lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

«ТРИДЦАТЬ ТРИ УРОДА» ПЕРЕД СУДОМ ЦЕНЗУРЫ. Начало.

      19 января 1907 года на башне Вячеслава Иванова было днем неприемным, поскольку падало на пятницу; кроме того, обстоятельства последних недель не располагали к многолюдству (Лидия Дмитриевна была нездорова: болели ноги). Собрался круг самых близких друзей, отношения с которыми, впрочем, находились в разной степени раздражения; один из них, вернувшись домой после напряженного soiree, записывал в дневнике: «У Иванова свары и распри, Л. Д. ходит, дала мне «33 урода»; я был очень грустен. Что-то меня гнетет, какая-то пустота, вялость, все погасли, все уснули, все будто 20 л. друг на друге женаты. Обед у Ивановых будто из английских комедий, карикатурных и подчеркнутых»1. Совсем иная атмосфера царила в одном из правительственных зданий, буквально в нескольких километрах оттуда: несмотря на канун выходных, цензор (фамилию которого история не сохранила) читал маленькую книжку в изящной кремовой обложке, и книжка эта ему решительно не нравилась:

17.42 КБ

«Срочное

М. В. Д.
С.-Петербургский
Комитет
по делам печати
19 января 1907 г.
№177

Срок выхода
Наступит
23 сего января
В 1 час дня.


Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

      С.-Петербургский Комитет по делам печати усмотрел в отпечатанной в количестве 10 000 экземпляров в типографии «Вольная типография» (СПб., Фонтанка, 94) брошюре п<од> з<аглавием> «Л. Зиновьева-Аннибал. Тридцать три урода. Повесть. Издательство «Оры». СПб. 1907». (24 с. 1 2/3 листа) признаки преступления, постановил: наложить арест на основании ст. 3 отд. IV Именного Высочайшего Указа Правительствующему Сенату от 26 апреля 1906 года.
      Сообщая о вышеизложенном, С.-Петербургский Комитет по делам печати имеет честь покорнейше просить Ваше Превосходительство сделать соответствующие распоряжения.

      Председательствующий.

      Секретарь» 2
      «19 янв. 1907 г. №182

                              Господину Прокурору
                              С.-Петербургской Судебной Палаты.

      С.-Петербургский Комитет по делам печати, согласно ст. 5ой отд. IV Именного Высочайшего Указа Правительствующему Сенату от 26 апреля 1906 года, имеет честь сообщить Вашему Превосходительству, что на основании ст. 3 того же отдела названного Высочайшего Указа, постановлением Комитета от сего числа наложен арест на брошюру п.з. «Л. Зиновьева-Аннибал. Тридцать три урода. Повесть. Издательство «Оры». 1907. Типография «Товарищ. Вольная типография». СПб. Фонтанка, 94», так как Комитетом найдены в ней признаки преступления, предусмотренного ст. 1001 Уложения о наказаниях изд. 1885 г.

      Мотивированное инкриминирование по настоящему делу будет доставлено Вашему Превосходительству дополнительно

      Председательствующий А. Катенин

      Секретарь <нрзб>»3

15.27 КБ

      На этом месте необходимо обратиться к прошлому.
      Хлесткое название главной повести Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал на долгие годы сделалось, как сказали бы сейчас, одним из главных мемов русского модернизма, разойдясь в области, от литературы астрономически далекие: так, например, группа политических заключенных женской каторжной тюрьмы заимствовала термин, запамятовав его авторство: «Политических в момент моего приезда было 33 человека — «33 урода», — как мы называли себя шутя в честь нового нашумевшего тогда произведения 3. Гиппиус <так>»4. Нарицательность, подпитанная декларативным обособлением («Благодарю тебя, моя дорогая, за твою правдивую повесть о любви Франчески, от нее веет поэзией, красотой, словом, тем, чего я так хочу и не могу найти в современной литературе. Все эти [неразборчиво] «33 урода» и тому подобные вещи пусть совершаются где угодно, но только не наполняют собой книг. Все это вносит сумбур и пробуждает злое начало в человеке» 5 etc) продержалась несколько десятилетий – и, в качестве финального аккорда, прозвучала в погромной речи Жданова ровно через сорок лет после выхода текста-протагониста: «Как нужно смотреть на творчество Ахматовой? Было бы странно, если бы мы опубликовали «33 урода» или «Мелкий бес» Сологуба. Мы должны смотреть таким образом на творчество Ахматовой, что это дело далекого прошлого, для современной действительности никакой помощи, никакого интереса не представляющего, никакого интереса для нашего народа ее произведения не представляют» 6.
      Первый замысел будущей повести возник у Зиновьевой-Аннибал, по всей вероятности, на рубеже 1905 и 1906 годов7. В большом отчетном письме М. М. Замятниной, законченном 13 января 1906 года, среди прочего говорится: «Вместе с тем навязывается и зреет повесть большая о страшной любви ледяного огня, моей любви, которую почуяла Гиппиус когда так неожиданно спросила меня: «А Вы Л.Д. любите ли кого-либо? Наприм. любите ли Вяч. Ив.?» и я смутилась до души и ответила «Не знаю». Я не люблю, я люблю, я горю, я безумна. Не знаю» 8. В следующий раз текст будет упомянут уже под окончательным заглавием в майском письме этого же года к тому же адресату: «А я вчера написала рассказ: "Тридцать три урода". Это моя мука высказалась в очень странной форме. Задуман он давно. Только, увы, так как я рассорилась с "Весами" и не в мире с "Руном", то поместить такой рассказ - негде. Ужасно это» 9. В этот же день, 16 мая, Л. Д. читала текст на интимном башенном собрании: «Много разговоров вызвал рассказ Лид. Дм. «33 урода», полнейшего романтизма и написанный по-дамски» 10.
      Связности этой хронологии мешает эпизод из воспоминаний Лидии Ивановой, относящейся к эпохе жизни на вилле Java в Швейцарии: «Вячеслав работал дома, в своей мансарде. Из сада в окне виднелась его голова. Над чем он тогда работал, для меня было еще неясно, а мама писала повесть, называвшуюся «Тридцать три урода». Ко дню рождения мамы я вырезала из бумаги 33 фигурки, сшила их в виде маленькой тетрадки, преподнесла маме с надписью и вопрошала: не могут ли 33 урода образовать одного красавца? Я помню, что эта мысль позабавила взрослых и, к моей гордости, возбудила у них целую дискуссию» 11. Чрезвычайная подробность впечатления (и многократно верифицированная памятливость мемуариста) не позволяют пренебречь этим свидетельством; вероятно, предварительные замыслы повести (или, по крайней мере, факт отдельного бытования будущего заглавия) следует отнести едва ли не к 1904 году.

32.08 КБ

      Вариант, законченный 15-го мая 1906 года, оказался не окончательным: Зиновьева-Аннибал, уезжая 8 июля в Швейцарию к детям, взяла с собой манускрипт с намерением его переработать: Иванов упоминает об этом в одном из подробных писем: «Вчера (среда) приходил Чулков. Хочет везти меня на дачу, но я не соглашаюсь. Очень расспрашивал о тебе и хотел твоих работ. Говорю: работает мало, но хочет заново написать «33 уродов»» 12. Вероятно, в этот же день окончательный вариант текста отправился из Швейцарии в Петербург; 29 июля Иванов отправил автору подробнейший отзыв:
      «Я получил сегодня, выходя из дому, Тридцать Три Урода. И прочитал их теперь вечером, по возвращении. Пишу тотчас же по прочтении. Оценивать их не хотел бы, чтобы не ошибиться, и ограничусь записью первого впечатления. Прежде всего, здесь подлинный язык страсти, и он не может не потрясти всякого, кто от страсти <так>. Так интенсивно это впечатление страсти, что глубокий замысел почти не виден за красным покрывалом цвета живой крови. Вера фантастична и прекрасна, как истинно романтический тип. Изумительно, как столь отвлеченная мысль могла облечься в такую живую плоть. Рассказ в высокой степени скандален, и может вызвать крики. Но как прекрасна ты сама, это написавшая! Бедная, зачем тебе нельзя жить сызнова с твоим гением жизни и страсти. Конечно, его дано тебе перелить в искусство, в «вечный стойкий миг». О, если бы ты могла сказаться, как ты есть, в искусстве! Ты ведь только теперь начинаешь находить себя. И теперь ты должна писать уже не о страдании, а о любви, только любви. Но эти страницы будут написаны ушедшими в себя ядами, которые могли бы осуществить самую яростную из ослепительных жизней. Ты, м.б., удивляешься столь личному повороту моей критики? Но ведь это хороший знак» 13.
      Двумя днями позже он продолжил это, оборванное на полуслове, письмо: «<…> известная суммарность в изображении жизни, вообще отличительная для романтизма, составляет б.м. недочет рассказа. Правда, он и задуман моноидеистично. Форма дневника это извиняет, но моноидеизм, вообще говоря, значительная опасность для твоего творчества» 14 и т.д.
      Вероятно, Зиновьева-Аннибал рассчитывала, что новая инкарнация текста сделается известной как минимум в ближайшем кругу. По крайней мере, не получив отзыва от приятельницы и анонсируя грядущее свое возвращение в столицу, она пишет ей:
      «Должна была, если бы следовала своему влечению, давно написать вам, но не писала оттого что время здесь текло как-то глухо и не сосчитано. Время между двумя разлуками! Ибо каждая встреча – разлука и вся жизнь между двумя разлуками <…>
      Я вовсе не в пессимистическом настроении. Я вся в жизни и в каких-то далеких и ярких достижениях. Не могу угомониться и состариться!
      А здесь хорошо бы вам было, милый друг, часто, когда споткнется сердце от красоты или глубоко вдохнет грудь светлый, легкий воздух, с тоскою вспоминаю, что вы не собрались со мною <…>
      Скоро увижу вас обоих моих истинно-милых. Приеду уже в понедельник 21-го Авг. и скоро-скоро приеду на Саперный. Уже вы там будете? Или еще в Финляндии?
      Видели вы Тридцать три урода? Преинтересные, уверяю вас. Милый, строгий мой критик, Надежда Григорьевна, возьмите у Вячеслава и прочтите» 15.
      Два месяца спустя состоялось первое чтение повести в широком кругу – на «башне», 24 октября. Поскольку традиционные летописцы не упоминают этот вечер (Кузмин по личным причинам отсутствовал, а переписка Замятниной с Зиновьевой-Аннибал закончилась: все съехались вместе), сведения о нем остались самые смутные; по счастью, в январе следующего года присутствовавший там Волошин взялся за перо, чтобы полемизировать с Амфитеатровым и заодно припомнил этот вечер:
      «Когда рассказ был прочитан, между присутствовавшими завязался горячий спор и один из гостей — профессор литературы и критик — сказал автору повести:
      — Я должен сделать вам жестокий упрек. Это прекрасная вещь. Яркая, сильная, написанная великолепным языком. Но все-таки в вас чувствуется дама из общества, которая не смеет преступить известной черты. Вы не можете освободиться от своего светского воспитания. Ведь совершенно ясно, что Вера любит чувственно. Так покажите же, что это лезбийская любовь, что они действительно лезбийки. Простите меня, но я должен вам сказать смело и прямо, что вы лезбийства не знаете и не понимаете...       Тут он был прерван металлическим женским голоском из публики: "Не вам судить!" 16 Профессор смутился и замолчал. Затем прения перешли на тридцать трех художников и на эту сторону повести» 17.
      Вероятно, в эти недели началась подготовка рукописи к печати в свежесозданном ивановском издательстве «Оры» 18. По прихоти архивных демонов, часть бумаг с финансовыми расчетами по «33 уродам» не сохранилась, поэтому приходится использовать имеющиеся: смету, составленную полтора года спустя в более дорогой и качественной петербургской типографии «Сириус»; за точку отсчета была взята блоковская «Снежная маска», вышедшая в «Орах» в том же формате, что и «33 урода». Итак:

      «Контора типографии и книжного склада «Сириус»
      26 февраля 1908 г.
                  Смета
      Господину В. И. Иванову
      На напечатание книги на форм.<ат> «Снежной маски» кол. 1000 экз. приблизительно в 1 лист
      Лист – 32 стр.

      Набор 1 листа по 6-50 рублей за лист - 6:50
      Печать 1 листа по 4-25 рублей за тысячу экземпляров - 4:25
      Верстка с листа 2 р. - - 2:00
      Бумаги ½ стопы по 12 р. стопа - 6:00
      Обложка: набор и печать по 7 р. за тысячу в одну краску NB - 7:00
      Бумаги цветной ¼ стоп по 18 р. стопа для обложки NB - 4:50
      Корректура 1-я по 1 р. за лист - 1:00
      Брошюровка с тысячи листов 2 р. - 2:00
      Фальцовка
      За клише – при расчете на всю книгу цены за обложку не должны включаться в каждый лист»19

25.22 КБ

      Таким образом, печатание совсем тоненькой брошюры должно было обойтись в скромную сумму в несколько десятков рублей; в нашем случае стоит учитывать, что «33 урода» занимали 80 страниц (т.е. расходы на бумагу должны были увеличиться почти втрое), обложка была отпечатана в два цвета плюс для нее было изготовлено клише по рисунку Добужинского20 (что подразумевало дополнительные – и ощутимые траты).
      Книга печаталась в декабре 1906 года тиражом в тысячу экземпляров (цензор, упомянувший десять тысяч, напутал сгоряча); первые экземпляры были выпущены в свет в первых числах января 1907 года21 и первой зафиксированной читательской реакцией была именно та, с которой я начал свое правдивое повествование: цензура решила книжку запретить. Вероятно, на следующий день (в субботу) полицейские власти отреагировали на предписание и нагрянули с обыском. В огромном хроникальном письме, которое Зиновьева-Аннибал отправила дочери 21 января, эта новость значилась за номером семь:
      «7) Седьмое известие: что Тридцать Три Урода арестованы. Перед тем, как выпустить их, типография послала в цензуру и получила разрешение, а через 4 дня после выпуска получила экстренный приказ арестовать все издание. Но сумели пока сыскать только 100 шт. Мы узнали об этом по телефону от типографии и тотчас (здесь вставляю 8ую новость: у Ор есть секретарь, студент Модест Гофман, который секретарствовать будет и Вячеславу) Гофман схватил 50 или 60 экземпляров, сохранявшихся у нас и увез их к себе. Когда пришла полиция у нас ничего не было и мы выдали для вида две запачканные книжечки. На одной было написано начало посвящения: «Дорогой мне…» очевидно «полиции». Очевидно, что здесь не политика, а что какой-то цензор оказался необыкновенно тонким и почуял совсем скрытый яд книжки. Почти непонятно! Убытка нам около ста рублей, но реклама Орам огромная22. Во всех газетах появятся сообщения, что заменит объявление о нашем издательстве. Мы с Вячеславом, конечно, относимся со всем хладнокровием, с каким всегда встречали всякие внешние события, а друзья страшно возмущаются: примчался Бердяев, Чулков кричит в телефон «это громадное событие в литературе!» и т.д. Вот какая я скандалистка!» 23.

==
Большое спасибо Н. А. Богомолову, Г. В. Обатнину и Р. Д. Тименчику за ценные добавления и замечания.
==
1 Кузмин М. Дневник 1905 – 1907. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. 2000. С. 310
2 РГИА. Ф. 777. Оп. 9. Ед. хр. 25. Л. 1. В деле остался только отпуск отправленного письма, так что подписей на нем нет.
3 Там же. Л. 2.
4 Каховская И. К. Из воспоминаний о женской каторге // На женской каторге. Сборник воспоминаний. М. 1930. С. 75 (читатель, конечно, помнит, что с этой мемуаристкой мы уже встречались при иных обстоятельствах); ср. сопоставимую аберрацию, вызванную не культурной, а временной дистанцией – пометку престарелого Ремизова: "Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал, ученица Виардо, автор единственного рассказа "Тридцать три урода" (33 портрета — но как и что, ничего не помню). Ей всегда было жарко и она легко одевалась, так и простудилась и померла 17.Х.1907". (Цит. по: Pyman Avril. Petersburg dreams // Aleksej Remizov. Approaches to a Protean Writer. Columbus: Slavica. 1987. P. 72).
5 Письмо Е. Д. Турчаниновой к Т. Щепкиной-Куперник 15 января 1908 года // Евдокия Дмитриевна Турчанинова на сцене и в жизни. Письма, статьи. Воспоминания современников. М. 1974. С. 43.
6 Дружинин П. Годовщина Победы или начало новой войны // НЛО. 2012. № 116. С. 000.
7 Остерегся бы поддержать утверждение, что источником замысла повести стала дискуссия о любви, произошедшая на «среде» 8/9 декабря 1905 года (Зобнин Ю. В. Материалы к летописи жизни и творчества Вяч. Иванова. С. 70).
8 РГБ. Ф. 109. Карт. 23. Ед. хр. 7. Л. 16 об.
9 Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов в 1903 – 1907 годах: Документальные хроники. М., 2009. С. 194
10 Кузмин М. Дневник 1905 – 1907. С. 148
11 Иванова Л. Книга об отце. Воспоминания. М. 1992. С. 000
12 Письмо от 27 июля 1906 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 10. Ед. хр. 3. Л. 23 об.
13 Там же. Л. 30 – 30 об.
14 Дописка 31 августа // Там же. Л. 31
15 Письмо Зиновьевой-Аннибал к Г. И. и Н. Г. Чулковым от 12 августа 1906 из La Comballaz // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 336. Л. 1 – 2.
16 Эта же оппозиция «профан / специалист» будет центральной для «башенного» эпизода, зафиксированного в дневнике Т. Н. Гиппиус: «Пришли актрисы. Волохова, очень красивая одна. Серафима Павловна стоит, смотрит, как это ухаживают за актрисами, за руки хватают, и говорит Лидии Юдифовне и жене Щеголева: красивая Волохова. А Щеголева с завистью – «вот, нисколько, ничего особенного». Раздраженная Серафима Павловна: «Красавица!». Лидия Юдифовна с удивлением – «вот, Серафима Павловна, и ничего не красавица». Серафима Павловна властно: «Красавица!!!». Тогда Лидия Юдифовна к Лидии Дмитриевне – «Лидия Дмитриевна! Новость по вашей части – у Серафимы Павловны к Волоховой лесбийская любовь!» Серафима Павловна в ужасе, не знает куда деться – не то уйти – подумают – правда, остаться – противно. Вяч. Иванов жадно: «Серафима Павловна, я с вами хочу поговорить!» Серафима Павловна злобно: «Надоели вы со всеми вашими любвями!!» Вяч. Иванов обиделся: «Ну и скука с вами разговаривать!» Ушел» (Цит. по: Эротический эксперимент Мережковских в свете «Главного»: из «дневников» Т. Н. Гиппиус 1906 – 1908 годов. Вступительная статья, подготовка текста и примечания М. Павловой // Эротизм без берегов. М. 2004. С. 445 – 446).
17 Цит. по: Лавров А. В. Голос с Башни: «Венок из фиговых листьев Максимилиана Волошина» // Башня Вячеслава Иванова и культура Серебряного века. СПб. 2006. С. 81 – 82. Печатно Волошин высказывался по поводу повести Зиновьевой-Аннибал в статье «Похвала моралистам» (Волошин М. Собрание сочинений. Т. 6. Кн. 1. М. 2007. С. 223).
18 Теоретически эта заметка должна стать главой в давно задуманной мною книге об этом издательстве, поэтому все смежные вопросы я здесь опускаю, надеясь впредь развить их с должной обстоятельностью.
19 ИРЛИ. Ф. 607. Ед. хр. 351. Л. 4.
20 Ср. в его воспоминаниях: «У Вячеслава Иванова я еще бывал и по поводу затеянного им его собственного издательства «Оры». Он торжественно нарек меня почетным именем «художника „Ор"», и я сделал несколько обложек для крошечных книжек этого издательства, удовлетворяя Вячеслава Иванова моими символическими рисунками. (Эти книжки были: антология «Цветник „Ор"», «Трагический зверинец» и «33 урода» Лидии Дмитриевны, писавшей под именем Зиновьевой-Аннибал, и «По звездам» Вячеслава Иванова.)» (Добужинский М. Воспоминания. М. 1987. С. 274).
21 «“Эрос” вышел вчера в магазины. “Уроды” дней через пять», - писала Зиновьева-Аннибал Замятниной в открытке со штампом «1 января 1907» (цит. по: Кузмин М. Дневник 1905 – 1907. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. 2000. С. 504).
22 Несмотря на бодрый тон письма, некоторые опасения за будущность предприятия все-таки имелись: так, несколькими днями позже Иванов откажется от идеи издания «Прерванной повести» и «Любви этого лета» Кузмина, попросив взамен «Куранты» или «Александрийские» песни – по всей вероятности, именно из-за скоромного содержания (см.: Кузмин М. Дневник 1905 – 1907. С. 315).
23 РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 25. Л. 8 – 9 об. Два дня спустя то же событие описывал другой постоялец «башни»: «У нас на верхушке башни (откуда выселился Городецкий, а мы вселились на его место) идут события: арестованы «33 урода» в количестве 333 (!!) экземпляров, изъято из обращения 333 соблазна для публики, что служит явным предостережение<м> о судьбе «Трехсот тридцати трех соблазнов — Posae Veneris» и 33-х стихотворениях, составляющих «Эрос»» (Письмо М. Волошина к В. Брюсову от 23 января 1907 года // Волошин М. Собрание сочинений. Том девятый. Письма 1903 – 1912. М. 2010. С. 282 – 283). Тому же адресату сообщал о происшествии и сам Иванов, но письмо его некоторое время пролежало неотправленным, так что новость сильно устарела (см.: ЛН. Т. 85. С. 496 – 497).

Окончание здесь
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments