lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ГАМБУРГ

      1. «Ввввв», - сказал желтый автобус; «шшшш», - пропели двери в красном аэроэкспрессе; «уууууууу», - загудел самолет; «о Господи, что это за красная лампочка, Семен?» - сказал один пилот другому (вероятно, мне послышалось) – и мы, содрогаясь, как собака во сне, помчались с ужасной скоростью в поднебесье по направлению к городу, где из сыра делают луну.
      2. Поездка эта получилась почти случайной: примерно месяц назад один замечательный ученый (из тех, кто никогда не станет академиком, но чье имя в профессиональной среде окутано многолетним флером уважительных преданий) написал мне, что владелица одной из главнейших реликвий русского модернизма, своего рода святого Грааля нашей поэзии, изъявила желание обсудить его (Грааля) продажу. Началась тревожная переписка: предъявленные мною верительные грамоты были вполне убедительны – но множество сопутствующих обстоятельств требовали согласования. Наконец, тень будущего уговора явилась: я снялся с места и взволнованно полетел.
      3. Путеводитель по Гамбургу, чтением которого я пытался скрасить дорогу, был написан человеком по-настоящему странным: все его помыслы так или иначе вращались вокруг широко анонсированного припортового квартала греха: автор то понимающе кивал и как-то даже текстуально склабился в лицо читателю, то вдруг начинал умственно фехтовать с невидимым оппонентом, защищая городское целомудрие, то пускался в исторические экскурсы etc; примерно к середине дороги цель путешествия стала представляться мне каким-то конгломератом лупанариев, что было особенно некстати, поскольку меня сопровождала юная дочь. Нервно пропуская страницы, посвященные незамысловатым досугам моряков («Товарищ, ты с рейса вернулся? / В пивную, в пивную скорей!», - как писал в 1918 году один малоизвестный поэт-мореход), я все же сумел выстроить план культурной программы: Кунстхалле раз, катание на пароходике по Альстеру два. «Кто проплыл по Эльбе – сделался богаче, а кто по Альстеру – веселей», - глумливо сообщил мне автор путеводителя. «Бумммммм», - сказал самолет, шлепнувшись на бетонную полосу гамбургского аэропорта.
      4. Город оказался очаровательным. Еле моросящий дождик и освежающая (после московской духоты) прохлада придала его чертам приветливость и мягкость: омытая зелень, слюдяная река, охристые дома стеснительной архитектуры выглядели декорациями, на фоне которых разыгрывался неясный сюжет: экстравагантно одетые граждане (юноши в розовом, леди в странном) собирались группками и попарно, время от времени хищно бросаясь друг к другу. «Sto za prazdnik segodn'a», - запросили мы смс-помощи. «День Макария Оптинского», - благочестиво откликнулась родина. Оказалось нет: какая-то местная затея, сконцентрированная вокруг главного вокзала. Отрешившись от шумной, но на удивление миролюбивой толпы, мы забрались под каменные своды картинной галереи. Честно сказать, больше всего мне хотелось посмотреть на здешнего маленького Босха, коллекцию Мунка и пронзительноглазый портрет Кранаха – и все это удалось разыскать в первые полчаса хаотичного брожения. После этого в моей музейной практике наступает время находить на картинах собачек (поскольку пресыщенные глаза начинают бастовать), чем я с удовольствием и занялся – а поскольку здесь можно фотографировать, то охота эта оказалась трофейной: и снимки бегущих, лежащих, гуляющих, не отражающихся в озере нарисованных псов стали заполнять память моего фотоаппарата. Почти так же как собак я люблю итальянскую живопись, а ей эта галерея исторически бедна – но зато залы, посвященные рубежу веков, оказались выше всех похвал: отменный Ренуар, нагловатый Мане и вездесущий Пикассо казались старыми друзьями; с новой стороны предстал Нольде (которого я никогда не видел в таком количестве), а уж когда в очередном зале на стене зафосфорецировали кислотные червячки, я предложил дочери пари, что сейчас пойдут русские фамилии: и точно, это были Явленский с Кандинским в окружении почтительных немецких учеников.
      5. Из музея отправились кататься на кораблике: капитан ближнего плаванья, уморительно похожий на исполинского сурка-мармота, одетого в синий мундир, подробно объяснял нам здешнюю логистику. «Этот корабль он как автобус», - говорил он отчетливо. «Сейчас поплывет туда». С рубленной правдой его речей контрастировала забавная деталь: многократно растиражированная карта озера лежала на каждом столе кают-компании заместо скатерти: красным пунктиром на ней был обозначен предстоящий маршрут. (Мне вспомнилось, как в одной петербургской гостинице стелили к завтраку бумажные скатерки с напечатанной первой главой «Анны Карениной» - и мне все не хватало духу спросить у официантки, не знает ли она, чем там у них сладилось дело). Пароходик зафырчал и отплыл: сурок стоял у окованного медью штурвала. Вдоль кремовых вилл, стыдящихся подразумеваемого достатка, мимо хрестоматийных лебедей, проходя под ажурными мостами, он двигался вдоль постепенно сужающихся берегов, пока озеро не сделалось рекой, потом каналом, потом чуть ли не ручьем – и тогда остановился. Мы вышли и побрели вдоль воды.
      6. Тропинка идет вдоль малоэтажных домов, выходящих на набережную, своим безлюдьем наводящую на мысль, что конница неприятеля уже на подходе (в истории города это случалось не раз), потом, нырнув под пологом агрессивно пахнущих лип, вливается в светло-зеленый парк. В нем полно собак: деловитых и флегматичных, ученых и сообразительных. Наскучив бегать взапуски, одна из них срывается с широкой лужайки и несется к озеру (я бы уже на месте хозяйки изорался, а она даже и не смотрит); псина подбегает к воде и с разбега бросается туда, проплывает маленький круг – и, явственно освежившись, возвращается к своим. Вдоль берегов – современная версия сказки о гадком утенке: вперемешку лебеди, лебедята, какие-то неведомые формы утиных («чомга», - подсказывает память, но, кажется, некстати) – все это пребывает в мирном коловращении. Вообще, первое ощущение, мягко объемлющее странника за пределами любезного отечества – это удивительное миролюбие окружающих (символ которого – реклама на гамбургском грузовичке: лабрадор, спящий в обнимку с котенком): чувство, свежесть которого не иссякает. Тем временем, делается вечер: заблаговременно прихваченная карта подсказывает короткую дорогу к отелю, в фойе которого играет маленький оркестрик, а вокруг него расчетливо фланируют участники анонимного конгресса.
      7. На другой день – мы у цели нашего путешествия. По разговору, тону, внешности хозяев, угощению – и, главное, - предмету беседы – трудно представить, что за окном не узкий желтый двор где-нибудь на Петроградской стороне, а расчисленный скверик Гамбурга. Наша собеседница – прямой потомок знаменитой петербургской семьи; в ее альбоме, который мы, не торопясь, разглядываем – главные действующие лица литературной жизни начала века. В отношениях историка и эпохи есть преодолимая граница, когда он начинает чувствовать себя в прошлом уютнее, чем в настоящем (так Ашукин органически не мог писать дату, начинающуюся с «19» - и лепил в советской анкете «1824»). Давно прошел ее и автор этих строк – и, глядя на неизвестные столетние фотографии моих добрых знакомых, я думаю то, что и положено: «а что это на нем за костюм», «какая она здесь красавица», «так, а это-то кто с ними» etc. Удивительное чувство: перемещение на три тысячи километров как бы подготовило этот транстемпоральный прыжок – и мы с хозяйкой дома (она по памяти, я по бумагам) в подробностях, например, обсуждаем характер Софьи Гитмановны Каплун, к которой оба неравнодушны (еще минимум трое из ныне здравствующих лиц способны поддержать этот разговор). Деловая часть встречи сладилась в один миг – но много еще часов мы перебирали бумаги, расшифровывали посвящения, обсуждали стихи – и я все боялся уйти, не спросив что-то, что днями спустя окажется принципиальным.
      8. Наконец откланялись: унося с собой бесценный предмет (как незадачливый курьер, невольно привлекающий грабителя, я каждые несколько минут проверял, на месте ли он), мы собрались провести остаток дня в знаменитом местном зоопарке, но было уже довольно поздно – и, чтобы не комкать встречу с баснословными детенышами, мы отправились просто погулять. Ноги сами собой вывели на исполинское (самое большое в Европе) кладбище: здесь покоится больше миллиона человек – и среди них наш бедный Лунц, удравший от большевиков, но не убежавший от смерти, следовавшей за ним по пятам. Национальная немецкая обстоятельность, введенная в эту мрачную область, дает порой неожиданный эффект: так, в одной из семей, чью усыпальницу охраняют львы высокой печали, принято вносить ребенка при рождении в гранитный список очередников – и многолюдье мертвецов разбавлено подзадержавшимися среди живых, да и просто юными родственниками. В этом же некрополе про запас положены две чистенькие гранитные плиты: для тех, кто пока еще не только не собрался переселиться под них, но даже еще и не родился. По кладбищу проложены дороги, ездят машины, курсирует автобус – настоящий «город мертвых» (как некогда – с оглядкой на знаменитую фантазию Беклина – обозвала Венецию Нина Петровская). Размышляя об этих кросс-культурных параллелях, мы двинулись к выходу – и начавшийся дождь заставил убыстрить шаги.
      9. Следующий день с утра не заладился: в отельном бассейне мимо меня со свистом проплывали человеки-амфибии, пока я потерянно греб на манер Муму по средней дорожке; участники конгресса образовали непреодолимый заслон перед прилавком с яствами для завтрака; небо хмурилось. На досмотре в аэропорту я легкомысленно отнесся к процедуре опорожнения карманов, за что был жестоко наказан: злющий охранник подносил ко мне свой веслообразный металлоискатель, тот издавал противное «миу-миу» и в очередном кармане находилась монетка… подушечка жвачки… билет на московское метро. Собралась толпа зрителей. В пластиковую корзинку летели какие-то металлические фрагменты, из которых, казалось, я состою весь, на манер боевого робота-трансформера. Проклятые сатрапы велели снять ботинки и ремень. В толпе стали перешептываться; из-за чужих плеч мелькнуло взволнованное лицо дочери – но вдруг все обошлось – и пузатенький серебристый самолет понес нас к родному дому.
      10. В заключение помещаю фотографию предмета, за которым мы ездили: он многократно описан в литературе, так что опознать его не составит труда, но все равно, кто угадает – молодец. Порция гамбургских портретов и пейзажей будет через несколько дней.

35.89 КБ

UPD::: Правильный ответ принадлежит перу высокочтимого klausnick: это портсигар Н. С. Гумилева
Tags: Всемирный Путешествователь, Российская вивлиофика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 120 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →