lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 73 (окончание)

Окончание. Начало – здесь.


      В августе 1934 года умер В. Дуров и опыты по дрессировке ученой свиньи пришлось прекратить: наследница его не разделяла этих увлечений. Осенью пришлось использовать административный ресурс:
      «Большая и горячая к Вам просьба: Чанг в беде. Несмотря на целый ряд постановлений Наркомпроса и других учреждений о передаче Чанга в Государственный Институт Психологии, куда меня пригласили работать вместе с Чангом – Дуриха, т.е. вдова Дурова, объявила Чанга личной собственностью и не отдает. Все приостановилось, так как ни одно Госучреждение не вправе отбирать личную собственность. Товарищи-писатели, возмущенные этим очередным дуровским мошенничеством, предложили меня поддержать письмом в 4 редакции. Очень прошу Вас, дорогой Михаил Михайлович, присоединить свою подпись на письмах в редакции. Жаль, что Вы так и не видели Чанга. Будем надеяться, что все это осуществится» (письмо к Пришвину 9 октября 1934 года).
      Здесь придется дать волю воображению. Известно, что Пришвин не отмахнулся от земляка: две недели спустя Малишевский страстно его благодарил. Теоретически можно реконструировать и начало бюрократической цепочки, по которой отправилось писательское воззвание «свобода Чангу» - «Правда» передала его в Моссовет. По некоторым сведениям, дело дошло до Молотова – и стоит совершить умственное усилие, чтобы вообразить где-то в секретной части государственного делопроизводства маленькое архивное дело о свинье. Факт остается фактом – животное было извлечено из уголка Дурова и, по странной прихоти судьбы, отправлено в зоопарк г. Ростова на Дону – и верный его друг, бросив жену и детей, отправился следом:
      «Дорогой и глубокоуважаемый Михаил Михайлович!
      Я был Вам обязан спасением Чанга от Дуровой и потому беру смелость напоминать о его существовании. В январе этого года я окончил скитания по зверинцам ГОМЭЦ’а и получил постоянную работу в Ростовском н/Дону зоопарке. «Чанг» стал общепризнанной знаменитостью. О нем пишут в каждом городе, лишь только мы появляемся. Сейчас у меня около 25 животных. Моя любимица волк Лира, собака Джек и лисица Шах в развитии своих умственных способностей не отстают от их «учителя» «Чанга» и самостоятельно публично выступают, чередуясь с ним.
      Моя двухмесячная телка Эрфа аппортирует, как собака. Я назначен директором зоовыставки зоопарка, которая должна быть открыта в г. Ростове. Заканчиваю книгу «Чанг» для юношества (5 листов). Лира моя изумительна. Она различает цвета, как Чанг, аппортирует мне свою кость, вскакивает мне на плечи, собирает кубики в коробку, носит тарелку с мясом. Ей 1 г. 3 мес. Она уже тяжела, когда ее держишь на руках. Обучил неграмотную девочку-уборщицу и она выступает, заменяя меня. Из своей работы я вытравил все цирковое и получил интересное серьезное зрелище, которое сопровождаю лекциями об уме и рефлексах животных. Я очень доволен своей судьбой. Еще бы! Все-таки очень приятно после необходимости сталкиваться с некоторыми недалекими и бездарными писателями встретить например очень умного и талантливого барана или свинью. Во всяком случае, в меру им отпущенного природой, они показывают себя с самой лучшей стороны. Более всего меня удивляет то, что моих животных уважают. Я собрал более 500 отзывов, свидетельствующих об этом. Но, к сожалению, зоопарк ограничен в средствах и это тормозит развитие моего интереснейшего дела – развития психики животных. Дорогой Михаил Михайлович! Не можете ли Вы похлопотать в Москве, чтобы кино засняло в хронике работу Чанга? Она поистине изумительна».
      Было ли это счастье наигранным? Два года спустя Пришвин, встретив Малишевского с его зверинцем на Сельскохозяйственной выставке (куда они, похоже, попали благодаря его хлопотам) записал в дневнике:
      «Из Чанга:
тут было все не на месте: свинья подавала ногу поэту вместо того, чтобы участвовать в священном размножении, поэт кормил и чистил свинью вместо того, чтобы писать стихи,
петух ехал на собаке, кошка дружила с крысой и много всего: 250 голов животных + 1 голова человека. И, конечно, при такой механизации животных каждое из них, сопоставленное умственно с человеком, было унижено, и все 250 голов имели вид униженный, дряблый. И поэт тоже, смещенный со своего литературного корня, был грязен и стихи не писал».
      Два года спустя пришел конец и этой сомнительной идиллии: война разлучила нашего героя с его питомцами. Весной 1943 года он писал Пришвину с Урала: «Я с семьей в эвакуации. Животных потерял всех. Написал работу «Диалектика поэзии. Опыт теории значимости в искусстве». Хочу защитить на ученую степень».
      Сведения о его послевоенной жизни из-за естественной убыли корреспондентов ощутимо редеют – но, с другой стороны, во второй половине 1940-х годов образ чудаковатого писателя-анималиста вдруг оказывается нечужд и даже желанен для советской прессы. Вначале его осторожно допускают к последнему прибежищу маргиналов – переводам с братских языков и рецензиям на них (в частности, он подробно отзывается о переложениях ныне местночтимого Абая Кунанбаева), потом «Огонек» начинает публиковать его «скирли» - прозаические полупритчи, которые… впрочем, проще привести пример:

      «СОБАКА И НЕОБХОДИМОСТЬ.

      Собака облаяла своего человека.
      - Разве это так тебе необходимо?
      Собака отвечает:
      - Было бы желание! Необходимость не обязательна!»

В доме появился новый любимец – лисица. «Лиса (не знаю откуда) жила в комнате свободно, делала, что хотела. «Сначала это был настоящий дьявол», — говорил М. П. Много бедствий пришлось перетерпеть семье, пока рыжий дьявол не стал ручным, покоренным. Он понял, как себя вести, где лежать, подружился с собакой. Вера Георгиевна говорила, что лиса любила всех по-разному: ее, как кормилицу; М. П., как верховное божество; Зениту, [как] подругу по игре; собачку, как товарища по несчастью; гостей, как предметы для нападенья. М. П. таскал лису с собой по домам, где бывал — и на руках, и на веревке. Лиса вела себя в чужом доме неподвижно, как живая вещь. Ее можно было гладить, но еды у чужих она не принимала. Журнал «Огонек» поместил на своих страницах фото Зениты с лисой на плечах в качестве боа». В 1952 году, возобновляя после долгого перерыва знакомство с И. Н. Розановым, Малишевский со старосветской учтивостью извинялся перед ним: ««Глубокоуважаемый Иван Никанорович!
      Уж сколько собираюсь зайти к Вам, хожу мимо Вашего дома, да все с лисицей. Думаю, с лисицей, да не предупредив, неудобно зайти».

94.13 КБ

      Вообще к началу 1950-х жизнь явно начала налаживаться – печатались «скирли», неожиданно оказавшиеся ко двору исследователям советской дидактической басни; была закончена работа «Биология мышления», представленная в качестве диссертации в Пединститут, дело явно шло к изданию новой – после тридцатилетнего перерыва - книги… но 8 марта 1955 года Малишевский скоропостижно скончался. Говорят – от пищевого отравления.

* * *

ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ:

А. Архивные: Малишевский – Гершензону // РГБ. Ф. 746. Карт. 37. Ед. хр. 11; Малишевский – Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 94. Ед. хр. 2; Малишевский – Мочаловой // РГАЛИ. Ф. 273. Оп. 1. Ед. хр. 13; Малишевский – Рукавишникову // ИМЛИ. Ф. 2. Оп. 3. Ед. хр. 89; Брюсов – Малишевскому // РГБ. Ф. 386. Карт. 71. Ед. хр. 58; Малишевский – Чагину // РГАЛИ. Ф. 2550. Оп. 2. Ед. хр. 307; Малишевский – Козину // РГАЛИ. Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 339; Малишевский – Пришвину // РГАЛИ. Ф. 1125. Оп. 2. Ед. хр. 1204; Малишевский – Розанову // РГБ. Ф. 653. Карт. 38. Ед. хр. 82; Статьи, поднесенные Пришвину // РГАЛИ. Ф. 1125. Оп. 2. Ед. хр. 1710; Внутренние отзывы изд-ва «Федерация» // РГАЛИ. Ф. 625. Оп. 1. Ед. хр. 117; Личное дело ВЛХИ (преподавателя) // РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 82; Личное дело ГАХН // РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 376; Еще одно личное дело ГАХН // РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 377; Личное дело ВЛХИ (студента) // РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 503; Личное дело ГУС // ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 51. Ед. хр. 135; Выписки из лекций Вяч. Иванова // ИМЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 7; Делопроизводство Лито Наркомпроса // ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Ед. хр. 70.
Б. Печатные: Барто А. Собр. соч. Т. 4. М. 1984; Бирюков С. Е. Теория и практика русского поэтического авангарда. Тамбов. 1998; Ден Т. П. Заметки о современной басне // Вопросы советской литературы. V. М. – Л. 1957; Малишевский М. [Рец. на:] Семен Кирсанов. Товарищ Маркс // Новый мир. 1933. № 9; Малишевский М. Несколько слов о напевном стихе // Альманах артели писателей «Круг». Вып. 3. М. – Л. 1924; Малишевский М. О поэзии для детей // Детская литература. 1935. № 2; Малишевский М. О стиле переводов поэм Низами // Дружба народов. Вып. 15. М. 1947; Малишевский М. Переводы из Абая // Дружба народов. Вып. 16. М. 1947; Малишевский М. Перекличка // Земля советская. 1932. № 7; Малишевский М. Проблемы метротонической стихологии // Проблемы поэтики. М. – Л. 1925; Ростовский зоопарк. Ростов на Дону. 1960

* * *

Большое спасибо хранителям архива М. М. Пришвина за разрешение ознакомиться с материалами и К. Ю. Лаппо-Данилевскому за многоценную выписку из архивного дела, считавшегося утраченным.

* * *

10.84 КБ

<1>

Музы наши не летают,
Но как черви в бересте
Незаметно проедают
Ходы слова на листе

И творцы не вдохновеньем,
Розы сердца в песни вьют,
Но певучим утомленьем
Источают мысль свою.

Жизнь – не морем плещет рдяным
И не пеной брызжет в нас,
Но загадочным туманом
Подымается у глаз.

27

<2>

ПОСЛЕ СМЕРТИ

А волосы будут расти,
Из бритого стану небритым,
Сознаньем смогу навестить
Заплаканные орбиты,

Жизнь по ним перечесть,
Критику тонкую взмыслить
И на одном плече
Вынянчить добрую мысль…

21

<3>

В УПАКОВОЧНОЙ

Меня здесь много, там и тут,
Бессменно предстоящих,
И каждый день меня берут
И складывают в ящик.

А я верчусь, как под ножом,
Болею и линяю,
И вновь собой отображен,
И снова замираю.

19

<4>

СОЛОВЕЙ

Зашел погреться у соседки:
«Миляга, чаю мне налей».
В сосновой, новой, темной клетке
Трепещет потный соловей.

Под потолком, в разгульной чайной,
И ты, свободу затая,
Не спишь под равнодушной тайной
Защелкнутого бытия?

21

<5>

Грим, пудра, карандаш для губ и для бровей,
Мастика для ногтей, помада, мази, мыло!
И как размещены искусно перед ней!
И пальчики испачканы как мило!

А сколько на лице! А как лицо свежей!
А как заметно посвежело тело!
Как губы шелестят французское «Тэже»,
Чтоб русская жир-кость не слишком засмердела!

26

<6>

НА МАЯКЕ

Система линз и часовой завод;
Ось и на ней цилиндр зеркальный;
      Все просто и светло,
      Как чистый умывальник.

Пыль вытирать и заводить завод.
Ответственна твоя работа!
Пыль – главное: сквозь пыль не увидать
Свет маяка обломкам парохода,
      Идущего ко дну.

25

<7>

Державных пушек произвол,
Живучих мин тупая прихоть
И нежно матовый назол
На легких, на глазах, на жилах –

Так совершенна смерть.

Но радость будущей войны
На всех лежит пятном позорным,
В затменье видимым с луны
Материком огненно-черным.

25

<8>

Есть и в любви глухой расчет
И увлекательная прибыль
И страх остаться не при чем
С акционерами своими.

Двойной и в дружбе договор,
И в преданности есть уловка,
Чтоб, не теряя своего,
Чужим отыгрываться, ох как!

И в смертной клятве щелка есть.
Есть трещинка на честном слове.
Туда-то и впускает лесть,
Как в зуб гнилой, свой тонкий ноготь.

24

<9>

ПЛОЩАДЬ

Думаете – Сен-Марка?
Свободы? Согласия?
Или наша, Красная,
С Мининым и Пожарским? –

Нет! моя! личная!
В квадратных аршинах!
      И воздуху:

      Куб на ноги,
      Куб на живот
И куб на голову!

24

<10>

СЮРПРИЗ

На площади, битком набитой народом,
Ребенок шар воздушный упустил.
И сквозь рыданья движеньем твердым
Летящий шар в снегу – перекрестил.

Старик отец шепнул на ушко строго
И сквозь улыбку, будто бы шутя,
От любопытных и болезных взоров
Закрыл полой послушное дитя.

И падал снег широко и глубоко
И в воздухе и отцветал, и цвел,
Особенно потом, когда ребенка
Отец в смущеньи с площади увел.

25

<11>

Едва приоткрываю книгу,
Как с перелистанных страниц
Прослеживаю миг за мигом
Кровосочащуюся нить.

Еще беру. Но том за томом
Слагаю на пол в плотный столб
И дышет тлением знакомым
Людской тоски высокий гроб.

Исканьем изнуренный трудным,
Весь перепачканный в пыли,
Я отдыхаю на безлюдном
“Возникновении земли”.

25

<12>

МОЙ ПЕС ЦУНИГА

Одни – сычами на суках:
В ночной росе, в лунных туманах смерти,
Грудь выпятив на бред и вылупляя страх,
По тридцать лет все не дождутся смерти.

Другие – воробьи у моего окна.
Топорщатся, чирикают, хлопочут,
И жизнь длинна, и радость их длинна, -
Но кто же монтекристо дал ребенку?
Он маленькой дробинкой из окна
Перебивает милую жизненку.

Прощай, жилец, и здравствуй мертвецы!
Весь двор покрыт неугомонным лаем.
Не видим много<го> (Тубо, Цунига! цыц!)
Но ни на что глаза не закрываем.

25

<13>

Я – при своем. Не спорь, довольно.
Я доказал тебе, как мог:
Сегодня каждый малый школьник,
Что твой когда-то астролог.

Он видит мир державным взглядом.
Он силу пестует – свою.
Идти в рядах с понурым стадом
Его с дороги не собьют.

В него расти легла от века
Та непокорная судьба,
Что отличает человека
От добровольного раба.

25

<14>

Скажите! – лира!
                  Тсс!
                        Следи тайком:
      Она твои отягощает шумы
И птичка желтая на ней стеклянным коготком
      Хоть не поет, - перебирает струны.

26

<15>

ЛОМТИК ЛИМОНА

И стоило цвести? и где! – на берегах!
На славных берегах, под голубым сиянием,
Чтобы теперь в снегах, в корзинках, на лотках,
Иль за двугривенный здесь, у меня в стакане?

Но мой душистый чай не зубоскалит, нет:
Он снисходительней отнесся к иностранцу
И сквозь густой прозрачно-бурый цвет
      Кладет лукавый свет
На звездочку, младому итальянцу,
Придавленному ложечкой ко дну.

26

<16>

КАВКАЗСКАЯ ФАНТАЗИЯ

      Белый бук и желтый каштан –
      Отец и мать гнутой кормы,
      Два катка при одной луне
      Как два дельфина поддерживают киль.

Груз драгоценный повезет корабль.
В зеленых берегах товарищи Язона
Рассыпались, но вкопаны врасплох:
Орфей играет. Вот, выходит он
Высокий, смуглый, в войлочной шляпе,
В украденных у турка галифэ
И с блюдом препротивной мамалыги.

26

<17>

МИЛИЦИОНЕР

На цыпочках по площади иду.
За сетками скрываются витрины,
Сдвигают створки пестрые ларьки,
Разносчики скрываются с лотками,
Кончаются из-под полы дела,
Воз тайный в ворота буксует задом
И только автоматы по углам
Без всяких денег рвутся шоколадом.

26

<18>

Под шлеп бича битюг задастый
В опилках фыркает круги.
Наезднице газообразной
К ногам привешен пудовик.

Он бьет по лошадиным ребрам
И с каждым стуком храп и дых
Из-под подпруг глубоким горлом
Клубится в ноздрях кружевных.

Язык ломая европейский,
В грудастом фраке волопас
От нежной пошлости житейской
Искусством отвлекает нас.

27

<19>

Завален флагами весь город до небес.
В ветрах шелков порхают речи, толпы,
Казалось, солнце проливало блеск
Засунутое в самый сбитень помпы.

И только с поля легкий мотылек
Суровым ревизором пролетает
Чуть над трибунами; он знает: на него
Внимания никто не обращает.

В сумерки площадь начала пустеть.
Подсчитывают тех, кто был, кто не был,
А соловей на розовом кусте
Руладами поплевывает в небо.

А бледный химик, сидя у окна
За функциями подогретых фикций,
Тоже не знает, каковы дела
И обо всем он по другому мыслит

И по другому представляет мир.
И для него покорно, с обожаньем,
Вместе с приданным этот страстный миг
Действительно меняет содержанье,

Действительно приобретает вид
Невиданный, неслыханный доселе.
Так и поэт. Пока он говорит.
      Пока его не съели.

27

<20>

ЛАМПОЧКА

Она висит на пуповине
У плоских лядвей потолка.
Холодный ужас желто-синий
Она струит издалека.

Окончив жить стеклянным тельцем,
Еще почти не рождена,
Над полным страха погорельцем
Уж разлагается она.

Любовь! Оставь меня! В поэта
Твое холодное светло
Скользнет беззвучным острым следом
Под безвоздушное стекло.

И ту, кого такой любовью
Поэт в безумьи осенит –
Как льдом и ливнем ржой и робью
Он на корню остеклянит.

28

<21>

Я не знаю совершенств кроме
Совершенств Лубянского проезда.
Только там воочию я видел
Порошок для чистки всех металлов,
Фиксатуар от всевозможных пятен
И задвижку «вечного блок-нота»
Для мгновенного уничтоженья мысли.

28

<22>

Ночь после пота солнца и людей
Приводит мир в торжественный порядок.
Сметает со стола самоубийц,
Мешки с овсом на дуги надевает
И воздвигает отжитому дню
На перекрестках и на площадях
Гранитные дворничьи тулупы.

Можно ходить по воздуху. Ночь!
Не отпугни шуршащую в сору,
Перебежавшую из подворотни дома
      Мысль!

28

<23>

Жизнь мне вписали, да не в той графе.
      Я и доволен и не рад:
Как колесо в кинематографе:
      Мотор вперед, оно – назад.

Непостигаемо бежит оно,
      Но не скребет, но не пылит
И на ходу так неожиданно
      Нормальный принимает вид.

26

<24>

Пройдет наплыв прожорливости глаз
      И встанет чуткий голод слуха
И все, что догола старается для нас –
      Полно стыдливости и духа.

Безумец: я хотел и ночью устеречь
Где плавает невидимое солнце!
Мы мыслим чувственно. Обглоданная вещь,
Как сердце без любви – не познается.

28

<25>

Не верь, что смерть вещей любимых
Ввергает их в небытие:
В отображеньях неделимых
Живая сущность их живет:

Еще не став, они объяли
Свои пути и непути.
Весь мир заслежен бытиями,
В тенях от будущих бытий.

Их нет, но бытие их длится.
Их суть, заметная для глаз –
Как бесконечная частица,
Как вся вселенная вкруг нас!

27

<26>

NATUREMORTE

Баранки, чайник, пепельница,
Живой кусок ржаного хлеба –
Вот на столе передо мной что.
Зарисовать хочу. Рисую словом.

Но оживает мой волшебный стол.
Черствеет на глазах кусок ржаного хлеба.
А через миг от облика вещей
Мелодия, не отделясь, отходит,
Как дым серебряный от папиросы,
Как ласковая мысль от сновидений сердца.

27

<27>

Шаги звенели по асфальту
И поглощались тишиной.
Смысл бытия людей и мира
Был полон только тишиной.

Но за углом по переулку
Неясный шум, неясный стук.
То говорит с полночным миром
Настежь открытое окно.

Стуча, чугунная машина
Рождает мысли и печать
И двум наборщикам у кассы
В окошко виден звездный свет.

И вдруг неизъяснимо ясно
Мне стало: этот громкий стук
Есть подлинная, но людская
И материнская тишина.

27

<28>

Что стало с временем? То птичьими шажками
Оно заскакивает несколько вперед,
То идет где-то сзади,
То отдыхает произвольно.

Уж календарь, манометр часов, -
Но и его не точно отрывают,
А как придется. Может быть
И ночь, и день родятся мимо время?

29

<29>

ТРАМВАЙ НА ОКРАИНЕ

Из-за углов по темным переулкам
Взрывает ночь насыщенный трамвай.
      Будто пулемет
Сноп с двух сторон стегает окна улиц.

На миг осветится стол, погруженный в тьму,
Угол комода, мрачного во мраке,
Иль спинка стула, гладкая в ночи
Иль ничего: стена и пустота;
И стекла яростно отбросят свет на камни.

Пугай! Спеши. Мы спим. Тревожь звонками.
Огнем сгоняй раздумье о трудах.
Неси свой свет. Установи свой путь.
И грохотом провозвещай наш отдых!

27

<30>

Читатель! Я к тебе с нормальным ямбом:
Поговорить бы не мешало нам.
Зачем, ты спросишь, странным дифирамбом
Мир превращаю в мировой Бэдлам?

Зачем стихи, в дичайшие размеры
Перегоняя через жолчь и душу,
Под звуков скрип, разрозненный сверх меры,
Как музыку тебе преподношу?

Смех через слезы? Через смех слезы? Чувство
Через рассудок? Где же ритм? где стиль?
Каков! – вознегодуешь, храм искусства
Нелепостью задумал потрясти!

Сумбур дерзает смыть правопорядок!
Вздор подползает под привычный мир!
А этот ужас подлинного ада!
Что ж, красота потеряна людьми?

Суровому в традиционной укоризне
Тебе в ответ сама моя мечта:
От века вздор, сумбур и ужас жизни –
Правопорядок, мир и красота.

27

<31>

ГОРОДСКОЙ ВЕЧЕР

Уж на Арбате край на край
Налипли моды на трамваи, -
Но мирно день и мирно сон
Менялись жуткими местами.

Оркестр Праги гоготал.
Кино на помощь звал Европу, -
Автоматично, точно из души
      Из стрелочной коробки
      Выплескивала лужу
            Трамвайщица.

Сон, ты шутник! ты дождевик, мой сон!
Пришел – и сел. Где – на Арбате! Как?
Врасплох! Откуда? Из танцкласса?

<32>

ЗАКАТ НА БЕРЕГУ

Скользнуло солнце от черты лесов,
Но, вдавленное в море облаками,
Лопнуло и разливает сок
Малиновыми по горам реками.

Ворочается красная волна,
Вдали воды – небес не различаю.
Душа гулка и доверху полна
Пустыми ящиками из-под чаю.

<33>

Сверх кожуры души моей бескрылой
Кто обволок крепкой паутиной
Меня, как куколку тутового червя?
Я шевелюсь увитый и унылый
И пусть во мне наливается шелкопряд,
Все ж бытия не ощущаю я:
Оно скрыто под роговой личиной,
Запутано в многокольчатыйпряд.

В приятный час маленьких рождений
Во всем лесу нежных шелкопрядов
Мой кокон закрепнет тверд и сух.
А к осени, из треснувших плетений,
Иссохшей влаги хрупкий саркофаг –
Пустая кукла, упадет на лопух.
Лопух – в снегу маяк пронзительных отрядов
Щеглят, синиц и прочих пролетяг.

<34>

Душа моя скорбит смертельно. Томительная она молчит.
Пред ней на плате беспредельном златые райские ключи.
Не двинется и не шелохнется обремененная душа.
Белые голуби и овцы смиренномудро утешают.

Тоска ея неизреченная, таинственная тоска.
Вечернее благоговение элегического тростника,
Приникновение ангелов, космический berceuse,
Тихоструйного евангелия плеск в плес.

==

Примечание: 3 – 4: Перевал. Сборник № 2. М. <1924>; 31 – 32: РГАЛИ. Ф. 602. Оп. 1. ед. хр. 730 (присланы в редакцию «Красная новь» и отвергнуты ею); 33 – 34: РГБ. Ф. 653. Карт. 49. Ед. хр. 20; все остальные: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 3. Ед. хр. 668.
Tags: Растущий виноград, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 61 comments