lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: Москва - Венеция

      1. Решетчатая дверь склепа была приоткрыта, но закреплена матовой черной цепью так, что с некоторым напряжением можно было просунуть внутрь руку (легальные его обитатели, полагаю, без труда просачиваются между витых прутьев). Спутники мои вдруг замолчали, так что стало слышно скрипучее посвистывание цикад, сидевших на каждом дереве вперемешку с коричневыми иссохшими шкурками, оставленными ими в предыдущих инкарнациях. Было безлюдно; смолистый запах разогретых солнцем кипарисов мешался с солоноватой прелью лагуны, скупо дозируемой редким ветерком. Отдав сыну рюкзак, а дочери фотоаппарат, я мысленно перекрестился (более чем уместный жест, учитывая ситуацию) и полез тревожить прах усопших. Немногие насельники православного участка венецианского кладбища Сан-Микеле индифферентно наблюдали за моими поползновениями: бедная Sonya, имя которой было выбито транслитом полтора столетия назад (на горельефе надгробия – пленительный силуэт юной леди, лишившейся чувств), безымянная семья Каменских (чья усыпальница маркирована с военной простотой), какие-то смурные единоверцы-греки. В сочувствии Дягилева и Бродского, чьи могилы расположены неподалеку, я, впрочем, не сомневался, учитывая цель и причину моей небольшой, но яркой экспедиции – дело в том, что за полуприкрытой калиткой гробницы виднелась и манила немаленькая стопка старинных русских книг. Вернемся в прошлое, господа.

      2. За последние десять лет все мы сильно переменились. Не стал исключением и поезд «Москва - Берлин», но он, приятно отличаясь от ветшающих органических созданий, трансформировался исключительно в лучшую сторону: час отправления сделался удобнее, время в пути сократилось; проводники стали приветливее, вагоны чище – и даже вековечный враг, белорусский пограничник, как-то пообтесался. В этом году к прочим благам дальних странствий добавился wi-fi (исчерпавший, впрочем, себя к государственной границе), так что дорога сделалась еще легче, еще незаметнее: с удовольствием покинув ранним утром грязноватые стогны Москвы, мы пришли в себя среди белорусских пышных пажитей; вышли поразмяться на перрон в Минске, предъявили верительные грамоты пограничному стражу в Бресте, заснули в Польше, проснулись в Германии – и здесь нас ждала некоторая неувязка.
      3. Компании, сдающие машины в рент, страдают затейливой (увы, возникшей не на пустом месте) паранойей, ставя список дозволенных арендатору стран в прямую зависимость от лакомости выбранного им автомобиля: Болгария запрещена категорически, Чехия под большим вопросом, Италия – с оговорками. Последнее обстоятельство ежегодно воздвигает перед нами известные препоны: подходящие модели машин (требований, собственно, два: большой багажник и коробка-автомат) обладают для романского криминального ума неизъяснимой притягательностью, так что вечно приходится балансировать между немецкой реальностью и итальянским подсознанием (не этим ли занята и вся европейская литература двух последних столетий?). В этот раз я, прельстившись фиоритурами германских рекламистов, заказал какой-то новомодный Opel; вместо него (в полном соответствии с правилами) нам преподнесли ключи от футуристического, но весьма поджарого Volvo, в рудиментарный багажник которого могла бы влезть лишь сумочка со скоромным прозвищем, а никак не наши семейные добротные чемоданы. Сложные многоязычные переговоры (в которых я подавал реплики осклабленным мычанием, как жертвенный бык в несохранившейся пьесе умозрительного древнегреческого авангардиста) увенчались категорическим успехом: был выдан темно-синий шведский универсал, снабженный отчего-то зимней резиной и увещательными напутствиями оберегать его юность (на одометре было меньше трехсот километров). Хлопотливое берлинское утро обступило нас, провело переулками и аккуратно выпустило на могучую трансгерманскую автостраду.
      4. Любое путешествие представляет собою конгломерат отраженных мифов – бежишь ли ты из осажденного города, несешь радостную весть своему сюзерену или разыскиваешь милую, унесенную невесть куда зловредной крючконосой птицей: все это измельчено и перемешано так, что порой не сразу понимаешь, откуда этот странный укол в сердце, дрожащий резонанс. По какому бы шоссе лирический герой не пробирался из Германии на юг, если он делает это не в кромешной тьме, то рано или поздно случится момент, когда над горизонтом встанут белые контуры гор, до поры притворяющиеся облаками – и это миг, ради одного которого стоило двинуться в путь. Добравшись до миниатюрного австрийского Zoll (две избы, сарай, отель, коровы – и над всем висит сардоническая усмешка снисходительного топографа), немедленно оставили снаряжение и пошли гулять в гору – под усиливающимся дождиком, среди поспевшей земляники. Эластичные щупальца московских забот обмякали и отцеплялись одно за другим: настолько все вокруг было противоположным жизни, которую мы привыкли вести большую часть календарного года. С холма доносилось позвякивание коровьих колокольчиков (в идентификации коих слух пользовался дружеской – и едва ли не избыточной – помощью обоняния); на вершине, вне нашей досягаемости, разлеглось – уж наверное голубое! – озеро; внизу, сквозь узорчатые просветы, виднелся наш отель; дождь усиливался, туман заползал в долину.
      5. Как устроены пути миграции туманов? Насколько они тождественны облакам – и плавно ли один перетекает в другое? Существовал ли (говорю конкретно) шанс, что клочья этого тумана, вдруг собравшись и перевалив через оснеженную гряду в Италию, встречали нас следующим вечером в Доломитовых Альпах? Как бы то ни было, тропы наши временно разошлись – и ярко-кубовое небо без единого облачка венчало божественный пейзаж окрестностей Großglockner, высочайшей австрийской вершины. Вручив скромную мзду смотрителю горной трассы, получаешь доступ к череде серпантинов, приводящих к центральному пункту паломничества: леднику Pasterze. Выросшая вокруг него инфраструктура вскоре, вероятно, окажется у баснословного разбитого корыта, ибо бедняжка-ледник сжимается, что твоя шагреневая кожа. По мере спуска в высвобождаемую им впадину проходишь мимо хронометрических табличек и фотографий: вот таким (еле помещающимся в каменистом ложе) наш исполин был в конце прошлого века; так он истаял к 1900-му. В вожделенно холодной России кое-кто в бородке и пенсне писал «Я ловил бесплотным ухом содроганье ледников» - а плоть прототипа продолжала ежиться. Шагая вниз по каменистой тропе, я прошел табличку с годом своего рождения (до вековых льдов оставались сотни метров), потом годы рождения своих детей… мы росли, а он испарялся, обращаясь в дождь и туман (добралась ли хоть одна капелька до наших мест?). Мы подошли к морене - постели тяжелобольного: череда лужиц с зеленоватой водой, выстеленных отполированной галькой, вела к его сероватой, белесо-голубой на изломе плоти. Еще могучий складчатый хвост вел в неприступное на вид ущелье; обращенная к нам часть изъязвлялась на глазах, проливаясь прозрачными ручейками. Как и всякий пример овеществленного времени, он был вопиюще неуместен своей монументальностью; по-птичьи заглядывая в ледяную щель, я пытался высмотреть там… что? Последние проклятия питекантропа? (недурное, кстати, название для музыкального альбома). Мамонтовый бивень? Руку с альпенштоком (берегитесь, Лев Давидович)? Там не было ничего, кроме льда и журчания, журчания и льда.
      6. В почти кромешной тьме, под недружелюбные подсказки лукавого навигатора (ему, засидевшемуся, хотелось покататься – и он провел нас сильно кружным путем), мы подбирались к деревне Misurina, на берегу одноименного и легендарного озера: в этих местах за каждой водной гладью имеется трагическая история о пылкой девической поневоле охолонувшей натуре. Среди разбросанных там и сям огоньков светился наш исполинский отель, в фойе и на стоянке которого был сущий вавилон (особенно смутительный после долгой дороги в темноте и одиночестве). Извивающийся ужом портье отправил нашу машину в подземный гараж (из которого мудрено было отыскать выход), а нас самих – в скрипучий номер, исполненный типичного итальянского гостиничного жлобства: кровати на львиных лапах, розетки, в которые невозможно всунуть ни один электроприбор и пронизывающий холод. Все это было немедленно забыто при первых лучах восходящего солнца, ибо с балкона открывался вид, необыкновенный даже по здешним меркам (человек XIX века промолвил бы «чистый Белотто»; конца XX воскликнул бы: «фотообои!», мы скажем – «фотошоп») – под редкими облачками, в окаймлении зеленых берегов бездвижно лежало синеватое озеро, чуть оживленное просвечивающими кустиками водяной чумы, а за ним вставали охристые угловатые Доломиты, берегущие в своих складках последние снежные запасы. Мы торопились в Венецию, так что могли лишь на секунду заглянуть к божественной триаде Tre Cime di Lavaredo – высоченным и декоративным горным близнецам - и не пошли на трехчасовой маршрут, демонстрирующий все степени их фотогеничности. В этой части Европы перелистывание впечатлений происходит с неимоверной скоростью – и вот уже горы сменились сельскохозяйственной равниной (сквозь нее умелый путешественник провидит в одну сторону – холмы Тосканы, в другую – каменистое прибрежье Лигурии), по которой ровное шоссе ведет прямиком к La Serenissima. Единожды постигнув прихотливую итальянскую придорожную логистику (главная тайна которой – то, что кофе надобно оплатить в кассе, а потом с чеком подгрести к барристе), начинаешь чувствовать себя по свойски в этих пейзажах, исподволь наслаждаясь последними мгновениями самости – ибо в Венеции человеку надлежит быть почтительным.
      7. Мне несимпатичен распространенный снобизм опытных туристов, особенно сгущающийся в текстах, вышедших из-под русского пера (и прежде всего – некоей леди, чей социальный функционал – помесь сколопендры с наперсточником). Мне не кажется, что приехать в Венецию на полдня, покататься на гондоле и подняться на кампаниллу Сан-Марко – такое уж пустое занятие; мне не хочется отделять себя от тысяч и тысяч прогуливающихся по главным местным достопримечательностям; мое стремление к уединению имеет сугубо психологические основания. Благодарные судьбе за дозволение в пятый (или шестой? запамятовал) раз припасть к этим истокам и источникам, отныне мы сосредотачиваемся на частностях. В двух пересадках вапоретто от натоптанных троп лежит небольшой островок Торчелло, исторический пращур Венеции, заселенный в V веке беглецами, спасавшимися от гуннов. Логика истории, призвав на помощь малярию, опустошила его к XII веку, оставив памятником своего величия несколько построек, возводившихся в изрядной спешке к 1000-му году: ожидался (и, возможно, наступил) конец света. От пристани под палящим солнцем ведет единственная тропа: слева два ресторана, справа – «мостик дьявола» - один из немногих (а то и единственный) оставшийся в Венеции мост без перил – а каких-то несколько столетий назад они все были таковыми; прямо по курсу – отель (так вот, куда шли пижоны с чемоданами!) – и тут все исчезает, а остаются: заболоченный залив (собственно, laguna morta, изгнавшая аборигенов), ежевичные кусты среди зарослей рогоза и остреца, кампанилла в лесах; церковь, собор с баптистерием. Исключительные по красоте фрески памятны были с прошлого визита (девять лет назад! как время-то летит!), так что отпущенный на свободу взгляд набрел на удивительный, но неприметный бестиарий, вольготно расположившийся в церкви: приземистые свино-львы на внутренней оградке, изумленная рысь, впечатанная в чашу для святой воды, висящий на хвосте лев, застывший в паркосизме тысячелетнего озорства. На обратном пути к причалу делается виден обнесенный проволокой пустырек со скромной табличкой «продается»; на миг со скоростью выроненного микрофильма (целлулоидный хруст, насмешливые взгляды) раскручивается альтернатива предстоящей жизненной скукоте: домик, садик, ревнивые – и беспочвенные – опасения рестораторов, большая табличка, анонсирующая добрейшую из собак… но не пропасть обратным билетам, не обмануть ожидания пароходика, разводящего свои умозрительные пары.
      8. Другой день почти полностью провели в Gallerie dell'Accademia: в принципе, у нас была одна надобность комментаторского свойства (хотелось сверить с NN впечатления об источниках одного популярного экфрасиса, о чем, надеюсь, впредь, хотя и не немедля), но предлог этот был отчасти и надуманным – ибо музей этот принадлежит к числу любимейших на свете. Лучшие картины венецианцев взывают к перечитыванию – и только на второй, третий, четвертый взгляд замечаешь в «La creazione degli animali» Тинторетто, что пока рыбы (предводительствуемые осетром) и птицы в ужасе разбегаются, не забывая наслаждаться своей свежеобретенной сущностью, олень второпях пасется, а зайцы шушукаются, меланхолический песик спокойно нюхает прибой, твердо зная, что скоро он понадобится Создателю. Впрочем, этот метод медленного, прости Господи, чтения, дает и регулярные сбои, как с «Аллегориями» Беллини (самого надменного из всей плеяды): вот крылатая леди с мохнатыми лапами и повязкой на глазах, а вот два джентльмена несут раковину, из которой на ходу вылупляется третий, а здесь беременный Наполеон гонится с блюдом фруктов за римским стражником (пользуюсь своими записями, а не ищу неспортивного подобия в сети). Как хорошо, что языковой барьер и невежество отделяет меня от неизбежных толкований беллиниевских умыслов! – хватает и той ереси, что пишут компатриоты о его пленительном двойнике в нашей поэзии.
      9. В третий день поехали (хм, поплыли) на Сан-Микеле – под порывами ветра, разгоняющего застоялую жару. С венецианской практичностью остров мертвых расположен точнехонько напротив городской больницы, так что врач и больной могут – один, привстав с операционного стола, а другой – подойдя к окну, пронаблюдать за судьбой недавнего пациента (соседа по палате). Пока наш долгожданный кораблик скрипуче швартуется у кладбищенского причала, начинается дождь – и толпа разномастных граждан, направляющихся на развеселый Мурано, смотрит на нас с уважительным сочувствием. Мимо мраморного колумбария (неуловимо напоминающего наши новостройки, в одной из которых я ныне сочиняю для вас эти извилистые фразы), мимо рвущего сердце детского кладбища, мимо щеголеватого захоронения военных моряков – мы следуем к просторному, но небольшому православному участку. Здесь мало что изменилось: розовый куст, посаженный на могиле Бродского, разросся и заматерел; мраморную плиту, прикрывающую покойника по имени «Чемпион» разорвало прущими из его праха витальными кустиками, с надгробия Дягилева убрали балетные тапочки (зарядившиеся, наконец, посмертной праной пермской везучести) – в остальном все осталось прежним, хотя, кажется, безымянные кресты («…вник …ский», «…стного утра») еще сильней ушли в землю. Меланхолически бродя между осокорями, я услышал торопливые шаги своей дочери, обнаружившей в одной из зарешеченных ниш галереи стопку старых книг, по виду – русских или славянских – и вот уже, влекомый неистребимым инстинктом, я приступаю к вежливому вторжению в царство покоя, с которого я начал свое правдивое повествование. Судя по соседству с нехитрым кладбищенским инвентарем и свежим ранам между листами, они (это оказались синодальные издания второй половины XIX – начала ХХ века) использовались здесь на растопку – и я, конечно, бескорыстно спас бы их, если б мог полностью исключить соответствие этого последней воле владельца. Размышляя над превратностями судьбы под все усиливающимся ветром, мы двинулись с кладбища.

(Предполагаемые продолжения:
1. Иллюстрированное приложение. Москва – Венеция.
2. Путевые заметки. Венеция – Agay – Швейцария – Москва
3. Иллюстрированное приложение. Венеция – Agay – Швейцария – Москва).
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 62 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →