lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - 74

      В конце января 1914 года на адрес московского книгоиздательства «Мусагет» (Пречистенка, 31) пришло письмо странного содержания:

      «М. г.
      В присланной Вам книге – 41 стихотворение – я бы очень хотел видеть книгу эту изданной у Вас. Я думаю, что ее качество тому способствует. Впрочем это, может быть, авторское самомнение. Что касается фактических данных, то: 1) в 41 стихотворении – 41 ритм; иногда даже варьируется ритм 1-го стихотворения; 2) рифмы не небрежны и не банальны; 3) в многих стихотворениях мне удалось провести свою теорию об усечениях и срывах внутри строфы; 4) стиль книги, лицо ее – выдержаны, и наконец 5) каждая тема, каждый почти ритм – оригинальны, мои. Данных достаточно. Вам остается лишь разобраться в качестве этих данных. Могу добавить, что пишу я срок немалый – 8-ой год. Есть у меня еще пара книг. Но мне хочется больше всех их увидеть в печати именно эту. Я до того хочу это, что согласен даже получить с Вас 100 р. за 1ое изд., а все 1-ое издание отдать в Вашу полную собственность, - или получить 200 р. после продажи 1-го издания, и остальное предоставить Вам; я бы и сам ее издал, но сейчас лишен фактической возможности этого. Еще раз прошу не отказать мне в моей горячей просьбе. Глубокая благодарность будет Вам ответом.
      С сов. почт.
                        Савва Затон.

      Москва
      20 января 1914

      NB За ответом – зайду в среду 22ого I в 5 ч.д.».

      «Мусагет» образца 1914 года сильно отличался от себя самого четырехлетней давности; тогда вопросы метра и ритма были на первом месте, при издательстве существовал «Ритмический кружок», где чертились графики и составлялись стиховедческие таблицы. С тех пор многое переменилось – в частности, сменилось два редакционных секретаря и вместо стиховеда-энтузиаста В. Ф. Ахрамовича конверт с письмом открывал мистик-книговед Николай Петрович Киселев. Впрочем, память о стиховедческих интересах была еще жива, так что письмо не отправилось в мусорную корзинку, а сохранилось в довольно-таки тощем архиве издательства. С другой стороны, если бы Киселев с присущей ему обстоятельностью захотел навести справки о своем корреспонденте, его ждало бы полное фиаско: это имя не только не украшало еще ни одного титульного листа и не числилось ни в одном справочнике – псевдониму «Савва Затон» отроду не было еще и двух месяцев. Вглядимся внимательнее в его обладателя.
      Три десятилетия спустя, в далекой Лозанне русский библиограф, книговед, миллионер, социалист Н. Рубакин готовил к передаче Советскому Союзу свои исполинские архив и библиотеку (за ними post mortem переместился и сам собиратель: прах его покоится на Новодевичьем, а призрак гуляет по 19-му ярусу книгохранилища РГБ, среди собственных книг под шифром «Рб»). На одной из папок входящей почты он сделал пометку «Затон-Гурвич»; сотрудники Отдела рукописей РГБ аккуратно перенесли ее в опись архива. Почерк этих писем был точь-в-точь как у отправленного в «Мусагет»; подходящий Гурвич мгновенно нашелся и оказался обладателем того же, весьма характерного рисунка письма и напечатанной книги; за разрозненными фактами стала проглядывать биография.
      Итак, нашего героя зовут Савелий Львович Гурвич. Он – сын Льва Иосифовича (легко запомнить) Гурвича, знатного московского негоцианта, потомственного почетного гражданина и домовладельца. Московские адресные книги начала 1900-х годов фиксируют его медленное восхождение к коммерческим высотам: Председатель правления Международного промышленного и торгового банка. Член правления торгово-мануфактурного товарищества «Г.С.Понизовский» в Москве. Член Акционерного общества домовладельцев и домостроителей. Член правления Покровской мануфактуры в Иваново-Вознесенске. Член правления механических заводов бр. Бромлей – и т.д. Живет он в собственном доме по адресу «Большой Чернышёвский, д. 12» (этот же адрес указывает в письмах и Савелий Львович); здесь же живет Тиля Гиршевна Гурвич (с пометкой краткой «купч.») – вероятно, мать нашего героя.
      Все известные на сегодняшний день письма Гурвича-Затона написаны между 1913 и 1917 годами, поэтому никаких данных о его детстве и юности у нас нет. Однажды в 1917 году он обмолвится: «И как мне, бывшему на баррикадах в 5-ом году, не знать всего, что происходит ныне, более крупного по результатам, но – в узком смысле слова – менее «революционного»?»; из этого мы можем сделать незамысловатый вывод о том, что в 1905 году он был в Москве, сравнительно дееспособен и освободительно настроен – и больше ничего. Потом следует восьмилетний период полной безвестности, прерванный в декабре 1913 года письмом к В. В. Вересаеву:

      «Москва, 5 декабря 1913

      Многоуважаемый Викентий Викторович!
      Мне кажется, что я найду, наконец, в Вас того, кого я так ищу. Мнится мне, что в Вас я найду не только известного писателя, но чуткого человека, и это прежде всего. Не сердитесь на меня за мою просьбу: пересмотреть оба томика «Грезы и Слезы»; просьба эта не платоническая; цель – я желал бы теперь же напечатать эту книжку в издательстве Писателей в Москве. Через 3 – 4 дня выходит в свет «Утренняя заря» моя, - в издании Современных проблем, где я закабалился года 2 тому назад и уходить откуда с этой книгой мне было бы невозможно. Теперь же я свободен – и мой первый взор, брошенный на свободе, обратился к Вам и в сторону Книгоиздательства Писателей в Москве; в последнем сосредоточились мои любимые и взлелеянные идеалы, под его флагом выстроены старые, но вечно-юные лозунги нашей литературы, и в нем – сила ее жита . Если Вы, просмотрев «Грезы и Слезы», благословите меня на желанное мною, - вечная благодарность будет Вам ответом. Если нет – с конца декабря придется отдать и эту книгу в Современные Проблемы, что мне весьма и весьма не хотелось бы. Кроме этого у меня к январю будет закончена книга «Ноктюрны», - Палитра Интуиций. Написана она под Nocturnes’ы Шопена, - и заключает в себя 19 стихотворений под все аналогичные номера прекрасных ноктюрнов Шопена. Кроме оригинальной мысли дать полную картину фазы творчества композитора в слове, - явление, обратное современным приемам в музыке, - мои ноктюрны заключают в себе действительно Шопена: в одном и том же произведении и тихая радость, и бурная тревога, и храм звуков, и трепетный хрустальный звон. Московским музыкантам я уже читал большинство ноктюрнов, и все они отмечали красивую верную передачу настроения и желали дальнейшего успеха; однако – все это с точки зрения музыки, но не слова. Из писателей их читал в Берлине Гофмансталь, которому перевел их драматург Груземан, мой хороший друг и товарищ. Буду искренне рад получить от Вас ценные для меня указания ко всеми прочитанному Вами из моих вещей. При выходе «Утренней зари» буду счастлив прислать Вам экземпляр ее.
      С соверш. почт.
      Савелий Львович Гурвич

      Мой адрес:

      Б. Чернышовский пер. (Тверская-Никитская) д. 12 кв. 2
      Телефон 37-14

      NB Если, многоуваж. Вик. Вик., Вы найдете возможным исполнить мою просьбу, позвоните мне пожалуйста в течение ближайших, если возможно, 10 дней. С Левенсоном я знаком, - сговориться можно легко и скоро».

      Здесь потребуются комментарии. «Утренняя заря. Песни и поэмы. 1907 - 1913» - название книги стихов, которая действительно была издана в 1913 году; автором ее значится С. Л. Гурвич. На последних ее страницах анонсированы еще три сочинения этого же автора – два из них он упоминает в письме: «В железной паутине. Наброски и напевы», «Грезы и слезы: книга лирики», «Ноктюрны. (Посв. Шопену). Палитра интуиций»; ни одно из них в свет так и не вышло. Никаких следов сотрудничества автора с издательством «Современные проблемы» найти не удалось – впрочем, «проблемы» не брезговали и анонимными переводами, так что отрицать факт закабаления мы не можем. Ссылка на авторитетное мнение Гуго фон Гофмансталя вполне оправдана в контексте эпохи (его влияние на русский символизм весьма существенно); но вряд ли могла произвести впечатление на адресата. Архив М. Груземана не сохранился, так что эта тропинка тоже оказалась ведущей в никуда. Что же касается самой идеи синтеза слова и звука, стихов и музыки – она лежит в самой природе модернизма и многократно отыграна по мере его возмужания (многие вспомнят специфические музыкальные пометы на полях одного из первых декадентских сборников – дебютной книги А. Добролюбова).
      Ответ Вересаева не сохранился, но тон и смысл его поддается реконструкции по следующему письму Гурвича:

      «Дорогой Викентий Викентьевич!
Простите, что я Вас так называю, невзирая на наше недавнее знакомство. Но Вы представить себе не можете, какое оно оказало на меня влияние. Я почувствовал, словно отец взял меня ласково за ухо и повернул лицом в другую сторону. – Поздравляю Вас с Новым Годом. К этому письму прилагаю также 6 стихотворений из IV книги моей «В железной паутине», которые и прошу оставить у себя на память об авторе, который не так уж бесталанен, как судьба его. Надеюсь также – и надеюсь горячо, что в скором времени услышу от Вас ответ по поводу «Ноктюрнов». Дай-то Бог, чтобы ответ Ваш был желанный! Обрадуется и С. В. Рахманинов.
      Уважающий Вас С. Л. Гурвич.

М. 6.1.1914».

      Упоминание Рахманинова намекает на новое направление поисков: биография его изучена в высшей степени подробно, а переписка напечатана чуть ли не полностью, - но увы – никаких следов Гурвича/Затона там не обнаруживается. Есть еле заметный след, подсказывающий путь, по которому это знакомство могло бы состояться: весной 1913 года Рахманинов был в Швейцарии, где наш герой, похоже, проводил большую часть времени. Впрочем, если судить по первой книге, география его перемещений (или полет его воображения) выглядела весьма размашисто – Греция, остров Рюген (которому посвящена большая и мрачная баллада), Япония (представленная ворохом стилизаций) еtc. С другой стороны, в швейцарском сюжете сомневаться не приходится – все следующие документы, принадлежащие его перу, прошли почту Конфедерации. Один из его предотъездных визитов в 1913 или 1914 году был к Брюсову; о нем мы можем судить только по ретроспективному посланию:

      «Почти 3 года, как я уехал из Москвы, прервав свои государственные экзамены для расшатанного в сильной мере нервного состояния. Перед своим отъездом, в один из мартовских вторников, при любезном содействии Ал. Мел. Кожеб., я был у Вас и читал Вам несколько своих пьесок. Но, помню, что-то не клеилось: - души были на замке. Помню, Вам понравились отдельные места, «большая дерзость», как Вы выразились [“на дымчатой скале закатных облаков, над бездной голубой, разъявшейся безмерно, застыла трепетно – как огненная серна – Вечерняя звезда» и «позабыты ропоты, пенный след под трюмами, бивни скал, вонзенные в грохоты тяжелые…» и т.д.] Но «выражениями» дело и ограничилось… по моей вине: - я не был тогда расположен читать свои чисто лирические пьески».

      Упомянутый здесь Ал. Мел. – это, конечно, издатель Александр Мелентьевич Кожебаткин; интересно, что Гурвич не стал искать его протекции в «Мусагете», хотя он был близок большинству учредителей и одно время подвизался там секретарем.
      Итак, не раньше конца января 1914 года, получив отказ в «Мусагете» и храня обиду на Брюсова, Гурвич в расстроенных чувствах и расшатанных нервах сущим князем Мышкиным уезжает в Швейцарию – и выпадает из поля нашего зрения более чем на два года. Следующий период его активности начинается осенью 1916 года:

      «5 октября 1916 Lugano

      Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Присылаю Вам с этим письмом книгу мою: «Красные ландыши». Впервые, кажется, русская книга изящной словесности, опуская при этом Бальмонтовы «Песни мстителя», издана в Швейцарии. Эта книга, изданная в количестве 1000 экземпляров, продается одновременно и в Париже и в Риме. 300 экземпл. мною предназначены для Москвы; здесь я имею к вам большую просьбу: - пристроить эти 300 экз. к какому-либо хорошему книгоиздательству; не преследую никаких целей наживы, даже затраченная сумма не вернется, поэтому условия продажи для меня совершенно безразличны, - хотя бы 50 % комиссионных. Однако, оговариваюсь: - прошу Вас оказать мне эту услугу только в том случае, если книга Вам определенно понравится, так как обращаюсь я к Вам исключительно как к поэту, а не как к доброму человеку, знакомому или т. под. Я буду с нетерпеливой радостью ждать Вашего ответа. Сам я больше в Швейцарии выдержать не могу. Правда, я вижу свое Слово всюду, - «и в нежности пармских фиалок, и в снежности русских степей». Но тоска по этим степям, по белым раздольям – сильней меня и через 7-8 недель я еду в Москву. К сожалению, это время у меня отнимет мое лечение, - но Вашего ответа я жду как первовести весенней.
<…>
      Общий фон – первобытный ужас, или, как его называют некоторые, «дикая красота» - Войны; ударение - на слове «дикая». В пределах этого ужаса – вспыхивает великое геройство новых Ахиллов, - в частности, больше всего этих вспышек – в наших славных войсках. Круг сужается; говоря об этой великой войне, для нас – второй отечественной, нельзя самому ярому пасифисту, антимилитаристу, как я, не желать, не добиваться, не алкать победы родных знамен: - из «Молитвы»: -
            Благослови, Господь, мою отчизну,
            Благослови святую Русь!
            Молясь, на жертвенник я знойной кровью брызну
      И, тихий, к братьям не вернусь.
      Огромна эволюция. Пасифист взялся за меч: - эта Война – война против войны. И говорю родине смело и открыто: «сим победиши!». Может быть, не все удастся осуществить: надо делать все, что в силах. «Эоны нас следят билльоном жадных глаз». И поэтому после «печального торжества на развалинах» будет видно священное утро, будут слышны «перепевы ярких труб». «Сим победиши!». Это – конспект книги».

      Автор допускает здесь простительную ошибку: энергичные «Песни мстителя» Бальмонта были напечатаны в 1907 году не в Швейцарии, а в Париже; таким образом, выходит, что собственная книга Затона – первый и единственный стихотворный сборник на русском языке, напечатанный в Швейцарии в начале ХХ века (бесцензурные перепечатки вольнолюбивых стихов Пушкина и Лермонтова мы в расчет не берем). Массивная книга выстроена по самому жгучему авангардному канону: экстравагантное заглавие («Красные Ландыши. Песни Великого Трехлетия»), декадентская картинка, превосходная бумага, альбомный формат и изобилие заглавных букв: если не считать некоторого анахронизма (в принципе, пик этой моды пришелся на конец первого десятилетия века) – перед нами – совершенный и гармоничный образец модернистского стихотворного сборника. В том же письме Затон цитирует свою переписку с Полем Фором, упоминает о швейцарских публикациях… но вся эта грамотно выстроенная кампания запоздала: и тысяча экземпляров «Ландышей», и авансы Брюсову (не отозвавшемуся на присланный ему экземпляр - «Глубокоуважаемому Валерию Яковлевичу Брюсову – шлет свой братский привет – Автор. Lugano.X.16» - ни полсловом), и глубокомыслие – все пропало втуне: осенью 1916 года история требовала иного.
      В эти дни начинается его переписка с Н. А. Рубакиным, кропотливости которого мы обязаны тем немногим, что знаем о Затоне. Этот эпистолярный комплекс, охватывающий период чуть более года, примечателен среди прочего набором швейцарской великосветской топонимики. Первое письмо («Многоуважаемый Николай Александрович! Препровождаю Вам при сем книгу мою «Красные ландыши». Кажется, многое в ней Вас интересует») отправлено из «Hotel Europe» в Лугано. Пять месяцев спустя он пишет из Монтре, на почтовой бумаге «Grand Hotel des Avants» - предлагая корреспонденту осязать вести, доносящиеся с родины:

      «Свершилось. Чаша веков переполнилась, и новая чаша сияет. Свершилось то, что – помните? предсказывал я в «Красных ландышах», в своем «Призыве», то, что было предначертано в 862 г. призванием варягов. Бедная родина! Подобно тому, как бесчетные залежи золота дремлют в тундрах, каменья самоцветные в топях заповедных, так и ясные и чистые улыбки дремлют на дне души народной, в сокровеннейших ее тайниках, и нет им выявления. Византийщина, татарщина, боярщина, гольштейновщина… И еще, и еще. Но удар. Изумруд взрезает топь, светлая улыбка со дна поднимается ввысь, к свету, к солнцу. Ветер ломает крапиву, - ветер могучий:- «как вздохи всех страданий слились в один всемирный вздох».

      Пять дней спустя он переезжает в «Hotel de Palmier» в том же Монтре; две недели спустя он пытается записаться в русскую библиотеку Лозанны, указывая адресом там же находящийся «Hotel Mirabeau». В конце марта он, за неимением лучшей аудитории, делится с Рубакиным своим творческим кредо, обильно заимствуя образы и целые фразы из манифестов другого любителя Швейцарии – Вячеслава Иванова:

      «Мы говорили с Вами в последний <раз> скорее о всем внешнем: технике, красках – запахах и т.д., совершенно умолчав вопрос мотивов творчества, - вернее, руководящих принципов, «кормчих звезд». Конечно, говорить мне о моих мотивах – дело бесконечно долгое, так как – могу сказать – в моем творчестве затронуты все вопросы (ведь пишу я 11-й год!). Что касается принципов, то, быть может, Вас заинтересует один из них, занимающий видное место в творимой мной книге, которая – как будет назваться, не решил – но для меня называется «Третьим заветом». Принцип этот – нисхождение, сход в долины страдания, символизируемый в Евангелии «омовением ног». В символике эстетических начал его являет – Ключ, водопад, у меня – падучие звезды, и т.под.».

      В эти же дни Затон посылает (или передает с нарочным) экземпляр несколько неожиданному адресату – Давиду Исааковичу Выгодскому («Многоуважаемому Д. Выгодскому – от автора. Lausanne. 2/IV. 1917»).
      В мае в газете «Правда» появляется его стихотворение «Привет» («Я буду о мертвых рассказывать, встаньте!») – возможно, попавшее туда по протекции Рубакина, обладающего обширными знакомствами в большевистском подполье. Тексту этому суждена долгая жизнь – он попадет в орбиту коммунистической пропаганды и будет, вместе с другими бравурными миниатюрами, контрафактно перепечатываться по всей стране.
      В июле он проводит несколько дней в Церматте («Grand Hotel Mont Cervin»), где пишет свой «Водопад» - смесь Державина, «Последнего дела Холмса» и мании преследования: «Там, где сталь грохочет в пене, / Где высокие ступени / Серебрят могучий вал, / Где скала скалу настигла / И, приникнув, башню вздвигла, / Он меня подстерегал» etc. Оттуда же он сообщает Рубакину о публикации нескольких своих стихотворений в женевской «Demain».
      Последние сведения о нем относятся к декабрю 1917 года: из лозаннского «Hotel Mirabeau» он пишет Рубакину:
      «Очень прошу Вас ответить мне, можно ли будет посетить Вас в пятницу, 7.XII? Мне желательно осведомить Вас о предполагаемом мною учреждении о-ва Русской Культуры и кое о чем посоветоваться. Жду с нетерпением ответ».
      На этом наша история обрывается; остается одна деталь. Потомственный почетный гражданин Л. И. Гурвич, отец нашего героя, умрет в 1923 году в Берлине. Его некрологи, подписанные фантомами покойных предприятий («Правление Покровской мануфактуры П. Н. Уязнова в Иваново-Вознесенске» etc) займут 5/7 последней полосы местной газеты «Руль», оставив малую долю листа на результаты шахматного турнира (кое-какой постоянный автор газеты это бы оценил). Один из этих некрологов подписан «жена и сын покойного»: был ли наш незадачливый Савелий Львович его единственным сыном? В таком случае, можно надеяться, что он не сгинул там, куда так неосмотрительно стремился.
      Если когда-нибудь мне выдастся свободный день в Берлине, я собираюсь провести его на еврейском кладбище в Weissensee, где похоронен Гурвич-старший. Надежды невелики, но если на соседней плите обнаружится имя Savelij – можно будет списать оттуда годы жизни и счесть первичный очерк его биографии законченным.

      ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ:

      А) Архивные. Письма к В. Вересаеву // РГАЛИ. Ф. 1041. Оп. 4. Ед. хр. 234; письма к Н. А. Рубакину // РГБ. Ф. 358. Карт. 229. Ед. хр. 47; письмо в издательство «Мусагет» // РГБ. Ф. 190. Карт. 71. Ед. хр. 7; письмо к В. Я. Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 86. Ед. хр. 45; экземпляр «Красных ландышей», подаренный Брюсову // РГБ. Ф. 386. Книги. Ед. хр. 1073; экземпляр «Красных ландышей», подаренный Выгодскому // Книжные фонды РНБ, шифр Л 30 / ББ 4 – 87 (инскрипт скопирован П. А. Дружининым, которому огромное спасибо). Кроме того, прочитан не один десяток архивных документов, подписанных разными Гурвичами (в том числе и С.), не имеющими к нашему сюжету никакого отношения.
      Б) Печатный: Руль. 1923. № 755. 27 мая. С. 11 (некрологи Л. И. Гурвичу).

* * *

<1>

ШПИОН

Ведут шпиона. За холмом
Он мирно пас овечье стадо,
Но в сумраке вечеровом
Сносился искрами с врагом,
И метко била канонада.

Теперь его ведут на казнь.
В расстрел почти еще не веря,
В нем глухо ширится боязнь,
Кидая злую неприязнь
Из глаз затравленного зверя.

Вот, наклонилось шесть штыков.
Пугливый взор, скользнув по вязкой
Дороге к лесу, стал свинцов.
Так, значит, правда… Муть зрачков
Ждала угрюмо под повязкой.

<2>

ГНОМ

Над светлым бассейном, с зеркальным дном,
Сидел опечаленный старый гном.
Рои надоедливых звонких мух
Усердно тревожили мертвый слух;
Во влаге, укрывшей лазурный пыл,
Колпак так смешно опрокинут был.

Но вечер овеял деревья сном.
Сверкает глазами и дышит гном: -
Проник в его душу янтарный луч,
Протянутый из побледневших туч.
Свой горбик расправив и брови сжав,
Бежит он на клумбы, в мерцанье трав.

Восторженно пьет бриллианты рос,
Пьянеет в намеках подлунных роз,
Танцует, целует упавший лист –
И плачет, бессильный, под птичий свист.
Алеет заря и, томимый днем,
Печально сидит над бассейном гном.

1915

<3>

ТОСКА

Моя великая тоска –
Неизреченная.
Она, как небо, велика,
И дорога мне, и близка,
Как нареченная.

Я обручился с ней давно,
В забытой юности.
Кольцо мне было суждено,
И нежно брызнули в вино –
Виденья лунности.

С тех пор безумен я, с тех пор
Дрожу, отравленный.
Дрожу. Мне страшно душных нор!
Я рвусь как возглас на простор!
Я возглас сдавленный.

1916

<4>

ХОХОТ

Кто, в нежной дрожи
Нас обнял мраком?
Кто льет в уста нам,
В огонь – вино?
О, это ложе,
Как влажным маком
Ночным дурманом
Обагрено.

Глаза кропит нам
Сок винограда,
В углу призывно
Торчат рога.
В восторге слитном,
Мы жаждем клада!
Метнуться взрывно
За берега!

Цветов, плодов мне!
Безумен, пьян я!
Нет сердца! Хочет
Плясать тимпан!
Все безусловней,
Все – содроганье,
В углу хохочет
Великий Пан.

1916

<5>

РОЗЫ СМЯТЫ

Гулки ропоты вокзальные,
Мертвен стелющийся дым.
Думы скорбные, прощальные
Вьются, вея, вместе с ним.

Все, казалось, было сказано,
Все, что связывало нас
И чему душа обязана
Откровеньем в смутный час.

В глубь нежданно запрокинутый,
Якорь зацепил за дно…
Безвопросно брови сдвинуты,
И в больших глазах темно.

Розы смяты. «До свидания!...»
Ты не скажешь ничего.
Заглушит колес литания
Крики сердца твоего - - -

Вздрогнул поезд. И в вагоне ты
Робко бросилась назад.
Сны – тобой не будут поняты,
Мною – твой последний взгляд.

1916

<6>

В БЕЛОМ ЛЕСУ

Морозен мерцающий мрамор колонн,
Венчанных сквозисто-алмазными сводами.
Кусты расползлись неживыми уродами,
В белесых устах затаившими стон.

Не вынуть им лап из холодных кандал,
Не двинуть и звеньями бело-сапфирными.
Их вьюги сковали узывами пирными
И в сердце их вставили – светлый коралл.

Туманы ласкают их с нежностью дев,
Но мертвенно сердце, слепое, несмелое,
Как тень безуханное, все индевелое,
Бледнее сиреней на арках дерев.

Ни красок. Ни звуков. Бесстрастная бель.
Холодная сказка о замке отчаянья.
Знакомые чары. Я стыну. Изваян я.
Глубоко, глубоко рыдает свирель.

<7>

УРНА

Маленькие ящерицы грелись на камнях.
В небе трепетало золото шампанского.
Воздух, пьяный, был как благовонный сонный взмах,
Взмах ленивого чего-то, итальянского.

Взор скользил, как лодочка, по озеру. Вдали
Белый треугольник скрылся в глубь лазурную.
Пальцы выводили чье-то имя на пыли,
Пробегая над какой-то зябкой урною.

Чу! Необычайно простонало в ней нутро.
Имя дрогнуло, как жуткий дух подполия.
Небо было крашено кобальтом и старо,
Отцветала запоздалая магнолия.

Lugano, 1916

<8>

Гул мостовой. Загадка окон.
Тревожный перелет ворон.
За крышей туча, точно кокон,
В котором ужас заключен.

Горячий воздух, желтый-желтый.
Набат. Огонь. Волна толпы.
Взрыв. Крики. Сломанные болты.
Убитых грязные снопы.

Отливы. Гарь. Проходы уже.
Сплетенье трупов. Черный дом.
И в запекающейся луже –
Ребенок, ставший божеством.

<9>

МЫШИ

Мы любим тихие старинные комоды,
Подвалы пыльные и темный каземат.
В покоях зал поставленных громад
Нам строят западни – их не прогрызть! – уроды.

Мы любим все, чего не раз касались годы,
Все, в чем видения минувшего дрожат,
Но голод точит нас в те горькие невзгоды,
Где ставкой жизнь за сыр, за сырный аромат.

Не дышим, чуть шуршим. И, увидав воочью,
Как звери – палачи – уроды – плачут ночью,
Мы чувствуем, что мы пред новою дырой.

Нам ближе тот, кто зол, коварен и бесшерстен,
Кто снял, задумчивый, с мизинца яркий перстень,
Чтоб над подушками стенать ночной порой.

<10>

ЛУНА

1.

Вспоминая пурпур пира, запах зорь и речь росы,
Чуя ночью волчью волю, разрывая тишину
      Воют псы
      На луну.

И не только вспоминают свой оргийный, давний быт.
Нет. Луна в немом просторе зацепила звездный гвоздь,
      И висит
      Словно кость.

2.

Влажный лепет поцелуя*. Неповторно-нежный звон.
Тот, кто любит, кто лелеет осеребренные сны,
      Тот влюблен
      В луч луны.

И влюблен не только в нежность тот, кто к нежности привык.
Нет. Застенчивая прячет слишком любопытный луч,
      Даже лик –
      В ткани туч.

3.

Бард на золотые нити быстро нижет жемчуг строк.
Души тонут в лунном пеньи: «-свет мой – солнечная весть!» -
      Кличет рог:
      «Есмь – и есть!»

Солнце – есть, но лишь возможно. Жажда жаркая в груди.
Жгут** - неисповедимые – в лунном зеркале слова:
      «Верь, и жди
      Торжества!»

1917. III

* 3 л – малые капли влаги
** Жестокая сушь, жажда, душный жар

<11>

БЕЗГЛАГОЛЬНОСТЬ


Над вершинами сосен певучих,
Где проходит Креститель Минут,
Золотые карнизы на тучах
О сгораньи мгновений поют.

А внизу – одичалые кони
Раздирают копытами мох,
Сталь гремит в торжествующем стоне,
Правит шабаш свинцовый горох.

И впадают суровые зерна
В молодые живые поля,
Усевают их вглубь: но упорно,
Безответно застыла земля…

Там, где дремлет под белым туманом
Безглагольность багряной травы,
Где злорадно скользит по полянам
Темный лет одинокой совы.

<12>

ВОКЗАЛ

Бетонный свод. Венцы возвышенных колонн.
Немая речь огней бездумных семафоров.
Нежданный звон –
И глубина блеснувших взоров.

…Пронзив угрюмый бор, по голубым степям
Чугунный лебедь мчит железные гондолы…
Растаял гам,
Угас как искра гул тяжелый.

Вокзал насытила слепая пустота.
Сном расплываются в неровном полумраке –
Рубин моста,
Прощальный дым – и вой собаки.

<12а>

НА ТЕРРАСЕ

Мы на террасе, в бессветной вилле.
Из сада тени на нас ползут.
Деревья сыры, кусты застыли,
В аллеях дышат ночные были,
На небе тучи чего-то ждут.

Давно уж вечер. Пучок ромашек
Белеет грустно, один, в углу.
Пред нами зевы допитых чашек.
Ты вертишь в пальцах свой карандашик
И молча смотришь в слепую мглу.

Платок пуховый скрывает плечи.
В ресницах звездно дрожит слеза.
В великом горе забыты речи,
Слова-пророки, слова-предтечи,
Глаза лишь живы, одни глаза.

И я читаю в их темной книге
Тоску невесты по женихе,
Который где-то, на гордом бриге,
Два долгих года считает миги,
Блуждая в белом, больном стихе…

Из сада тени ползут смелее.
Пучок ромашек почти незрим,
Гардины блекнут, углы круглее…
И ветви, ветви торчат, как реи
При хмуром штиле над морем злым.

<14>

В ТЕМНОМ СТАНЕ

За звеньями спадают звенья,
Вселенной хаос предстает,
Заплесневелые каменья
Двоятся в лоне мертвых вод.

Сюда не ступит вестник божий.
Здесь добровольно отреклись,
Здесь проповедь ослиной кожи
Совокупила даль и близь.

Мечты прошедших поколений
Сверкали в радужности. Здесь –
Нет непрощенных преступлений,
Есть ненавидящая спесь.

Восстань на суд, последний верный,
Каменьям кинь двойной обман,
Верни правдивостью безмерной
Возможность верованья в стан!

<15>

НЕ ТО

1.

Порою, как звезда толпе,
Но только реже и напевней,
Зажжется в хилой скорлупе
Душа с божественностью древней.

И в час, когда в глаза сирен
Вонзает белый меч прожектор,
Смеряет пояс медных стен
Преследуемый гневом Гектор.

Быль поседелая жива.
А те ли мы? Несмелы, мелки,
Мы знаем бледные слова,
Разврат и часовые стрелки.

2.

В иной мы отошли предел.
И нет под скорлупою хилой –
Предвечной воли юных тел,
Победоносных мудрой силой.

3.

Пусть возрождения фаланг
Навек стыдится наша раса: -
Не видывал священный Ганг
Позора пушечного мяса.

4.

Я мог бы петь клыки слонов
И боевые колесницы,
Но не предательство карлицы
В глуши подземных городов.

<16>

ИЗ ЛАЗАРЕТА

Тверда, душна подстилка фетра.
В ее жару крадется бред.
Подслушивая шелест ветра,
Вздремнешь, проснешься… Тела нет.

Оно измолото в надежде,
Пытаемо завесой дней.
Я не пойму, что было прежде,
И правда было ли светлей.

Сама душа – не та, и та же.
Бескрыло падает на дно,
И боль стоит над ней на страже.
Я слеп. Но знамя спасено.

*

Гвардейцы, пьяные эфиром,
Потоком ринулись на нас.
Венцу орудий срочен час,
Не трону ядер править миром.

Свирепей, чем голодный зверь,
Как дервиши под Омдурманом
Они снесли упрямым станом
Стократное ярмо потерь.

До утра набегали волны
На наш утес. Их грохот мчал
Свинец, обломки ближних скал
И трепет острых, острых молний.

Ее Величество, Война
Руководила беспокойней
Братоубийственною бойней,
Укором полдня смущена.

Гвардейцы, пьяные эфиром,
Дробились медленней о нас.
Взорвался шмель… в порыве сиром
Я обнял знамя… взор угас.

*

Знакомый воздух. Лог. Селенье.
Буяна обгоняет мать…
Под мягкий визг, начну в томленье
Устами дряхлый лоб искать.

«Мой сын, мой сын, и ты взволнован!»
«Родная…» Пес лизнет ладонь…
Почувствовал, старик… без слов он…
И смотрит, смотрит… прочь! Не тронь!

<17>

ИЗ ЗАПИСОК МАНИАКА

Огнем неведомым томился
Мой бедный мозг… я весь пылал,
Кровавый вихрь в душе носился,
Туман мне очи застилал…

Чего-то мне не доставало…
В ушах стоял зловещий шум,
Тоска на части сердце рвала, -
И холодел кипящий ум.

И я бродил по всей вселенной,
Как призрак бледный, как туман,
Не облегчив мечтою бренной
Тупую боль сердечных ран.

И был я жалкий постоялец
Среди ликующих людей,
И сам, страдающий скиталец,
Не ведал родины своей.

…………………………………………..

Но раз, когда морские волны
Рождались гневом властных бурь,
Остановился я, безмолвный,
Глядя с восторгом на лазурь.

На ней сверкал в огне бездонном
Желанный… золотой престол…
И мой венец сверкал над троном!!...
      Я шел…. Я шел…. Я шел…

<18>

Неустанен, бел и хмелен,
Водопад во мгле расселин
Рушит свой бесплодный гнев.
Мост наводят чрез уступы
Бурей сброшенные трупы
Обезглавленных дерев.

Там, где сталь грохочет в пене,
Где высокие ступени
Серебрят могучий вал,
Где скала скалу настигла
И, приникнув, башню вздвигла,
Он меня подстерегал.

Он, лукавый, он, жестокий,
Враг мой в жизни, в смерти, в Роке,
Тигром прыгнул на меня.
Напряженно, молчаливо
Мы схватились у обрыва,
Битву славя и кляня.

То мой враг висел над бездной,
То, рукою сжат железной,
Видел я, как в вихре брызг
Содрогался сизый камень
И мятежный влажный пламень
Обдавал гранитный диск.

Долго мы боролись. Молча.
Страсть победы, жажда волчья
Вдруг ушла в визгливый хрип:
Я, вцепясь зубами в горло,
Смял, отринул… Пена вторгла
Крик и тело в жернов глыб.

Много лет с тех пор минуло,
Мук, падений промелькнуло,
Но и ныне часто мне
Водопад безумный снится,
Нападение; убийца,
Мой двойник, встает во сне.

Боль моя неизлечима, -
Не могу забыть зажима…
Взор мой мутен, стан понур.
В зеркале свой лик увижу –
И дрожу, и ненавижу.
Там убийца. Кровь там. Чур!

(№ 1, 11, 12, 12а, 14, 15, 16: Затон С. Красные Ландыши. Песни Великого Трехлетья. 1914 – 1917. Женева. 1916; № 2, 3, 4, 5, 6, 7: РГБ. Ф. 386. Карт. 86. Ед. хр. 45; № 8, 9, 10, 18: Ф. 358. Карт. 229. Ед. хр. 47; № 17: Гурвич С. Л. Утренняя Заря. Песни и поэмы. 1907 – 1912. М. 1913).

UPD. Установлены годы жизни.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 71 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →