lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: Гамбург, Базель, Женева, горы

      1. Человек с лошадиной головой сидел, скрестив ноги, на широком булыжном тротуаре перед освещенной витриной спортивного магазина. Перед ним была укреплена маленькая, практически детская стойка с двумя барабанами, на которых он виртуозно исполнял извилистое соло; рядом стояла тарелочка с латунной мелочью. В сгущавшихся сумерках, под моросящим дождем мимо шли прохожие, торопившиеся убраться с неприветливой осенней улицы; я не спешил и поэтому заметил, как человек-конь, на секунду уполовинив дробь, протянул одну из барабанных палочек проходившему ребенку: тот в ужасе замотал головой. Смеркалось.
      2. Читатели этих заметок может быть помнят, что несколько месяцев назад мне уже доводилось здесь бывать: в уютной квартире на зеленой гамбургской улице сберегается архив и дух одного из замечательнейших литературных кружков Петрограда. Тогда целью моего путешествия был портсигар Гумилева; ныне я ехал за несколькими рукописными документами творческого, мемуарного и мемориального характера. Воспользовавшись оказией, я собирался заехать заодно на пару дней в Швейцарию, чтобы совершить с высокочтимым i_shmael пару горных походов, после чего, с грузом манускриптов и воспоминаний, вернуться в Москву. Ауспиции были куда как благоприятны: за две недели до поездки, когда я бронировал гостиницы и исчислял змеистый трансгерманский путь, авгуры сулили блаженные + 20 и солнце; по мере приближения даты отъезда тучи (в том числе и символические) сгущались, пока прогноз не сделался реальностью. Серебристый самолетик «Аэрофлота», носящий имя «В. Васнецов» (есть ли в их парке «Н. Сапунов»? - думаю я всякий раз, пролетая над каким-нибудь морем), просквозил сквозь облака, словно вышедшие из-под кисти его тезки, и, встряхнувшись, как собака после купания, помчался на запад.
      3. Первые часы после приземления (вне зависимости от продолжительности полета) бывший пассажир обычно остается в странной меланхолии; циник объяснил бы это перепадами давления, но мы, конечно, понимаем, что дело только в нелепых скоростях: пока оставленный без присмотра бедолага бредет кафельными коридорами к паспортному контролю, его ангел-хранитель борется с восходящими потоками где-то между Ригой и Копенгагеном (собираются ли они в стаи, чтобы лучше противостоять невзгодам?). На фоне иных пассажиров мой косный и неумелый английский смотрелся прямо по-шекспировски; «е-ду в кру-из», - раздельно и громко повторял у соседнего окошка седовласый компатриот, пока я делился своими высокогорными планами с коллегой его мучителя. Получив штамп в паспорт, чемодан в руку, двойной эспрессо в глотку, я наскоро взнуздал билетный автомат (хитроумный гамбургский муниципалитет предлагает чуть ли не двадцать видов билетов на метро: мой назывался «девятичасовой однодневный двудетный», - при том, что дети выросли и остались в Москве) и столпился на платформе.
      4. Собственно деловая часть прошла безупречно: спустя три часа, ощущая в рюкзаке приятную тяжесть драгоценных бумаг, я шел искать свой отель. Заказывал я его наскоро и наугад, руководствуясь лишь близостью к вокзалу: оказалось, что район, в котором он расположен, обладает некоторым легкоуловимым своеобразием: сначала густо пошли магазины азиатской еды, замелькали иероглифы на вывесках; встречные пешеходы сперва поиссякли, а потом появились вновь, но были уже, как говорят герои Шолохова, приятно смуглявые… Мой видавший виды чемоданчик явно старался греметь колесиками потише, чтобы не смущать покоя здешних мест; красивая церковь красного кирпича отчаянно промелькнула вдалеке; наконец, я свернул в нужный переулок и нашел гостиницу, - сущую ночлежку. Мой номер был в точности как комната Мандельштама в Доме искусств: наполненный сквозняками, сложной, чуть не шестиугольной формы, а площадью достаточной разве что для спаниеля; впрочем, засиживаться я здесь не собирался. Наскоро прогулявшись по городу, я еще раз перебрал купленные рукописи и забылся беспокойным сном.
      5. Хмурое утро встретило меня на платформе гамбургского Хауптбанхофа. Вряд ли какое-то еще место в современном европейском городе (думал я, нервно прохаживаясь в ожидании цюрихского курьерского), находит такой резонанс в душе, как железнодорожный вокзал: трепет и смущение чувствуешь, оказавшись в декорациях романов Ремарка, Ле Карре, Жапризо или Грэма Грина. Имена станций назначения звучат сущей музыкой; механически немецкий голос неразборчиво вещает о таинственном; небожители сходят с экспресса, толкая перед собой багажные тележки. Мне нравится здесь все: шум, толчея, запах; горький кофе, сувенирный магазин, веселый нищий, заклинающий игрой на флейте невидимую кобру. Поезд по немецкому обычаю стоит три минуты, но причин для беспокойства нет, ибо платформа размечена номерами будущих вагонов; у места, где собрался воплотиться наш, собралась пестрая компания: капиталистические Филемон и Бавкида с грудой кожаных саквояжей, многодетная мать с разбегающимися отпрысками, пара белобрысых спортсменов с чем-то угловатым в чехле. По громкой связи сказали нечто немецкое, тревожное; попутчики завертели головами, серебристый поезд подъехал и стал. Пассажиры первого класса начали сами носить свой багаж примерно во второй половине прошлого века; очевидно, с изобретением и распространением тележек; в предыдущее столетие к своим сундукам и чемоданам они не прикасались: вокзальный носильщик (должность, ныне почти вымершая) передавал их с рук на руки отельной прислуге или шоферу (шоффэру, конечно). Вагон оказался на диво просторен (особенно по сравнению с «Сапсанами» и синкансэнами); слева в нем расположен ряд двухместных сидений, справа – одноместных; устроившись на последнем из них, я стал смотреть в окно, исполосованное струями дождя. Поезд шел по желто-зеленой хмурой равнине среди депрессивных деревень; каждый попадающийся на глаза пейзанин был занят делом: комбайнер молотил, стрелочник стоял подбоченясь, младотурок толкал тележку по платформе. Приветливая проводница разнесла кофе с конфетами, соседи развернули свои беобахтеры, собственная праздность сделалась неловкой: я извлек ноутбук и сосредоточился на комментариях к лирике Минаева. Работа спорилась (большая часть выписок и сканов была приготовлена и взята с собой), но странная апатия вдруг овладела мной: несясь в нелепой позе со страшной скоростью по европейской равнине, я был в то же время в актюбинском исправительно-трудовом лагере, в окружении доходяг, снедаемый тревогами вместе со своим героем; желтые листья, взметенные поездом, смешались с буквами на экране и заплясали перед глазами… «экстраполируй, экстраполируй!» - заревело у меня в голове. Рядом со мной стоял ангел в сине-сизой форме и требовал билет.
      6. Сайт швейцарских железных дорог устроен затейливо как Rolex или корова: на предложение подобрать маршрут между пунктами А и В (соединенными, кстати сказать, прямыми рейсами), он, движимый католическим авантюризмом, предлагает бездну щекочущих возможностей - с четверными пересадками, пробежками по платформам и прочей джеймсбондовщиной. Оборвав его фантазии, я (еще находясь дома) потребовал прямой билет от Гамбурга до Базеля и потом до Женевы; он, насупившись, стал слать мне наборы несуразных листочков, которые я исправно распечатал и взял в дорогу; ныне я по одному предъявлял их прелестной контролерше, которая их один за другим отвергала: «это резервация, а не билет», «это квитанция, а не билет», - говорила она, все больше разочаровываясь в человечестве. Наконец, искомый листок нашелся; юная леди извлекла из кармана хрестоматийные щипцы (сразу став похожей на стоматолога) и оттиснула на нем сегодняшнюю дату. Тем временем вагон наполнился народом: к изумлению заезжего путешественника, привыкшего, что между начальной и конечной точками маршрута расположена ледяная пустыня, по которой бродит лихой человек, самыми урожайными на попутчиков были промежуточные станции. Прорва людей входила в Ганновере и выходила в Манхейме (все равно, как если бы основной трафик был из Твери в Тосно); немецкие города были обращены к нам непарадным тылом – за исключением Франкфурта, просверкавшего своими небоскребами. Наконец, стало темнеть; с какого-то момента поезд зачастил, причем остановки были сплошь в хорошо мне памятных местах: Фрайбург (где я некогда купил дивный экземпляр суворинского издания Мятлева), Баден-Баден, Карлсруэ. Внизу промелькнула автомобильная граница (где некогда бывал и я); швейцарский крест заплескался на осеннем ветру; приехали в Базель.
      7. Когда мы еще только входили в поезд, на каждом сиденье лежал буклет – гид вояжера, где с типичным немецким педантизмом были перечислены все пересадки, которые можно совершить на каждой из промежуточных остановок; эта дотошность была напрочь отринута реальностью, в которой мы опоздали на пятнадцать минут. Прикинув, что ближайший поезд на Женеву будет только через два часа, я счел за благо оставить вещи в камере хранения и, вооружившись одним лишь фотоаппаратом, отправиться гулять по Базелю под мелким дождиком. В итоге, за неполных полтора часа я успел: а) посетить книжный магазин Eхlibris (полная ерунда); б) съесть печеных каштанов с лотка; в) осмотреть рыночную площадь; г) убедиться, что Рейн при тихой погоде воистину чуден; д) кривыми улочками старого города подняться к собору; е) купить две бутылки вина из кантона Тичино; ж) продегустировать виски исключительной духовитости; з) услышать русскую речь разнообразных модуляций и схожего содержания («Люсь, Люсь, смотри!»); и) увернуться от мошеннических поползновений привокзального афрошвейцарца; к) погрузиться в скорый и искомый поезд. Три часа спустя женевский собаковод научил меня, где останавливается нужный трамвай (на тезоименитом ему московском я совсем недавно ездил по не в пример менее парадным пейзажам) – и вот уже мы с ничуть не изменившимся i_shmael'ем идем по сонным улицам предместья.
      8. Наполеоновские планы пришлось корректировать: несколько дней шел снег, напрочь засыпав все, расположенное выше 1200 метров; поэтому следующим утром выехали в направление col de Forclaz – перевала, соединяющего Швейцарию и Францию (пару лет назад мы проходили тут живописный и простой маршрут). Одна из прелестей здешних мест – в мгновенной смене времен года: из ранней осени низины мы за несколько минут поднялись в живописные декорации оперной зимы: не той слякотной дряни, которой потчуют нас на родине, а ее освежающе-чистого варианта. «Хорошо, нежарко», - произнес i_shmael, выбираясь из автомобиля. Повинуясь изгибам тропы, еле видной под слоем пороши, мы затопали вверх по склону. Ошеломленная природа немотствовала вокруг; вдали, над живописной долиной Роны, клубились аккуратные облака; с разлапистых елей то тут, то там ссыпались комья снега. Тропинка выправилась и пошла почти горизонтально; в хорошую погоду с этого места можно бы было увидеть Монблан, ныне намертво закрытый ревнивыми французскими тучами; отвернув в сторону от гребня, мы вышли на небольшое плато, окаймленное елями – совершенно среднерусский пейзаж, не нарушаемый ничем; из-за снега на этом обычно популярном маршруте мы были единственными путниками. За еловыми купами дорога снова стала забирать вверх; пройдя еще немного в гору, мы вскарабкались к указателю, знаменующему конец маршрута: в две стороны открывался исключительный по красоте вид: сероватые крыши Мартиньи, серебристые дороги, зеленые леса – и вдали, над оснеженными вершинами гор, полоска ослепительно-голубого неба. Наскоро сфотографировав окрестности, пошли вниз; погода хмурилась, с неба сыпал мелкий снег, в темноте сделавшийся дождем, омываемые которым мы вернулись в Женеву.
      9. На другой день поехали в дальнюю и дикую долину Lötschental; дорога шла мимо лучших на свете пейзажей - справа Женевское озеро, окаймленное ослепительными горами; внизу под автострадой – не понаслышке знакомые Веве, Монтре, Лозанна. Шоссе сузилось и превратилось в двухполосную дорогу; у левой обочины возникло вдруг нездоровое оживление – там человек с вытаращенными глазами гнал стадо ополоумевших коров – по случаю внезапного снегопада они вернулись с альпийских пастбищ раньше времени. Съехали с дороги и запетляли; безжалостный градусник отсчитывал этапы падения: 8, 7, 6 – при явственном гололеде, слегка оскальзываясь на летней резине, мы припарковались у подножья здоровенного подъемника. В этот ранний морозный час здесь царило белое безмолвие: душистый дымок вился из печных труб и только пара одиноких жителей верхних деревень смиренно ждала своего рейса. Наконец, служитель, похожий на гигантского сурка (что выглядело вполне логично) отодвинул загородку и наша кабина, покачиваясь, поплыла к вершине. От верхней станции пошли по указателям; сквозь снежный покров проступали тревожные приметы: кочки, промоины; каменистое плато было прорезано ручьями, через которые приходилось перепрыгивать. Солнце припекало, над горой кружили мелкие черные птицы из семейства врановых («Сокол в рощу улетел / На кобылку недруг сел», - говорили они друг другу на ретороманском). Тропинка вилась вдоль горы, соединяя между собой небольшие деревеньки, раскиданные по склону; в одной из них нас ожег взгляд местной жительницы, спешившей по каким-то своим швейцарским надобностям; я стушевался. Из под стремительно тающего снега лезла насекомая мелочь; кузнечики пробовали свой волглый инструмент, готовясь к большому вечернему стрекоту. Чуть тронутая морозом брусника (божественный забытый вкус) соседствовала с очень похожей на нее, но несъедобной толокнянкой; кой-где под снегом виднелись перезрелые маслята, наскоро кем-то покусанные. Долина была с двух сторон, насколько хватало глаз, окаймлена прекрасными горами; впереди, еще невидная, лежала наша цель, которой, как стало понятно уже к середине пути, достичь нам было не суждено: не успевали к последнему рейсу подъемника, а перспектива топать вниз 1200 метров по снежной тропе в сгущающихся сумерках казалась незаманчивой. В результате, поднявшись над последней деревней на 150 метров по направлению к перевалу и, не дойдя до конечной точки 250 метров по высоте, повернули назад.
      10. На другой день я уезжал из Женевы. Таксист почтенного вида довез меня до уютнейшего местного аэропорта, где я, наученный гостеприимными хозяевами, технологично предъявлял вместо распечатанного билета его изображение на экране телефона. Вопреки ожиданиям, я всюду был пропущен; накупив в гурманском магазине ароматных местных сыров, я немедленно вернулся в привычный образ персонажа из романа писателя, чье среднее имя – Клапка: «я взял билет и гордо прошелся со своими сырами по платформе, причем публика почтительно расступалась по сторонам» etc. Все развивалось как по-писаному: сыром пахло в зале ожидания у гейта B34, дивный аромат гулял по коридору, ведущему к самолетной двери; он же царил в салоне. Неловкость и предвкушение скрасили мне несимпатичные минуты взлета; в отличие от «Аэрофлота», который считает, что пассажирам не стоит давать слишком много информации, добрейший Swiss потчует ею с запасом: с потолка свешивается экран, на котором показана высота, температура за бортом, скорость, - и пунктиром проложен путь самолета (я сразу представил, что при помощи такого же, но собственного экранчика, ориентируется сам пилот); почтенный возраст карт выдавало присутствие на них города Kalinin. Искусственного вида женщина рассказывала своему мясистому попутчику, какие марки шампанского она приемлет, а какие порицает (двумя часами позже ее точная копия будет громко спрашивать в телефон: «сколько стоит ваш ценник, Володя?»). Под крылом клубилась и леденела наша неприветливая родина, на бетонную полосу которой мы грациозно приземлились точно по расписанию.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →