lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ 3 (Agay – Москва; окончание)

      1. На южном побережье Франции; в том месте, которое, будучи сфотографированным из космоса ночью, выглядит, как шероховатая сияющая кайма между бархатно-черным морем и редким жемчужным крапом гор, между Каннами и Сен-Рафаэлем (ощутимо ближе к последнему) лежит деревушка Agay. По сравнению с именитыми соседями она неказиста, труднодоступна и невелика: качества, устойчиво сопутствующие ей на протяжении последних десятилетий и ценимые, в общем-то, немногими. К числу этих любителей-оригиналов принадлежала троица русских путешественников, направлявшихся сюда на поезде из Парижа в первых числах декабря 1910 года: два сухопарых бородатых джентльмена (с годами становящиеся все более похожими друг на друга) и стройная леди с надменным выражением лица. 24 ноября Мережковский, Гиппиус и Философов (это были, конечно, они) выехали из Петербурга, за два дня добрались до Парижа, остановились там на неделю и только третьего декабря направились в сторону Сен-Рафаэля, откуда до Agay было рукой подать. Сто три года и восемь месяцев спустя мы, движимые романтикой реального комментария, вышли из нашего коттеджа на вершине холма и побрели в сторону города – разыскивать отель, в котором они останавливались.

      2. Рельеф этих мест, где невысокие горные гряды массива Эстерель подходят к самому берегу, безупречно узнаваем: оранжево-красные окладистые скалы и яркое сине-зеленое море. Вековечный спор стихий и камня разыгрывается здесь в особенно драматических декорациях: порода, из которой сложены скалы, легко крошится, так что каждая новая атака волн, каждое дуновение оставляют на их слегка маслянистых покровах новые шрамы; вынужденно коренастые пинии, с трудом цепляясь за тонкий плодоносный слой, противостоят порывам ветра, делаясь невольным союзником тверди; все это – в грохоте прибоя, криках чаек, смолистых испарениях редколесья – складывается в лучший из пейзажей, доступных в этом мире. Мы шли по каменистой тропинке, извивающейся между холмов; крохотные мастерские цикад, стремившихся перевыполнить план перед наступлением ночи, зимы, смерти, - шумели вокруг; солнце спускалось к горам, окаймлявшим горизонт. Большая часть окружающего пейзажа – по причине отсутствия рукотворных метаморфоз - выглядела ровно так же, как и сто лет назад, но воображение опасалось заполнить лакуны, оставленные незнанием. Железная дорога уже, кажется, существовала здесь, но как они добирались от станции – на лошадях? Пешком? (поручив свой исполинский багаж – книги, наряды, рукописи) гостиничным носильщикам? (Отель, кстати, уже виднелся среди разросшихся платанов на вершине супротивного холма). Нам нужно было пересечь протоку: рукав, отведенный от моря: в нем происходила народная (довольно редкая) приморская забава: две лодки особой формы, ладьи с моторами, расходились и сходились, виртуозно управляемые рулевыми; на планшире каждой ладьи стоял крепыш с длинным шестом, норовящий спихнуть в воду своего соперника. Сизый дымок вился над серебристой рябью, шесты сталкивались с хрустом; наконец, один из гладиаторов победил и сам прыгнул в воду за низвергнутым соперником; мы пошли дальше.
      3. Крутоватый подъем к отелю из снисхождения к немощи постояльцев снабжен скамейками, расставленными при каждом извиве тропы; некоторые из них для поддержания духа дополнительно украшены указателями: «Hotel des Roches Rouges». Мощная его кремовая громада нависает над горизонтом, закрывая полнеба. К фасаду прилеплена табличка, свидетельствующая, что построен он в 1906 году архитектором Henri Stoecklin; вокруг – маленький ботанический сад, явно заложенный единовременно со зданием: под этим дубом, под этим, говоря тавтологически, падубом, наверняка сидели, читали, прогуливались наши герои («мы оказались… здесь, в этой дикой, сияющей пустыне... У нас пустыня фиваидская, а отель первого комфорта», - писала Гиппиус Савинкову, в почти соседский Сан-Ремо, где к этому году образовалось уютнейшее гнездо боевых эсеров). Возникла – и сразу иссякла – мысль зайти на рецепцию да попросить книгу записи посетителей за 1910 год, но то, что всегда с блеском удается в романе, для грубой жизни кажется слишком тяжеловесным (в воображении стало разворачиваться вычурное развитие сюжета: «здесь помечено, что дама забыла один из саквояжей… Себастьян, принесите ключи от чердака южной башни», но быстро скукожилось). Глядя с аутентичной террасы на подлинный пейзаж (не слишком ли разрослись эти олеандры?), мы могли бы гордиться начатками всезнания (зная наперед судьбы наших героев), но этого не хотелось; правнуки летучих мышей, круживших над ними, собирались, попискивая, на вечернюю охоту, солнце садилось.
      4. С годами традиционная неделя на Лазурном берегу становится у нас все менее морской и все более гористой: в этот раз мы прошли за семь дней четыре маршрута, разнящихся продолжительностью и сложностью. По сравнению с Швейцарией, Италией и Австрией, во Франции горные походы популярны менее других гедонистических забав: можно пройти шестичасовой маршрут по размеченной тропе из самого популярного хайкингового путеводителя (“Les guides randoxygene”), не встретив по пути ни одной живой души. Стояла устойчивая жара; высадившись в деревушке Coursegoules (путеводитель прогностически предложил припарковаться рядом с кладбищем), пошли извилистой тропой в редеющем леске; пройдя невпечатляющие руины, среди которых практичный галльский ум воздвиг поилку для овец, вышли к подножию горы. Дальше предстоял подъем на 400 метров в гору по крутому серпантину: занятие, под палящим солнцем (лес остался внизу) довольно утомительное. «Что раз за разом гонит нас в эти изнеможительные походы?», - думал я про себя, аккуратно ступая между желто-серых накаленных камней, - «Предстоящее чувство свершения? Неповторимые пейзажи?». На горизонте, на одном уровне с нами висела беспросветная гряда облаков. «Как вам кажется, Цинциннат, во время всего действия романа окруженный двойниками, имеет ли в виду, что ----», - спросила одна из моих юных спутниц, присоединившаяся к нам на французском этапе путешествия. Я отвечал; вероятно, это была самая высокогорная лекция о Набокове за всю историю – если, конечно, не считать дискуссий, которые ведет время от времени с небесными читателями сам автор, неизменно одерживая в них решительную и безоговорочную победу. Тем временем тропинка вывела к широкому гребню, соединяющему две вершины – Vieriou и Crete du Cheiron; по обе стороны расстилались пологие лощины желто-зеленых тонов; вдаль, ровными, все возрастающими рядами, уходили окрестные горы, последние из которых терялись в ровной дымке. Было тихо и безлюдно; вне пределов видимости угадывалась отара, судя по далекому звону колокольчиков и басовитому прокашливанию пастушьей собаки, которая была щедро анонсирована на предупреждающих щитах. Реперные точки маршрута помечаются во Франции коричневыми деревянными столбами с указателями ближайших целей; дойдя до верхней точки пути (1536 м.), стали спускаться размашистым серпантином с двадцатью шестью поворотами на 180 градусов; пройдя мимо бетонных артефактов последней войны (среди них выделялся абсолютно ровный плоский круг, поросший изумрудной муравой), вышли вдруг к церкви Сен-Мишель, датированной 11-м веком. Угловатая, построенная из грубого серого камня с крестообразным окном-проемом (обычная архитектура этих мест), она была закрыта на цепь с висячим замком; сквозь решетчатую дверь просматривались несомненные признаки жизни: скамьи, свежие цветы, теплящийся огонек. В этом было что-то, неизъяснимо скребущее душу: в нескольких километрах от ближайшей деревни (ее шпили и крыши виднелись далеко внизу), на безлюдном горном плато уже тысячу лет, не прерываясь, горела лампада и служилась месса, пока мир вокруг менял свои очертания. Еще час спустя, перебравшись сквозь ручей и поднявшись по замшелой лестнице, мы вернулись в Coursegoules: кажется, самую неприветливую среди известных мне французских деревень. Без огорчения сели мы в свой синий раскаленный автомобиль и отправились восвояси.
      5. Вряд ли стоит описывать подробно остальные прогулки, сделанные нами в окрестных угодьях: божественную гору Audibergue, где зимой стаи лыжников съезжают по хрустящему склону, а ныне лишь одинокий афрофранцуз пасет свою косматую смышленую собачку; окрестности Peira Cava, куда ведут две исключительно извилистые дороги и где по лесу шастают винторогие козлы, смущая покой прохожих; очаровательный городок Saorge, где в малюсеньком букинистическом магазине я увидел стопку русских книг и бросился на них коршуном, ожидая собирательской поживы – но тщетно.
      6. Прожив неделю среди приморских холмов, мы отправились в Швейцарию - из Agay в Rovio, завезя по пути нашу спутницу в Ниццу: предполагалось, что она, оставив чемодан в аэропорте, немного погуляет по Promenade des Anglais, после чего, вернувшись, полетит в Хельсинки… в действительности, все пошло наперекосяк и только чудо позволило ей не опоздать на самолет. Получая тревожные смс-реляции, мы катили по итальянской дороге под начинающимся дождем; события развивались с кинематографическим параллелизмом – наконец, самолет отрывается от ниццкого асфальта и берет курс на Финляндию, а мы тем временем вырываемся из миланской пробки и подкатываем к границе, где статная леди продает нам незаменимую наклейку (знак оплаты дорожного сбора) на лобовое стекло. Розовый кукольный Rovio, где вся монументальность ушла на мраморный стол для пинг-понга, царящий среди сада, мы по-настоящему озираем уже с утра, сквозь промытый ночным дождем воздух: окаймленные кипарисами виноградники спускаются к далекому озеру и еле видные горы манят к себе необыкновенно. По пути заезжаем к двурогому мостику в Lavertezzo, где были в прошлом году и, пользуясь хорошей погодой, проходим небольшой прогулочный маршрут почти без набора высоты: справа приветливо журчит речушка Verzasca (все берега которой усеяны предупреждениями о ее взрывном и свирепом нраве), слева резким откосом вверх уходит сосновый лес; к скальным породам прикреплены довольно гадкие произведения современного искусства: остаточный эффект какого-то местного культурного мероприятия. Еще раз дважды преодолев швейцарско-итальянскую границу, углубляемся, наконец, в область настоящих гор – в суровые окрестности Церматта – одной из главных целей нашего путешествия.
      7. На следующий день выходим в первый из запланированных маршрутов: доезжаем на подземном фуникулере до станции Sunnegga, оттуда по канатной дороге до Blauherd и дальше – в редкоходящем подвесном вагончике до Rothorn (3103). С каждой следующей пересадкой состав публики ощутимо меняется: лица становятся обветреннее, а одежда теплее – на трехкилометровой высоте температура держится чуть выше 10-ти градусов. Рядом с нами несколько американских парапланеристов обсуждают свое ремесло: «я стараюсь летать не меньше шести-семи часов в день», - говорит один из них. С верхней точки открывается ослепительный вид: череда заснеженных четырехтысячников, зеленые пятна озер, каменные осыпи – и над всем этим, в абсолютно прозрачном воздухе на фоне синего неба – сияющая пирамида Маттерхорна, самой чарующей горы из виденных мною. Наша цель – возвышающийся невдалеке Oberrothorn (3414), на который проложен, как утверждает путеводитель, самый высокогорный в Европе пешеходный маршрут. Спустившись вниз примерно на двести метров, мы подходим к его подножью и приближаемся к тропе, ведущей к вершине. Одновременно с нами на маршрут выходят человек десять: кого-то из них мы обгоняем на первых ста метрах, с кем-то идем примерно в одинаковом темпе (дорожка хорошо просматривается почти на всем своем протяжении). В одном месте, где мокрый карниз нависает над довольно-таки кровожадным обрывом, вдоль стены повешены веревки, держась за которые этот малоприятный участок можно преодолеть; в другом тропа вдруг теряется в каменных надолбах – и приходится некоторое время плутать в поисках ее продолжения. По горному обычаю (действительному примерно с двухкилометровой высоты) все друг с другом здороваются и проявляют демонстративную вежливость: пропускают обгоняющих и уступают тропу встречным. С некоторой натугой поднимаясь вверх (все-таки после трех километров разреженность воздуха ощущается довольно внятно), я лишний раз восхитился выносливостью высокочтимого i_shmael: год назад он охарактеризовал этот поход как близкий и несложный – для меня же это был один из самых утомительных маршрутов в жизни. Преодолев последний серпантин, выходим на вершину, где стоит символизирующий конец пути указатель и сидят, отдыхая, несколько наших предшественников: есть особенное, почти эйфорическое чувство в этой паузе перед спуском. Сфотографировав открывшуюся панораму, переговариваемся, планируя траекторию возвращения (чтобы не идти тем же путем, решаем спуститься к Fluhalp и оттуда к нижней станции канатки); один из сидящих поблизости джентльменов по-русски просит запечатлеть его на фоне достигнутой высоты. Горное братство сближает: мы разговорились. Он категорически рекомендовал приобрести специальные палки для ходьбы и, простившись с нами, доказал свою правоту, чрезвычайно виртуозно спускаясь с их помощью по крутой и каменистой тропе. Несколькими минутами позже отправились за ним и мы, пройдя кружным путем, пообедав в горном приюте и вернувшись к себе в отель почти в темноте и в совершенном изнеможении.
      8. На следующий день у нас была задача попроще: поднявшись на поезде на вершину Gornergrat (3089), знаменитую своими панорамными видами, мы собирались спуститься вниз в Церматт: поход не слишком короткий (чуть более 15-ти километров), но зато практически без подъемов: конечная точка находится на высоте в 1600 метров. Налюбовавшись впечатляющими видами (в прошлый раз мы были здесь в полупасмурную погоду в ожидании обещанной грозы, так что всего богатства панорамы оценить не могли), мы начали спуск вниз – при котором немедленно пригодились палки, купленные накануне. Плавно извивающаяся тропа ведет из высотной безжизненности (омшелые камни с редкими кустиками травы) к альпийскому разнотравью: цветущий луг, населенный потешными сурками. Фотогеничность открывающихся видов превыше всех похвал: доминирующий над пейзажем Маттерхорн показывается с разных ракурсов: то острой гранью, то осыпчатым боком, а то (мгновенный укол узнавания) – отраженным в высокогорном озере: эту фотографию обычно помещают на обложке буклетов. Еще ниже тропа вступает под сень хвойного леса и, наконец, пройдя вдоль мутного и бурного потока (вот откуда «молочные реки», машинально и неправильно думает несостоявшийся фольклорист) подводит к главной улице Церматта. Здесь, кстати, делается понятным его прекрасный эклектизм, поскольку основная местная публика состоит из двух несмешивающихся типов: с одной стороны - исключительно нарядные леди и джентльмены, фланирующие между дорогими магазинами; с другой – люди в потрепанной походной одежде с рюкзаками и альпенштоками. (Впрочем, обе категории граждан – с легким превалированием второй – покоятся бок о бок на скромном кладбище посреди города, рядом с церковью (св. Михаила), чья религиозная специальность – души альпинистов, погибших при восхождении на окрестные горы).
      9. Обратная дорога в Москву почти полностью останется за пределами этого правдивого, но затянувшегося рассказа. Не будет здесь ни про волшебные берега Bodensee, ни про полиглота-узбека, работающего барристой на швейцарской заправке, ни про галоп ленивца в немецком зоопарке. Наш поезд отправился с берлинского вокзала на час позже расписания; по пути до Москвы опоздание это растянулось вчетверо, так что нас ожидало зрелище столицы с непривычного временного ракурса: в половине пятого утра мы промчались на маленькой машине по ее неприветливым улицам и – к удовольствию соскучившейся собаки – вернулись домой.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments