lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ТАК ЖИЛИ ПОЭТЫ (начало)

      Классическая форма фиксации исторических событий есть летопись или хроника: наложение череды происшествий на ось времени: примерно так же устроена и память индивидуума (хотя в ней всплески активности Мнемозины разъединены как минимум участками неизбежного сна). Обе формы восстановления прошлого – воспоминания очевидца и реконструкция историка - чреваты деформациями разной этиологии, но у последнего случая есть приятное преимущество: регулярно возникающая возможность стереоскопического обозрения событий. При легком попустительстве энтропии порой удается собрать об одном эпизоде несколько взаимодополняющих (в идеале – разножанровых) сведений – и тут совершается особого рода чудо – вроде того, что являлось С. Д. Максудову в лучшие минуты: ткань времени рвется с треском и пылью и живая сцена столетней давности является перед нами в своей чувствительной полноте.
      Имеющиеся в нашем распоряжении инструменты (кроме отпущенного Господом воображения) в принципе не готовы к деятельности такого рода: литературные хроники немногочисленны и небезупречны; росписи содержания периодических изданий скудны; дневники по большей части ненапечатаны, а хронологический учет эпистолярии никогда не велся. Тем интереснее оказываются случайные совпадения этого рода. Разберем одно из них.

      5 августа 1920 года в Москве, в клубе Всероссийского Союза поэтов проходил «вечер импровизаций»: забава, сделавшаяся неожиданно популярной за последние несколько лет1 (интересно было бы соотнести это благословленное Пушкиным занятие с… неустроенностью быта? беспрецедентным расцветом литературы? нарочитой коллективностью переживаемого момента?). В отчетной заметке сообщалось сухо: «В клубе Всероссийского Союза Поэтов (Тверская 18) за последнее время были прочитаны следующие доклады <….>, а также вечера революционной поэзии, поэзии современной России, экспрессионистов и несколько вечеров импровизаций» 2. Один из бывших в зале зрителей записывал в дневник: «Вечером в «Союз поэтов», где вечер импровизации. Встреча с Гавриловой. Импровизация: 1) Шершеневич, 2) Адалис, 3) … 4)…. 5) Брюсов 6) Буданцев 7) …. 8) Арго 9) ….. 10) из публики» 3. Чернила в записи сильно расплылись (а почерк его и так разборчивым не назовешь): отточиями я отметил неразобранные мною фамилии. Составители хроники «Литературная жизнь России 1920-х годов» прочли еще две фамилии: Н. Дегтярева и нечуждого нам Захарова-Мэнского4.
      Участник за номером восемь оставил воспоминания об этом событии; впрочем, стараясь описать общее устройство нескольких последовательных вечеров импровизаций5, он отчасти зарихтовал его индивидуальные черты:

      «Вечера импровизаций были довольно часты в литературных кружках тех времен, и Брюсов был любителем и мастером этого дела. Мы, молодые поэты, смотрели на это как на забаву, как на интересную поэтическую игру; Брюсов, старый литературный боец, всю жизнь старавшийся не отставать от молодежи, давал нам пример высокого напряжения и творческого подъема в искусстве импровизации. Все его импровизации вошли впоследствии в полное собрание его сочинений.
      Фактически вечера эти происходили в традиции «Египетских ночей», а именно: каждый из публики писал на бумажке мысль, изречение, цитату из любимого поэта. Можно было нарисовать что-нибудь, даже кляксу посадить— и то тема! Мало того — чистый лист бумаги, на котором даже ничего не написано, разве не может сам по себе стать темой для стихотворения?
      Все эти листки собирали в урну, каковою могла служить любая шляпа или пепельница, и поэты, принимающие участие в соревновании, тянули жребий. Поэт имел право тянуть три листочка, чтобы из них выбрать тему, которая ему покажется наиболее близкой. Некоторые ухитрялись все три темы объединить в одну сюжетную композицию. После распределения тем поэты занимали места за столиками на эстраде, камерный оркестр для настроения наигрывал «Сентиментальный вальс» Чайковского или «Ноктюрн» из квартета Бородина, и через десять — пятнадцать минут поэты делились с аудиторией стихотворными плодами своего напряжения, чтобы не сказать — вдохновения» 6.

      В противоположность ему, исполнен подробностей отчет импровизатора номер один, который (что важно для нас) не ограничивал свое повествование только официальной частью:

      «Я помню один вечер в «Кафе поэтов» на Тверской. Был вечер импровизаций. Мы засиделись в кафе до полуночи. Лил дождь. А пришли мы без пальто, без шляп. Решили идти в гости к Кусикову, благо он жил недалеко, у Арбатских ворот.
      Брюсов, Кусиков, если не ошибаюсь, Сергей Буданцев, поэтесса Н. Бенар, затем актриса Р. Потольская, теперешняя жена Вертинского, тогда проживавшая без особой профессии в Москве, и еще два поэта, кто именно - решительно не помню.
      У Кусикова всегда был дома спирт. Он уверял, что эта привычка у него осталась от кавалерии:
      - Лошадь надо обмывать, иначе она паршивеет!
      Лошади в квартире не было, спирт сохранился. Но запасы не были рассчитаны на такую ораву. Спирт был быстро ликвидирован. Читались стихи, и идти домой было невозможно.
      Брюсов вдруг вспоминает:
      - Мне вчера Семен Яковлевич Рубанович говорил, что он достал чудесного вина. Пойдем к нему!
      Время: три часа ночи. Мы у Арбатских ворот. Рубанович спит на Покровке, в Лобковском переулке. Брюсов храбро зашагал через всю Москву. Бенар в каком-то переулочке отвалилась. Кажется, с ней отвалился кто-то из поэтов.
      Брюсов молодцевато идет, поднимает камушки и бросает их в стекла вторых этажей.
      - Почему именно второй?
      - В третий не доброшу, а в первом можно расколоть стекла.
      Читает стихи. Кусиков начинает петь.
      Брюсов к музыке равнодушен. Слух у него, как у Мариенгофа, и значит, только чуть-чуть лучше моего, а у меня — никакого.
      Тихий Лобковский переулок. Подъезд. Заспанный швейцар. Брюсов деловито объясняет сквозь стекло:
      - По срочному делу из Петрограда к товарищу Рубановичу!
      Швейцар волей-неволей верит серьезному виду Брюсова и еще более серьезной руке Кусикова с кредитной бумажкой.
      Звонок. За дверьми испуганный голос. Далеко не вполне одетый Рубанович открывает дверь. По коридору по направлению к черному ходу шуршит шелк чьей-то юбки.
      После двух-трех стаканов действительно хорошего вина Брюсов на пари читает любое стихотворение Пушкина и Тютчева. Кусиков завистливо смотрит в рот Брюсова и в книгу, проверяя Валерия Яковлевича и его память.
      Я забыл сказать, что с нами была поэтесса Адалис. Это была ее первая встреча с Брюсовым.
      Ровно в полдесятого утра Брюсов торопливо умывается.
      Сидите, все равно поздно,— приветливо говорит мрачный хозяин, у которого пропала ночь и у которого мы спугнули заночевавшие шелка, убежавшие черным ходом и не отведавшие вина.
      - Нельзя. В десять мне надо быть на заседании в Наркомпросе, - отвечает уже совершенно дневной Брюсов» 7.

      Эти два отзыва были напечатаны давно - и, хотя сопоставление их само по себе любопытно, гораздо продуктивнее сличение их со свежеобнаруженным отчетом импровизатора за номером шесть:

      «Но вот история повеселее. Ты знаешь, что история Брюсова и Адалис затягивается в очень серьезную и занятную «трилогию». Брюсов пишет ей хорошие стихи, носится с ней и т.д.
      Она ж не сдается. Союз поэтов принимает in corpore живейшее участие в любовных делах своего Председателя.
      И вчера, 5 августа, после вечера импровизации стихов (я тоже импровизировал и неплохо), мы отправились к Сандро выпить.
      К шести часам утра попали к Сеничке Руб-вичу, где и закончили утро.
      Валерий говорил по-гречески. Пили за буквы греческого алфавита! Сандро с Брюсовым выпили на брудершафт (на ты и сегодня).
      Я с почему-то с Вольпин попал в 9 ч. утра сегодня в Лито, где и заснул.
      В три часа в мою комнату зашел Фриче с Лопашевым и увидал меня. А Лопашев привел каких-то просительниц из Михайлова, привезших в столицу драмы!
      Картинка! Табло, можно сказать!
      Я опух, был растерзан, непричесан и т.д.
      Но, кажется, сначала никто не догадался об истинной причине раннего посещения мною департамента.
      В. Я. остался с Ад. у Сени, откуда их изгнали квартиранты.
      Словом, вчерашний и сегодняшний дни – специально для Венгерова.
      Удалось ли Валерию склонить одесскую поэтессу к любви неизвестно, хотя целовались они усиленно.
      Сандро восхищен В. Я., как, впрочем, все мы. Он был великолепен.
      Здорово!
      Разрешение на Революционный сборник я получил, и книга сдана в набор.
      На остальные вещи разрешение покуда еще не получено.
      Курлянд уехала на Кавказ.
      Привет твой остался неиспользованным.
      Скоро в Союзе будет общее собрание, на котором собираются нас свергать. Мне уже этого не хочется. Впрочем мятежники предлагают В. Я. и мне остаться на прежних местах.
      Едва ли только это приемлемо.
      В проектируемый Президиум должны войти еще: Ип. Соколов, Б. Земенков, Туманный и пр. Не достает только де-Гурно! Разумеется, всерьез о таком кабинете думать нельзя.
      --
      Вот тебе несколько Брюсовских мнений (в передаче Ад.) – В Союзе 4 поэта: лучший Пастернак, дальше я и Адалис и Вольпин.
      Остальные просто пишут стихи: плохие или хорошие.
      Твои стихи ему не нравятся по прежнему. Как известно Брюсов не признает и Асеева, и Мандельштама! И многих других
» 8.

      Здесь требуется обширный комментарий.
      Архивисты-практики хорошо знают, что чуть ли не самый золотоносный тип эпистолярного корпуса – переписка временно разлученной писательской четы. К источнику такого типа восходит и печатаемый документ: это фрагмент послания, отправленного 6 августа Сергеем Федоровичем Буданцевым своей жене, Вере Васильевне Ильиной.
      Буданцев – заметный, но не знаменитый участник литературной жизни начала ХХ века. Рязанский уроженец, недоучившийся филолог (один курс историко-филологического факультета Московского университета), вошел в писательскую среду в 1916 году: «В первый же московский год я попал в кружки молодых. Хлебников, Асеев, Вера Ильина, Федор Богородский, Сергей Спасский, Надежда Павлович, художники Н. Чернышев, Эл Лисицкий, скульптор Нис<с->Гольдман – были первыми живыми связями с новым искусством» 9. С некоторыми из перечисленных Буданцев соседствовал на страницах журнала «Млечный путь», где его перу принадлежит ряд рецензий (в частности – апологетическая о Маяковском10) и несколько стихотворений:

      Полыхнуло пламенем пляски
      Над уверенным, гордым городом.
      Старый прошамкал о ласке
      И тупо уставил бороду.

      Старый! уйдите! светится,
      Видите, светится золото.
      Над криворожием месяца
      Золото злое расколото.

      Лавой полавил волосы,
      Расплавил пожелтелые космы
      В горне горячем боролась
      Оком своим безголосым etc11

      В том же году начинается его пятилетняя одисеея: спасаясь от военного призыва, Буданцев уезжает на строительство Казанско-Екатеринбургской железной дороги; оттуда, уладив отношения с военным ведомством, отправляется сотрудником хозяйственной части земского союза в Персию; путешествует по Ближнему Востоку, примыкает к одному из большевистских новообразований; с выправленными там бумагами переезжает в Баку, где живо участвует в установлении новой власти (среди прочего, при очередной кровавой контроверзе, чуть не становится двадцать седьмым бакинским покойным комиссаром); бежит в Астрахань, где, наладив с товарищами выпуск газеты «Красный воин», первым делом приглашает туда случившегося неподалеку Хлебникова12. Находясь в дальних странствиях, он (сквозь разруху и разор) возобновляет переписку со своей московской знакомкой и будущей женой, поэтессой Верой Ильиной; явно наскучив незамысловатым окружающим бытом, он в первых же письмах сводит разговор на литературу:

      «Не могу сейчас не погордиться:
      - В Воронеже выходит прекрасный журнал «Сирена». Я на досуге послал туда несколько стихотворений, в том числе и последнее, столь Женьку шокировавшее. Стихи ты все эти знаешь.
      Редактор «Сирены», Вл. Нарбут (знаешь такого, автор книги «Аллилуйя») прислал мне подряд два письма, весьма мне своею хвалебностью польстивших.
      Муза моя названа «подлинной коммунисткой в революционной тоге». Имея всего 3-4 моих стихотворения, Нарбут предлагает (приятная неожиданность!) издать мою книгу стихов. «О внешности я позабочусь», - пишет он. А Егор Нарбут – его брат, Митрохин – близкий друг. Можно надеяться, что книжка будет приличная» 13.

      С печатанием книги стихов, кстати, его преследовал злой рок. Дважды готовая рукопись доходила до печатного станка и даже, кажется, бывала в наборе: первый раз это был сборник «Пароходы в вечности» (который иные ученые и по сей день считают вышедшим14), второй – книга «Охота за миром» 15, включенная в план Госиздата и зарубленная цензурой. В результате, ни одного стихотворного сборника у него так и не вышло, а через какое-то время иссякла и потребность в них: автобиографию середины 1920-х годов он заканчивает фразой: «Стихи писал до марта 1921 г.» 16.

==

1 См., в частности, зарисовку В. Королевича в заметке 1918 года: «Он шел к эстраде. «Брюсов, Брюсов!» - шептали кругом, и аплодисменты, дружные, единодушные, заполнили кафе. Он не читал старых стихов. Он импровизировал. Темы бросали в урну – публика. Он вытянул тему о последней осенней любви и вышел ближе, к концу эстрады, заложив руки за спину» (Цит. по: Толстая Е. Мирпослеконца. М. 2002. С. 143). Вероятно, об этом же вечере идет речь в: Ауслендер С. Вечер импровизации в «Живых альманахах» // Жизнь. 1918. № 20. Кроме того, не поддается пока датировке стихотворение Брюсова «Кафе «Домино»», практически и тематически связанное с вечерами импровизации (см.: Ройзман М. Все, что помню о Есенине. <М., 1973>. С. 80 – 81).
2 Литературная жизнь в Москве // Художественное слово. Книга вторая. М. 1921. С. 72.
3 Дневниковая запись И. Н. Розанова // РГБ. Ф, 653. Карт. 4. Ед. хр. 4. Л. 58.
4 Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Том 1. Часть 1. Москва и Петроград. 1917–1920 гг. / Отв. ред. А. Ю. Галушкин. М., 2005. С. 606.
5 В том, что их летом 1920 года было несколько, убеждает, например, такой факт: 18 августа Е. Волчанецкая писала А. Измайлову: «Да, вчера в «Союзе» был специальный вечер Валерия Брюсова, он читал «стихи последних лет и дней», читал целый вечер, было интересно. На будущей неделе устраиваем вечер импровизации. Я тоже буду на афише с правом сбежать перед выходом. Ну, крепко жму руку, жду отклика» (ИРЛИ. Ф. 115. Оп. 3. Ед. хр. 70. Л. 3-4). Между тем, сведений об этом вечере не сохранилось никаких.
6 Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания. М. 1968. С. 62.
7 Шершеневич В. Великолепный очевидец // Мой век, мои друзья и подруги. М. 1990. С. 462 – 464.
8 РГАЛИ. Ф. 2268. Оп. 2. Ед. хр. 49. Л. 85 об. - 88
9 Буданцев С. Автобиография // В его кн.: Писательница. М. 1988. С. 12. Удачный (хотя и с неизбежными умолчаниями, продиктованными временем) очерк биографии Буданцева: Калантарова М. М. Из литературной жизни 1920 – 1930-х годов // РЛ. 1978. № 3.
10 Подробнее см.: Бурьян Б. Забытая страница // Неман. 1960. № 4. С. 143 – 144.
11 Млечный путь. 1916. № 1. С. 000.
12 См., напр.: «В сентябре 1918 года А.В Луначарский направил меня в Астрахань на открытие народного университета. В Астрахани поэт Сергей Буданцев, бывший офицер Красной Армии, сказал мне, что в городе находится Велимир Хлебников. Я узнал его адрес и зашел к нему» (Ивнев Р. Богема. М. 2006. С. 000). См. также: Парнис А. Е. Хлебников — сотрудник «Красного воина» // Литературное обозрение. 1980. № 2.
13 Письмо 7 января <1919 года> // РГАЛИ. Ф. 2268. Оп. 2. Ед. хр. 49. Л. 25. Женька – лицо, нам неизвестное. В том же письме он отмечает: ««Кстати, соседкой моей по сотрудничеству в «Сирене» будет Н. Павлович, Пильняк и прочие, кого я не люблю» (Там же. Л. 25 об. – 26). Мнение о Пильняке позже переменится; ср. кстати письмо Пильняка к Буданцеву середины декабря 1922 года и комментарий к нему (Пильняк Б А. Письма. Том 1. 1906 – 1922. М. 2010. С. 518). К окружению Пильняка причислил Буданцева Чуковский: «На следующий день я был у Пильняка, в издательстве «Круг». Маленькая квартирка, две комнатки, четыре девицы, из коих одна огненно-рыжая. Ходят без толку какие-то недурно одетые люди — как неприкаянные — неизвестно зачем — Буданцев, Казин, Яковлев и проч. Все это люди трактирные, Пильняк со всеми на ты, рукописей ихних он не читает, не правит, печатает что придется» (Чуковский К. Дневник. 1922 – 1935. М. 2011. С. 85). Влияние Пильняка Горький увидит в дебютном романе Буданцева: «Мне кажется, что «Командарм» сделан сильно «по Пильняку», а это – литератор все еще не установившийся и с трудом освобождающийся от формальной подчиненности Белому, который в свою очередь совершенно пленен словом и безвольно отдает себя во власть ему» (письмо 26 сентября 1927 года // ВЛ. 1962. № 9. С. 160). Среди материалов, положенных в основу обвинения против Буданцева, были и показания Пильняка.
14 Чему, возможно, способствовало появление печатной рецензии на рукопись сборника: Аксенов И. Сергей Буданцев. Пароходы в Вечности. Стихи. 1916-1920 // Художественное слово. Книга первая. М., 1920. С. 60-61.
15 Издание художественной литературы в РСФСР в 1919 – 1924 гг. (Путеводитель по Фонду Госиздата). Сост. Л. М. Кресина, Е. А. Динерштейн. М. 2009. С. 000.
16 Литературная Россия. Сборник современной русской прозы. М. 1924. С. 46. Цит. по рукописи: РГБ. Ф. 178. Карт. 9585а. Ед. хр. 6. Л. 1.

Окончание с л е д у е т
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments