Печататься начал еще до революции 1917 г. и надеюсь продолжать и после смерти» 55, - обмолвился он в автобиографии) или в обостренном ощущении нарастания энтропии – Бог весть, но, по крайней мере, работу биографа это облегчает неимоверно. Минаев записывает даты выступлений, места публикаций, тщательно сберегает входящую почту (не упуская и совершенных эфемерид, вроде повесток на заседания литературных обществ), ведет каталоги (отдельно алфавитный и хронологический) своих стихов. Вообще по идеальности устройства своего поэтического хозяйства с ним могли бы соперничать только Блок и Сологуб – при том, что Минаеву в жизни пришлось куда как солонее.



      Эта борьба с подступающим хаосом не была эгоцентричной: еще около 1919 года им было заведено два альбома, которые подносились в расчете на более-менее подробную запись всем писателям, которые встречались ему на пути. Делалось это без различия чинов, но с оглядкой на минимальное единомыслие: так, в них нет ни представителей боевого крыла пролеткультовцев, ни чрезмерно обласканных советской властью авторов. Восходящие к этим альбомам записи знаменитостей (Есенина, Хабиас, Брюсова) давно напечатаны; среди оставшихся нам интереснее прочих те, где воссоздается облик хранителя альбомов. Так, поэт Макс Кюнерт (в миру – работник цирка, издатель шестиугольных книг, продолжатель брюсовских романов56) записал туда (хочется сказать – запостил) стихотворение «Акмеистическая поэзия», проясняющее термин и рисующее портрет адресата:

      Достоинств всех ее не перечислить;
      Как в шахматной игре размеренны ходы,
      И скупость образов и полновесность мысли
      Недостижимы, мудры и просты.

      В своих объятиях она познанье сжала,
      Стихи как караван идут, не торопясь –
      Холодные как лезвие кинжала
      И завершенные как острие копья57.

      Борис Зубакин (мистик, розенкрейцер, гипнотизер, приятель юного Бахтина, выдающийся экспромтист) вписал в альбом такое несбывшееся предсказание:

Дорогому другу – поэту Минаеву экспромт.

Мина его –
      Не Минаева
            Под дырку – стилизация.
На нем – «убор Ноя» -
Лежит в уборной – «Цивилизация» -
            На перегное
Его зовут – «ин
            тел
            лигент».
И тело сие – лежит.
Перед входом к Славе.
Перешагни поэт, - он на пути – момент –
А там нас ждут и Пушкин и Державин58.

      Предсказание его не оправдалось: слава медлила. На последней странице «Прохлады» был опубликован список готовящихся к печати книг того же автора:

      Вторая книга стихов.
      Венок сонетов.
      Экзотическая лирика.
      Поэма о дне моего сорокалетия и о последующей моей героической жизни и смерти.



      Из всех этих проектов ближе прочих подобралась к печатному станку «Экзотическая лирика». Произошло это благодаря напористости Е. Ф. Никитиной, возглавляемому ею объединению «Никитинские субботники» и одноименному издательству. Осенью 1928 года Минаев, сильно сблизившийся с этим кружком и его основательницей, подал в издательство рукопись готовой книги59. На титульном листе ее значилось: Николай Минаев. Экзотические стихи. В начале октября манускрипт ушел в «Главное Управление по делам Литературы и Издательств» («Главлит»), т.е. цензуру, которая 15 октября поставила на него разрешительный штамп, снабдив краткой рекомендацией: «Печатать разрешается. Исключить на стр. 15 – 18 «Баллада об алиментах». На стр. 19 – 22 «Разговор редактора с поэтом» и «Песнь избача». На стр. 23 – 28 «Рассказ о культурном помзавзаве».
      15/Х 28 Указать из<дательст>во и цену».
      Между тем, дни вольной печати стремительно клонились к закату – и книга остановилась в производстве, даже не уйдя в набор. Впрочем, смену общественной атмосферы Минаев тем временем мог ощутить и с другой стороны.
      «Литературный особняк», с которым Минаев был органически связан с первых дней своей литературной биографии, к середине 1920-х годов ощутимо захирел, но около 1927 года обрел вдруг второе дыхание. Причины этого были чисто экономические: из-за ужесточения финансовой политики создать (выражаясь в сегодняшних терминах) новое юридическое лицо было мудрено, но расширить деятельность имеющегося – еще вполне возможно. На рубеже 1926 – 1927 годов группа предприимчивых граждан вошла в состав правления полуживого «Литературного особняка», - формально, вероятно, ради споспешествования отечественной словесности, а на самом деле – ради получения заветной бумаги:

      «Свидетельство

      Административным отделом М.С. разрешается гр. Правлению Коллектива поэтов и критиков «Литературный особняк» в лице отв. зав. КРЫЛЬЦОВА И. С. прожив. в Москве производить торговлю распивочно пивом в столовой по Зарядьевскому пер. д. 11» 60.

      Работа закипела.
      Надо сказать, что торговцы пивом, судя по всему, делились прибылью честно (к делу подшита уморительная докладная записка писателя Дешкина, который был отправлен тайно шпионить за столовой – не скрывают ли прибыль61); в результате собственно литературная деятельность «Особняка» тоже немедленно оживилась. Архив объединения стал быстро полниться заявлениями писателей, просящих возобновить свое членство: 13 августа 1927 года свое участие подтвердил Г. Оболдуев, 15 августа – А. Чумаченко, 22 сентября – А. Чичерин62. Минаев, по всей вероятности, исполнял в это время обязанности секретаря объединения: по крайней мере, один из приглашенных, Т. Мачтет, отвечает письмом на его имя:

      «Уважаемый Николай Николаевич. Извещаю Вас что Ваше приглашение участвовать во вновь зарождающемся «особняке» я получил. Имею работы о Ю. Жадовской, К. Рылееве и др. которые с удовольствием прочитаю на одном из собраний. Готовлю второй сборник стихов. Для вечера памяти Рильке С. Н. Шиль предлагает прочесть его письма к ней и имеющиеся материалы к Рильке относящиеся нигде не напечатанные. Пока всего лучшего. Адрес мой прежний Арбат 30 кв. 69. Уважающий Вас Тарас Мачтет» 63.

      К осени 1927 года коммерческую службу «Особняка» решено было выделить в особое «Кино-театральное и агентурное бюро ЛИТОС»; формально главной его задачей было посредничество в области культуры (75 % от прибыли должны были доставаться «Особняку», а 25 оставаться предпринимателям) 64. 8 января Председатель Правления «Особняка» поэт Василий Федоров очерчивал перед собравшимися блистательные перспективы: публичные вечера, собственное издательство, дом отдыха для членов общества65. Минаев был официально принят на должность секретаря и, с присущей ему бюрократической обстоятельностью, начал вести протокол за протоколом. Илья Эренбург и Макс Кюнерт предложили открыть книжный магазин (принято!). Варвара Монина и Минаев решили образовать комиссию (одобрено!). Возглавить ее был призван Рукавишников (единогласно!) 66. В производстве одновременно находились два коллективных сборника, три книги стихов И. Аксенова, четыре – Василия Федорова, по одной – Мониной, Минаева, Дешкина, книга прозы Нетропова67. В этот момент на сцене появилось НКВД.

      «В виду того, что Коллектив поэтов и критиков «Литературный особняк», несмотря на постановление Народного Комиссариата Внутренних дел от 2 апреля 1929 года до сих пор не приступил к практическому осуществлению предложения самоликвидироваться, Народный Комиссариат Внутренних дел постановляет:
      1. Для проведения ликвидации Коллектива поэтов и критиков «Литературный Особняк» создать комиссию в составе представителя от ликвидируемой организации, представителя Народного Комиссариата по просвещению и представителя Народного Комиссариата Внутренних дел под председательством последнего.
      2. Настоящее постановление предъявить исполнительному органу коллектива «Литературный Особняк» и предложить немедленно приостановить всю деятельность коллектива.
      3. Ликвидационной комиссии приступить к работе немедленно и закончить полную ликвидацию дел «Литературного особняка» и его предприятий к 1-му сентября 1929 года» 68.

      С этого момента на предприятии, как сказали бы сейчас, было введено внешнее управление (сиречь ликвидационная комиссия), предварительные итоги наблюдений которой были неутешительны:

      «Об-во «Литературный Особняк» существует с 1919 года. В начале своего существования ЛО. был деятельной, общественно-полезной организацией, но с момента прекращения гос. субсидий, т.е. с 1922-23 г. Л. О. свел свою общественную работу на ноль.
      В 1927-28 г. Л.О. вновь ожил, но это оживление пошло не по пути развертывания литературно-общественной деятельности, а по пути изыскания средств для удовлетворения экономических потребностей небольшой группы членов, для чего: вопреки прав, предоставленных уставом, была открыта пивная, которая давала доход отдельным членам правления и ревизионной комиссии.
      Когда торговля пивом по указанию НКВД была закрыта, Л.О. нашел иной способ изыскания средств, посредством фактического предоставления своего имени как общественной организации, частному агентурному предприятию, находившемуся до последнего дня существования Л.О. в ведении последнего.
      В последнее время работа Л.О. свелась к расширению работы распространительного бюро «Литос» и заслонила собой непосредственные задачи Л.О., так что «Литературный Особняк» как общественная организация давно прекратила свое существование, а вместо него существовало частное предприятие, пользовавшееся вывеской общественной организации.
      Что касается деятельности этого распространительного бюро «Литос», то ожидать худшего не приходилось, в НКВД имеются жалобы на неблаговидные действия Литоса, больше того, за подобные деяния отдельные уполномоченные привлекались уже к суду и были осуждены» 69.

      Таким образом, к весне / лету 1929 года ЛИТОС был разгромлен. Минаев (предупрежденный или почувствовавший неладное) сложил с себя полномочия члена Ревизионной комиссии еще зимой, оставшись простым конторщиком с жалованием в 50 рублей в месяц; после закрытия конторы обмелел и этот финансовый ручеек. В практическом смысле для него это означало и прощание с литературным миром Москвы, с которым теперь его связывала последняя – семейная - ниточка. Здесь нам нужно отступить немного назад.

==

36 Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Том 1. Часть 1. Москва и Петроград. 1917 – 1920 гг. Ответственный редактор – А. Ю. Галушкин. М. 2005. С. 253. На соседних страницах этого превосходного справочника имя Минаева встретится еще раз – среди пайщиков свежесозданной «Книжной лавки писателей» (С. 267), но это ошибка, разошедшаяся по литературе – имеется в виду издатель Николай Иванович Минаев.
37 Этот вечер в хронике не отражен; установлен по записной книжке Минаева (о которой будет рассказано впредь).
38 Предварительный очерк истории объединения см.: Гринько Е. Д. Документы ГАРФ о деятельности объединения «Литературный особняк». 1919 – 1930 гг. // Отечественные архивы. 1999. № 3. С. 68 – 70; Гринько Е. Д. «Литературный особняк» (1919 – 1929) // Российская государственность ХХ века. Материалы межвузовской конференции, посвященной 80-летию со дня рождения профессора Н. П. Ерошкина 16 декабря 2000 г. М. 2001. С. 163 – 165.
39 Устав «Литературного особняка» // ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Ед. хр. 93. Л. 5.
40 Там же. Ср., кстати, чуть более позднее саркастическое соображение Брюсова: «Так как устав «Л. Особняка» не представляет никаких отличий от обычных уставов разных литературных и иных обществ, считаю его в общем вполне приемлемым» (ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 4. Ед. хр. 48. Л. 28).
41 ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Ед. хр. 93. Л. 1.
42 ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 326.
43 Там же. Л. 1 об. Цифры за каждым стихотворением означают (как я понял после довольно долгого мозгового штурма) какой по счету раз этот текст исполняется публично. Инициалы при «Весеннем сонете» означают, что он был посвящен Брюсову.
44 Из письма М. Нетропова к Т. Мачтету от 5 сентября 1919 года: «Минаев стал почему-то играть большую роль и даже член приемной комиссии по издательствам «Молодой России»» (РГБ. Ф. 324. Карт. 1. Ед. хр. 78. Л. 2 – 2 об.).
45 Летопись дома литераторов. 1922. № 8/9. 25 февраля. С. 000
46 Экран. 1922. № 17 – СМ.
47 Это – не фантом и не опечатка; этим именем подписано стихотворение, внесенное в альбом Минаева (РГАЛИ. Ф. 1336. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 12); ср. кстати появление его имени среди подписавших поздравление Сологубу от Всероссийского союза поэтов (Юбилей Федора Сологуба (1924 год). Публикация А. В. Лаврова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2002 год. Спб. 2006. С. 324). Он входил в московский кружок «Учащихся искусству» (УЧИСК); одно его ст-ние приводит в воспоминаниях Т. Фохт-Ларионова (Российский архив. Т. 11. М. 2001. С. 655). У нас нет достаточных оснований, чтобы провести его напрашивающуюся идентификацию с Владимиром Львовичем Любиным, занимавшимся клубной самодеятельностью в 1930-е годы.
      Ср. персональный состав московских акмеистов, названный в показаниях С. Укше 1927 года:
      «Московская группа акмеистов образовалась в 1923 г. Первоначально она состояла из Н. Н. Минаева, Марианны Ямпольской, меня и Надежды Пресман, потом был приглашен Пеньковский, но он скоро уехал. Хотели мы пригласить в руководители кого-нибудь из основоположителей акмеизма: приглашали Мандельштама, но он отказался; пригласили Зенкевича. Он согласился бывать, но руководящей роли не играл и на наших собраниях был очень редко – последнее время не бывал. Потом еще к нам вступил Д.С. Усов.
      Потом мы подумали о расширении группы и пригласили поэта Миниха, которого нам хвалили как прекрасного поэта с акмеистическим уклоном. Он был 2 раза и уехал. Он привел Марка Тарловского. Тарловский бывал на заседаниях и участвовал на нашем вечере в Цекубу, но другим говорил, что себя причисляет к конструктивистам.
      Группа официально не была зарегистрирована.
      В московскую группу акмеистов входят:
      1. Пресман-Фридман Надежда Зиновьевна, живет на Б. Дмитровке.
      2. Яковлева-Ямпольская Мария Николаевна, Малая Кисловка, около филармонии.
      3. Минаев Николай Николаевич.
      4. Тарловский Марк.
      5. Зенкевич Михаил Александрович, Мясницкая улица.
      6. Усов Дмитрий Сергеевич.
      7. Миних, уехал из Москвы.
      8. Пеньковский.
      Собирались иногда у меня, иногда у Пресман.
      Записано с моих слов верно.
                  С. Укше» (Виноградов Владимир. «Зеленая лампа». Продолжение темы «Михаил Булгаков и чекисты»// Независимая газета. 20 апреля 1994. №74 (750). С. 5)
48 Ср. почти наверняка известный Минаеву отзыв его побывавшего в Петрограде приятеля: «Пишешь ли что-либо? У меня что-то не работается сейчас. Приписываю это дождливым дням и петроградскому акмеизму. Представь себе здесь почти все поэты и молодежь и старики акмеисты. Вот была бы история, если бы рязанских бандитов переселить всех в Петроград! Шуму бы много было. Здесь меня и то имажинистом считают. Вообще здесь литературная публика смирная и к бунтовщикам московским не подходит» (письмо Н. П. Хорикова Т. Г. Мачтету от 22 сентября 1921 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 17. Рязанские бандиты – поэты, отчасти объединенные эфемерным званием «люминистов», сконцентрировавшиеся вокруг нескольких альманахов, вышедших в Рязани; оба корреспондента подпадали под это автоописание).
49 Ср., кстати, записанный 3 декабря 1924 года Диром Туманным (см. о нем на с. 000) в альбоме Минаева рифмованный некролог Гумилеву: «...Второй чеканил сталь холодных строф – / Поэт-эстет с душой авантюриста, / С пером средневековых мастеров / И с внешностью английского туриста; / Он в реве львов звенящих рифм искал, / Переплывал тропические реки / Пал как Шенье. И с пулей у виска / Ушел в страну умолкнувших навеки!» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 489. Л. 51).
50 ГЛМ. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 704. Л. 2.
51 Отметим в скобках, что почти одновременно происходит географическая локализация смежной марки: создается «Московский цех поэтов» с недолгой, но крайне любопытной историей.
52 Дынник В. Право на песню // Красная новь. 1926. № 12. С. 255 – 256.
53 Список реципиентов «Прохлады» сохранился в одной из записных книжек Минаева: ГЛМ. Ф. 383. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 1 – 4. Я решительно затрудняюсь сказать, почему первый экземпляр получил самарско-московско-царицынский журналист и фотограф Александр Сергеевич Карягин-Каспий (1891 – 1941), никогда больше в биографии Минаева не появившийся.
54 Об этом – принципиальном для текстологии Минаева – экземпляре см. на с. 000 и 000.
55 ГЛМ. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 704. Л. 2.
56 О нем см.: Молодяков В. Bibliophilica. М. 2008. С. 251 – 256.
57 ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 489. Л. 115; с прозаическим посвящением: «Милому Николаю Николаевичу Минаеву оправдывающему вполне высокое звание акмеиста».
58 РГАЛИ. Ф. 1336. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 75 об.
59 РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 579.
60 Материалы ревизии ЛИТОС // ГАРФ. Ф. 393. Оп. 81. Ед. хр. 72. Л. 42.
61 Там же. Л. 46. Согласно его отчету, оборот столовой в день составлял 260 – 280 руб., кассовые чеки исправно пробивались. О Дешкине см. С. 000.
62 Там же. Л. 53 и сл.
63 Там же. Л. 61а.
64 Там же. Л. 64.
65 Протоколы заседания «Литературного особняка» // ГАРФ. Ф. 393. Оп. 81. Ед. хр. 69. Л. 99 (в этом деле бумаги подшиты в порядке обратном хронологическому).
66 Эти решения приняты на заседании 27 февраля 1928 года // Там же. Л. 80.
67 Это выясняется из протокола заседания 4 января 1929 года; там же упоминается: « В виду острого бумажного кризиса отложить обращение в Главлит по вопросу о разрешении «Л. О.» издательской деятельности, а временно по части готовых книг снестись с Издательством Всероссийского Союза поэтов» (Там же. Л. 33 – 33 об.). Здесь же обсуждалась судьба нашего героя: «Запросить Председателя Ревизионной комиссии о возможности выхода Н. Н. Минаева из членов Ревизионной комиссии; в утвердительном случае согласиться с предложением директора Бюро о предоставлении Н. Н. Минаеву, во исполнение постановления Правления, по протоколу № 36 от 22 / VII 28 г., п. 3, работы в Бюро «ЛИТОС» по ведению книги заказов и расчетов с поставщиками и агентами, с оплатой 50 р. в месяц.
      Срок начала работы Н. Н. Минаева установить Директору Бюро» (Там же. Л. 33).
68 Дело по ликвидации Общества поэтов и критиков «Литературный особняк» // ГАРФ. Ф. 393. Оп. 81. Ед. хр. 68. Л. 1.
69 Доклад Председателя ликвидационной комиссии С. М. Шварца инспектору прямых налогов 1 участка Москвы Скоблину // Там же. Л. 34 – 34 об.


Продолжение – здесь::::::
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments