lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЯПОНИЯ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ начала ХХ века (наброски антологии) :: начало

      На зависть самому изощренному стратегу, Япония врывается в русскую поэзию рубежа веков одновременно со всех направлений:

– из темноты кинематографа:

- Как холодно в зале сегодня! С экрана
Японская гейша так грустно глядит…
- …А знаете… Кажется, старая рана
Открылась опять и болит…1


- с донышка фарфорового блюдца:

Сквозь чайный пар я вижу гору Фузий,
На желтом небе золотой вулкан.
Как блюдечко природу странно узит!
Но новый трепет мелкой рябью дан2


- в букете изысканных цветов:

У зеркала на белом туалете,
Среди флаконов с гранями мечтательных духов,
Среди таинственных реликвий и эмблем,
Затих букет кудрявых хризантем...
Им душно здесь в уютном будуаре,
Им холодно в стране заснеженных берез...
Скорее бы туда, где ярко солнце,
Где кудри хризантем у домика японца
Нагонят рой нездешних грез3.


- с парижской сцены:

И когда вы говорили,
Мы далёкое любили,
Вы бросали в нас цветами
Незнакомого искусства,
Непонятными словами
Опьяняя наши чувства,
И мы верили, что солнце
Только вымысел японца4


- из столичного притона:

И дрожа от желтого тумана,
Я спустился в маленький подвал;
Я нигде такого ресторана
И такого сброда не видал!

Мелкие чиновники, японцы,
Теоретики чужой казны...
За прилавком щупает червонцы
Человек - и все они пьяны5.


- привезенная заезжим гостем на собственных покровах:

«Я — чемпион из первого десятка;
Да, мировой. Сходите в новый цирк:
До мая там борюсь я, что ни вечер...
А прежде был моряк. Татуирован
В Японии: вот, на руке дракон...»6


- увиденная в природном круговороте…

Листья падали. И каждый самураем
желтый и сухой стыл в траве ничком.
Дачи шли вдали и тихо замирали,
Ночь текла лирическим сверчком7.


…геополитической абстракции…

Вот итальянец, бурный, как вулкан,
А вот японец, возлюбивший иену.
Пирует мир, своей победой пьян,
Взяв на аркан
Берлин, Стамбул и Вену8.


…или эротической фантазии:

Улыбаясь толстыми губами,
Юный негр склонился предо мной,
Это было где-то в Иокогаме,
В тихий вечер пыльно-дождевой9.


      Смещение фокуса художественных пристрастий, открывшее широко распахнутому русскому взору восточную утонченность, происходит, кажется, на исходе XIX века, когда снисходительное равнодушие (еще недавно седобородый Полонский поучал японского дипломата: «Европа старая, что потрясла Китай, / Сама пугливо ждет внезапных потрясений. - / И ты – Япония, ты ей не подражай!» 10 etc) сменяется живым интересом. Культурная депутация восточного соседа, как и положено при первом транснациональном контакте (вспомним хрестоматийные зеркальца и бусы), начинает с тактильного и визуального11:
      «В те годы, 1900—1903, появились в Петербурге японцы. Они продавали гравюры старых японских мастеров. Потом продавали ман-гуа (книжки) и нэцкэ — маленькие фигурки, вырезанные из дерева и кости. Конечно, среди этих предметов гравюры больше всего притягивали мое внимание. Меня в них привлекали характерные черты японского искусства — сочетание реального с фантастичным, условного с действительным и необыкновенная легкость передачи мгновенности движения. Но, помимо этого, меня особенно интересовала техника резьбы и печатания цветных гравюр» 12.
      Удачно начавшийся диалог («Дай мне билет до Киото. Киото маде но фунда о окуре»13) продлился не слишком долго, сменившись напрасными императивами 1904 – 1905 годов: «Работайте скорее. И сойде сигото о сиро» 14 . Впрочем, культурную диффузию было не остановить – в разгар войны символистские «Весы» выходят с демонстративно японской обложкой: когда шумят пушки, музы начинают говорить еще громче.
      История русско-японских взаимных отражений15, описанная в частностях16 и наполненная декоративными деталями (чего стоит любопытнейший московский дневник Кандзо Наруми: «Я увидел большого мужчину с лысой головой. У него глаза были впалые, жутко блестящие. Нос у него был высокий, безусый, а в руках была плеть» 17, - все, конечно, узнали Андрея Белого на вечеринке) еще ждет своих дотошных хроникеров. Предлагаемая ныне вниманию читателей подборка стихов о Японии – лишь малый вклад в чаемую работу и знак признательности по отношению к восхитившей меня стране.
      Сугубо предварительный статус определил некоторый волюнтаризм в подборе текстов18: в частности, от каждого автора взято лишь по одному стихотворению; полностью опущены за маловысокохудожественность многочисленные и энергичные сочинения эпохи Порт-Артура и Цусимы; не учитывался могучий пласт русских хокку, танков и японесок19; отвергнут несимпатичный японский цикл Сельвинского20 и т.п.; это же обстоятельство позволило мне отложить на потом розыск заманчивых, но трудно находимых книг «Хакуцато и Мацумато: Сб. куплетов, шуток, каламбур, острот, очерков, рассказов и стихотворений в японском духе. Одесса. 1904» и «Банзай! Стихи и песни. Херсон. 1927», а также сквозной просмотр периодики Дальнего Востока.
      Для малоизвестных авторов (за единственным непреодолимым исключением) приводятся краткие биографические справки. Стоит отметить, что из представленных в антологии сочинителей заведомо заезжали за Владивосток девятеро (а один – С. Аргашев – не выезжал из России, но зато опубликовал фальшивые путевые заметки21), а как минимум трое расплатились за свою любовь к Японии жизнью, поскольку были расстреляны коммунистами по обвинению в шпионаже.

==
1 Е. Руссат (Е. Р. Руссатье) // ГЛМ. Ф. 240. Оп.1. Ед.хр. 26. Л.63 об. Цит. по: Тименчик Р. Еще раз о кино в русской поэзии (добавления с места) // От слов к телу: Сб. статей к 60-летию Ю. Цивьяна. М. 2010. С. 327
2 М. Кузмин (отсюда)
3 А. Сазонов // Лесное эхо (Екатеринбург). 1918. № 2. С. 2
4 Н. С. Гумилев (отсюда)
5 О. Э. Мандельштам (отсюда)
6 Вяч. Иванов (отсюда)
7 В. Ф. Мансветов // Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. СПб. 2005 С. 158
8 Лесная Л. (Шперлинг Л. О.). Крест и меч // Уральское хозяйство. 1919. № 20/21. 3 марта. С. 2
9 Грушко Н. Ева. Пб. 1922. С. 19; у нее же – еще один популярный японский контекст: «Моя тайна хрупка, ты не тронь ее / Как любовь отпылавшую нашу, / Новый друг мой поедет в Японию, / Привезет мне старинную чашу» (Там же. С. 51).
10 Полонский Я. П. В альбом Андо (Секеретаря японского посольства в СПБ) // Нива. 1886. № 51. С. 2
11 Любопытные замечания об обонятельных аспектах японской экспансии см.: Пироговская М. Парфюмерный код в романе Федора Сологуба «Мелкий бес» // Федор Сологуб. Биография, творчество, интерпретации. СПб. 2010. С. 360 – 361.
12 Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М. 2003. С. 262. Ср. сходные суждения: «[е]сли новейшее искусство действительно приобрело что-нибудь, чего оно не знало раньше, то это именно та утонченность, тот вкус к рафинированным проблемам, который привел его к разрешению прежде не мыслимых вопросов и которым оно на половину обязано рафинированным японцам» (Грабарь И. Японцы // Мир искусства. 1902. № 2. С. 31). Стремительный рост японской диаспоры вызвал появление специального отряда филеров, присматривающих за ней (см. отчеты: ГАРФ. Ф. 111 (Санкт-Петербургское охранное отделение). Оп. 3. Ед. хр. 9).
13 Японский переводчик. Издание 2-е военно-статистического отдела Главного Штаба. СПб. 1904. С. 64
14 Там же. С. 72
15 О которой см. прежде всего серию трудов В. Э. Молодякова, в частности: Россия и Япония в поисках согласия (1905-1945). Геополитика. Дипломатия. Люди и идеи. М. 2012
16 С точки зрения художественных воплощений – см., напр.: Чхартишвили Г. Образ Японца в русской литературе // Знамя. 1996. № 9. С. 188 – 200. Любопытно, кстати, наблюдать, как по мере возмужания беллетристического таланта Б. Акунина регрессировал исследовательский дар его прародителя: в 1990-е годы он не чурался работы с архивными источниками (верный знак вдумчивости подхода); ныне же прямолинейность его суждений (см. особенно его последний очерк о С. Шамардиной) выглядит решительно не по-самурайски.
17 Из любопытнейшего русско-японского блога; я, конечно, могу оценить только русскоязычную часть тамошних записей.
18 Первый известный мне опыт этого рода – глава «Влюбись в Японию, поэт!» в книге: Молодяков В. Э. Россия и Япония. Золотой век. М. 2008. С. 126 – 147. Из включенных туда стихотворений я повторяю только одно, нужное мне для связности картины. Любопытно, что источники, от которых интуитивно ждешь пополнения корпуса японских стихов, оказались бессильны: в очень хороших справочниках (Библиография Японии. Литература, изданная в России с 1734 по 1917 г. М. 1965; Библиография Японии. Литература, изданная в Советском союзе на русском языке с 1917 по 1958 г. М. 1960) учет интересующей нас темы не ведется; в любимой моей библиографии П. Тартаковского «Русская поэзия и восток» под толстым слоем рахат-лукума скрывались считанные дальневосточные зарисовки, и без того мне известные – и т.п.
19 Среди неочевидных текстов этого рода упомяну «Японески» неизвестного автора, укрывшегося за псевдонимом «Martroy» (Зеленый цветок. Пг. 1915. С. 30; вероятно, из одноклассников Инн. Оксенова); «Подражание Танкам» Нины Чарековой (Чарекова Н. Зеленый Кутаис. <Кутаис. 1916>. С. 49); фантазию А. Мейснера «Три удара. Из японских мотивов» (Мейснер А. Ф. Стихи последних лет. Книжка четвертая. СПб. 1909. С. 35); невышедшую книгу В. Смиренского «Танки. Японские стихи» (объявлена на спинке обложки литографированного эфемерного издания: Смиренский В. Старый садик. Лирическая комедия в 1 действии. Пб. «Арзамас». 1926); остроумные стилизации О. Черемшановой (Черемшанова О. Склеп. Л. 1925. С. 33 – 43); написанное – или все-таки разысканное - Набоковым хокку («Я хочу, чтобы мозг мой всегда как будто бы охотился за бабочкой». – Цит. по: Коровина Г. Набоков под стеклом. Юбилейная выставка «Набоков под стеклом» в Центральной публичной библиотеке Нью-Йорка (23 апреля — 21 августа 1999 г.) // Набоковский вестник. Выпуск 6. В. В. Набоков и Серебряный век. СПб. 2001. С. 235 – 236); подражания В. Н. Некрасова (собраны в: Якимова С. И. Литература русского зарубежья Дальнего Востока. Хабаровск. 2009. С. 94 – 95). Конечно, японские мотивы у Анненского, Белого (в диапазоне от любви до ненависти), Брюсова, Вермеля, Захарова-Мэнского, Мандельштама, Хлебникова и др. всем памятны и так.
20 Сельвинский И. Стихотворения. Т. 1. М. 1971. С. 283 – 292.
21 Мятежный С. По Японии (из личных воспоминаний 1909 – 1910 г.) // Японский сборник. Баку. 1924. С. 85 – 97. Дезавуированы в книге: Тахо-Годи Е. А. Великие и безвестные. СПб. 2008. С. 628 - 629. С другой стороны, остается шанс, что предложенная там атрибуция псевдонима «С. Мятежный» все-таки ошибочна – так, например, в те же годы этим именем пользовалась Софья Александровна Апраксина-Лавринайтис.

* * *


<1>

НИКОЛАЙ АГНИВЦЕВ

ОЧЕНЬ ПРОСТО

Солнце вдруг покрылось флёром.
Как-то грустно, как-то странно!
«Джим, пошлите за мотором
И сложите чемоданы!
Положите сверху фраки,
Не забудьте также пледа:
Я поеду в Нагасаки,
В Нагасаки я поеду!
Там воспрянет дух поникший,
И, дивя японок фраком,
Я помчусь на дженерикше
По веселым Нагасакам!
Ах, как звонок смех японок
Для родившихся во фраках!
Ах, как звонок! Ах, как звонок
Смех японок в Нагасаках!
Экскортируемый гидом,
Я вручаю сердце Браме
И лечу с беспечным видом
В некий домик к некой даме.
Имя дамы - «Цвет жасмина»,
Как сказал мне гид милейший...
Ну а более рутинно –
Гейша — Молли, Молли — гейша!
К ней войду с поклоном низким.
Поднесу цветы и ленты
И скажу ей по-английски
Пару нежных комплиментов.
Запишу на память тему,
Повздыхаю деликатно,
Вдену в лацкан хризантему
И вернусь в Нью-Йорк обратно».

(Агнивцев Н. Мои песенки. Сан-Франциско. 1963. С. 67 – 68; здесь же чудесная «Госпожа Чио-Сан из Киото»).

<2>

КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ

Объяло Море берег Камакуры.
Осенний час огонь свой золотой
Дожег. И над землей и над водой
Впал отсвет в оттень серой волчьей шкуры.

Прорезал тучу Новый Месяц, хмурый
В зеленоватой дымке и седой,
Он саблей самурая был витой.
Во мгле один замедлил я, понурый.

Тогда на Образ устремив свой взор,
Поняв, что жизнь и смерть – мне все едино,
Я принял мысль от Будды-Исполина.

Войдешь в покой, измерив – весь простор.
В нас серлце голубино и орлино.
Равнина слита с высшей гранью гор.

(Последние новости. 1924. 9 марта. № 1 190. С. 2; печ. по: Азадовский К. М., Дьяконова Е. М. Бальмонт и Япония. М. 1991. С. 157 (одно из двух стихотворений цикла «В Камакуре»; одно из более чем десяти японских стихотворений Бальмонта).

<3>

ДАВИД БУРЛЮК

ЯПОНИЯ («ЯПОНИЯ ВСЯ — СОН…»)

                        Посв. Александре Николаевне Фешиной

      Япония вся — сон,  
      Япония — бамбук  
      И сосен перезвон,  
      И самисена стук,
      Япония — лубок,  
      Что резал Гокусай  
      Здесь каждый уголок  
      Им порожденный край.  
И пусть теперь экспресс
Прокосит мимо свет,
Свой посвящу сонет,
Старинным островам
Юг, Фузи, сосны — Вам,
— Что жнут мой интерес.

1920 г. Осака

(Бурлюк Д., Бурлюк Н. Стихотворения. Подготовлено С. Р. Красицким. СПб. 2002)

<4>

ПЕТР БУТУРЛИН

ЯПОНСКАЯ ФАНТАЗИЯ

Апрельская лазурь, как озеро без дна,
      Сквозь ветви белые цветущих слив ясна
      И треугольником последняя станица
      Усталых журавлей в лучах чуть-чуть видна.
К Зеленой Пагоде вся ринулась столица;
      Но тут, под тенью слив, Нипонская княжна,
      Забыв, что бонзы ждут, что ждет императрица,
      Глядит, как в синеве плывет за птицей птица.
Откуда их полет? – не из страны-ль духов,
      Из этих яшмовых, волшебных островов,
      Которых царь придет, любви живая сила,
И унесет ее средь молний и громов?..
      Зачем же медлит он? – Душа по нем изныла!
      Гадальщица давно, давно его сулила!


(Бутурлин П., граф. Сонеты. Посмертное издание. <Киев>. 1895)

<5>

ГЕОРГИЙ ГЛИ (ГЛИКБЕРГ)

МИА-ТАГИО-ОЙЯМА

В Нагасаки есть на взморье
Домик, солнцем озаренный,
Окруженный старым садом
И узорною оградой.
Домик, словно из картона,
Весь окутан виноградом,
В нем живет красотка Миа,
Миа-Тагио-Ойяма.
Только ночь зажжется в небе,
Как по саду, средь деревьев,
Кавалеров вереницы
В гости тянутся к Ойяме.
Красотой своей небесной
Околдовывает Миа
И вытягивает иены
Из карманов кавалеров.
Сколько раз из-за подарков
Разорившись в прах на Миу,
Кавалеры совершали
Перед Миу харакири;
Но с улыбкою холодной
Миа-Тагио-Ойяма
За агонией следила
Равнодушными глазами.
Как-то раз она решила
Трех поклонников поссорить
И в один и тот же вечер
Позвала их на свиданье.
Получивши три записки
Собрались три кавалера,
Все в одном и том же месте
Ждать красавицу Ойяму.
Но увидя, что их трое,
Что Ойяма их дурачит,
Порешили все в союзе
Отомстить коварной деве.
Потихоньку вызвав Миу
В сад немножко прогуляться,
Три поклонника у Миу
Отобрали все подарки,
С саркастической улыбкой
Взяли под руку друг друга,
И с изысканным поклоном
Церемонно удалились.

(Солнце России. 1913. № 33. С. 15 (подп.: Георгий Гли); в № 36 – его ст-ние «Яойя» («Нежная Яойя – шелест тростниковый…»). Гликберг Георгий Михайлович – младший брат Саши Черного; см.: Иванов А. Потаенная биография Саши Черного // Евреи в культуре Русского Зарубежья. Сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе. 1919 – 1939. Вып. 2. Иерусалим. 1993. С. 32 – 33. Главный источник сведений к его жизнеописанию – автобиографическая заметка 1915 года: «Вся наша семья литературная! Каждый из ее членов имеет какое-либо отношение к литературе. Я (в биографии «я» всегда на первом плане) тоже страдаю хроническими позывами к писанию стихов и прозы. Моя старшая сестра когда-то в дни молодости писала фельетоны, <…> младшая сестра замужем за литератором, старший мой брат носит имя Саши Черного. Вот в этом последнем и заключается мое горе… <…> Я люблю брата, ценю беспристрастно его дарование, но не хочу жить и работать под его флагом. <…> Я не хочу быть лакеем, не хочу быть содержанкой от литературы и греться у чужих костров славы. Пусть не думают, что я пою себе дифирамбы! Но, уезжая вторично на позиции, я прошу, умоляю и заклинаю: если кто-либо когда-нибудь узнает о моей смерти, пусть не скажет, что умер брат Саши Черного, а что умер я сам – Георгий Гли!» (Гли Георгий. Авторы о себе (тихие жалобы) // Журнал журналов. 1915. № 31. С. 6)).

<6>

ЮРИЙ ГАЛИЧ (ЮРИЙ ГОНЧАРЕНКО)

НАГАСАКИ

Бронированный крейсер «Исакий»
Красил борт в фиолетовый лак.
И семь суток сверкал в Нагасаки
И смеялся андреевский флаг.

По тавернам шатались матросы
С загорелым рязанским мурлом –
И звенели в тавернах колеса,
И сверкали двуглавым орлом.

И на зов их серебряно-звонкий,
Когда ночь расстилала сукно,
Мотыльками слетались японки
В разноцветных своих кимоно.

Танцевали нарядные гейши,
Словно стайки воздушных стрекоз –
И была к ним дорогой вернейшей
Пара русских чеканных колес.

Времена стали хмуры и тяжки,
И приспущен андреевский флаг,
И никто не меняет бумажки –
И вздыхаешь и дуешь в кулак.

Улетели волшебные сказки…
Ах, есть много сверкающих тем
В этом царстве игрушечной ласки,
В этом мире цветном хризантем.

(Галич Ю. Орхидея. Стихи. <Рига. 1927>. С. 135)

<7>

АЛЕКСАНДР ДЕБУА

ЯПОНИИ

1.

Тебя писали тонкой и экзотной:
Вулканы, храмы, чайные дома…
Но проглядели кровь на лицах потных
И стоны, что запрятала тюрьма.
Забыли, что и там, где Фузи-Яма,
Где солнца колыбель,
В бумажных домиках кипел упрямо
Грядущих революций хмель.
И затаившись в старые поверья,
Ты, как и мы в Октябрьский Канун,
Готовила призывов огненные перья
И мести сокрушающий тайфун…
……………………………………………………

2.

Это похоже на бред…
      - Плачь, о Япония, плачь!
Разгром обозначил след,
Земля – твой палач.
Гибель… гибель… вот она!..
Смертью земля гремит,
Океан всколыхнулся до дна,
Рвется железо и гранит..
Встала земля на дыбы.
Под каменным дождем –
Трупы… вырванные столбы…
Улицы, захваченные огнем…
………………………………………
Токио пожар лизал;
Микадо бежал от кошмаров,
А плосколобый генерал
Расстреливал коммунаров…

3.

Тебя писали тонкой и экзотной,
Тоскующей о чуде.
Но выступила кровь на лицах потных,
Ты завтра снова скажешь:
      - Будет!

(Японский сборник. Баку. 1924. С. 59. Дебуа Александр Генрихович (1900 - ?) – поэт, драматург. Сын севастопольского плотника, участник гражданской войны; житель Баку, лаборант нефтеперегонного завода, автор пьесы «Агитатор Черного предместья»; участник Бакинского Цеха поэтов, эпизодический вкладчик альбома Веры Судейкиной; слушатель Есенина во время его азербайджанских гастролей, автор единственной книги стихов «Под гул заводов» (Баку. 1924). Хтоническими мотивами ст-ние обязано землетрясению 1 сентября 1923 года).

<8>

БЕЗЕ (БОРИС ЗИЛЬПЕРТ)

Белая Слива, - Вами заласканная, сдвинулась на влажную землю и томно благоухает.
Золотые звездочки, собравшиеся в последнем закатном Луче,
Нашли ее среди Листочков Карпензи1, рассыпанных цветными крапинками по поздней летней дорожке.
Шепот Звездочек доверил Сливе сказку печали, тепла, - последнюю сказку жизни…
Почему Вы оставили позднюю дорожку и, как мотылек, как порхающая Заря, исчезли?!
Вы оставили свой шаловливый Зайчик света и, как прерванный аккорд,
Потушили Звуки осеннего Заката…
Куда Вы порхнули, моя воздушная, дремотная Зинео-Сан, моя осенняя сказка?
Поздно, поздно нежная Оцука2 ломанными лучами чертила световые дорожки
На сердце синих усталых волн родного моря,
И переплетались они, как древнее послание жрецов.
Сквозила между ними Ваша улыбка, как рыдающий цветок на груди пылающего Старца,
Как Звуки цитры из могучего сердца Фудзи-Ямы3,
Как шелест последнего дыханья на поздней дорожке.
Мои жадные губы пили эти световые улыбки,
И я тянулся между синим отливом морей и блеском Оцука
К Вашим хрупким, танцующим бедрам;
Я жаждал прижаться к красочному Оби4, как к Жемчужине, к дорогому камешку Пультары.
Куда Вы порхнули в час поздний Золотых Сумерек..?
Уже последний звон колокольчика5 в древнем Киотском Храме прозвучал.
Стройные Боги со своими мудрыми Семиручными пальцами опускаются в творческую дремоту,
Жрецы распустили свои последние тиртечи6 и затихли в священных снах.
На Ямамото – дори Санчоме7 в священном озере, мудрые черепахи раздвинули свои стовековые брови и наклонились на левый берег солнца, -
Застывшее тело их прославляет ночь…
Какой уголок тьмы теперь рассекается грустной мелодией Ваших гето8?
Я хочу прижаться к этим звукам, как к дрожащим движениям Ваших Утонченных пальцев…
<…>
Я хочу эту тень раздвоить в моей тоске, в тоске по Вас, моя Зинео-сан,
Моя райская осень, Лучистый цветок моих последних Сумерек,
Мой снежный цветок последней осени…
Бронзовое небо окунулось в темную пещеру Сирвани,
Тени обладают Камнем, как орлица Фузана верхушками лесных деревьев,
Хана-сан9 разукрасила свою первую ночь Кердонами и Ланезой10
Жаждущий стуком моего желания, я разбиваю ночные покрывала,
Шорохом души моей зорко вглядываюсь в ширь безбрежья;
Познать Вас, моя Зинео-сан, моя одурманенная, цветная,
Осенними Сумерками взлелеянная!...

==
1 Цветок (здесь и далее прим. автора)
2 Луна
3 Вулканическая, священная гора Японии
4 Украшение пояса сзади
5 При входе посетителей в храм жрец звонит в колокольчик
6 Священные ленты
7 Улица
8 Деревянные сандалии
9 Женское имя
10 Душистые травы

(Лепестки Сакуры. Владивосток. 1919. С. 1 – 3. Первую часть этого альманаха составляют «Письма Японской Мусмэ», подписанные «Безе» с пометкой «перевод автора с еврейского» и посвящением «артистке З. Любимовой». В остальных семи стихотворениях цикла смелость метафор и накал страсти достигают чрезвычайной силы. Вторую часть альманаха составляют танки и хокку Венедикта Марта. Зильперт Борис Моисеевич (1891 – 1938). Основной источник сведений о его биографии – очерк «Маленький двухэтажный домик» (Красная новь. 1924. № 6. С. 184 – 199), посвященный пребыванию автора в московской психиатрической больнице (вероятно - Центральная областная психиатрическая больница в районе нынешней ул. 8 марта). Среди прочего в тексте упоминается пребывание автора в Италии («итальянский гондольер рассказал мне» etc), жизнь в Харбине, встречи с библиотекарем Стемфордского (так) университета, беседа с «поэтом Венедиктом», т.е. Венедиктом Мартом («он мне как-то раз сказал, что, когда у него нет работы, он идет в психиатричку, уверяет профессора, что на него надвигаются толпы быков и зверей»), работа в окраинном совете, «партизанщина в далеких тайгах», многонедельные бдения с профессором Ливай в Берклейском университете и мн. др.
      Американская часть биографии не подтверждается данными Ancestry.com – либо нужно предположить, что он пересекал границу США не под своим именем. Несомненно его пребывание в 1919 году во Владивостоке, где он вместе с Венедиктом Мартом под псевдонимом «Безе» выпустил сборник «Лепестки сакуры» (псевдоним раскрыт, в частности, Здобновым: Зильперт Борис (псевд. Безе), автор книги «Лепестки Сакуры» (Владивосток, 1919), в годы гражд. войны жил на Дал. Востоке и сотрудничал в местных изданиях; ныне живет в Москве, сотр. «Кр. Нови» и др. - Здобнов В. Матералы для сибирского словаря писателей (окончание) // Северная Азия. 1927. Кн. 5 – 6. 2-я пагинация. С. 59). Об этом же этапе биографии он, по всей вероятности, говорит в газетной заметке «Две интервенции. Коммунистов сжигали в топках» (Тихоокеанская звезда. 1928. 3 февраля) и обзорной публикации «Дальневосточная Республика» (Жизнь национальностей. 1922. № 2. С. 7 – 9) – обе эти работы остались мне недоступны.
В начале 1920-х годов он оказывается в Москве; известна публикация его очерка о советском кибуце в Крыму (Зильперт Б. Еврейские мужики. Путевые заметки // Советская страна. 1927. № 1. С. 40 - 44). С конца 20-х годов – сотрудник «Крестьянской газеты»; участник монументального агитпробега по губерниям центральной России («Для нашей экспедиции был изготовлен на советском заводе АМО в Москве специальный автомобиль по типу передвижной избы-читальни. В этом автомобиле были особые места для небольшой электростанции, киноаппарата, радиоустановки и популярной библиотеки из 4 тысяч брошюр по вопросам сельского хозяйства». - Зильперт Б. 130 дней с агитавтомобилем «Крестьянской газеты». М. 1929. С. 7). Под этим же грифом выпустил еще две брошюры с колхозной агитацией: Зильперт Б. Что мы видели в деревне. М. 1930; Зильперт Б. По районам сплошной коллективизации (Россошанский округ, ЦЧО). М. 1930. Эпизодически печатался в журналах земледельческого направления (см., напр.: Зильперт Б. Очередные задачи массовой работы отдела низового // Сельскохозяйственная книга. 1932. № 8. С. 12—13). Арестован 13 марта 1938 года, обвинен в шпионаже в пользу Японии и расстрелян 28 мая того же года).


<9>

РЮРИК ИВНЕВ

ЯПОНСКАЯ ОСЕНЬ

Неужели песня спета?
Я не знаю, как мне быть.
Нет сильнее боли этой –
Потерять, но не забыть.

Клен! Не мне ли он кивает,
По листам проходит дрожь,
То же море омывает
Берега, где ты живешь.

Разделяет нас пространство
Голубых, глубоких вод,
И осеннее убранство
Хризантемами цветет.

Неужели песня спета?
Я не знаю, как мне быть.
Нет сильнее боли этой –
Потерять, но не забыть.

1927
Инокава

(Ивнев Р. Избранные стихи. М. 1965. С. 47)

<10>

З. И. КОВАЛЕВ

ЯПОНИЯ

      Далеко, за гранью моря,
От России на восток,
Расположен на просторе
Миньятюрный островок.

      Долго люди там коснели
В нераденьи, - наконец,
Император Мутсу-Хито
Положил всему конец:

      Он издал закон всеобщий,
Чтобы все учились там
И наукам, и ремеслам,
Иностранным языкам…

      И с тех пор тот малый остров
Стал грозой соседних стран…
Так из мальчика-подростка
Вырастает великан.

(Ковалев З. И. Стихотворения. Михайловка. 1916. С. 13. Биографические сведения об авторе мне неизвестны)

<11>

АРИЙ ЛАНЭ

МАЙКО

Кимоно сияет позолотой солнца,
Расшитое оби облегает стан.
И Маи-ко пляшет, окружив японца,
Разжигая страстью истомленных стран.

Девушки напевно вторят многозвучно,
Инструменты стонут, в голосах печаль,
И тайфуном-вихрем тонет однозвучно
Танец ухищрений, и чего-то жаль.

И, как Будда вечный, восседает веско
На циновках желтых, словно паладин,
Молодой японец. И мечтает дерзко,
Что на свете вечном он - один.

Кимоно сияет позолотой солнца,
Расшитое оби облегает стан,
И Маико пляшет, окружив японца,
Разжигая страстью истомленных стран.

5 января 1919

(Красочные пятна. Стихи. Арий Ланэ. Бисер Японии. Вера Клюева. Акварели. <Казань>. 1920. С. 9 (одно из пятнадцати японских стихотворений). Об авторе см. здесь).

<12>

П. СТОЛЕШНИКОВ (ПЕТР ЛЕМАН)

ЦВЕТКУ ЯПОНИИ

Неси, грациозное созданье
Волшебных Нипона садов,
Душе моей очарованье
Из мира грез, из царства снов!
Вдохни ей сладость упоенья
Красой неведомых чудес,
Внуши ей светлые виденья
Тобою узнанных небес! –
Пусть, весь отдавшись обаянью
Невинной прелести твоей,
Я сохраню воспоминанью
Расцвет твоих недолгих дней!
Пусть легкой струйкой аромата
Твой будет путь запечатлен,
Пусть верой нежной в миг возврата
Я буду тайно увлечен!

(Столешников П. Проблески. СПб. 1909. С. 54. Автор - Леман Петр Павлович (1866 – 1937) – выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, чиновник особых поручений при отделе отчуждения имуществ Министерства путей сообщения; после 1917 года – сотрудник Наркомпроса (личное дело: ГАРФ. Ф. А2306. Оп. 50. Ед. хр. 173). Автор единственной вышедшей книги стихов (псевдоним раскрыт по семейному архиву: РНБ. Ф. 1320; в нем же сохранилась рукопись второго неизданного сборника: «Революционные песни из-под спуда», стихотворения (1905—1906)).


<13>

ВЕНЕДИКТ МАРТ (ВЕНЕДИКТ МАТВЕЕВ)

В ЧАЙНОМ ДОМИКЕ

На желтых циновках, у стенки бумажной,
На мягких подушках, положенных в ряд,
Сидят восемь женщин в цветных кимоно.

Они поджидают для ласки продажной
Бездельников праздных. И жадно глядят
За клеть из бамбука: - там шум и вино.

Желаньем сгорая, там пылкий гуляка
Средь них выбирает жену до утра,
Там кото и песни, смех, драки и крик.

Там рикша лохматый, напившийся «саке»,
И угольщик грязный, торговец «кара»,
Моряк-чужестранец, школяр и старик.

СП-бург
15 января 1916

(Март В. Песенцы. <Владивосток. 1917>. С. 10)

<14>

АЛЕКСЕЙ МАСАИНОВ

ХАКОНЕ (Япония)

Преодолев последнее усилье,
В весеннем сне,
Прозрачность тихо опускает крылья
На Хаконе.

И в нежности, любви своей прозрачной
Не разделя,
Становится веселой новобрачной
Моя земля.

Цветенье слив – как розовая риза.
В глуши ветвей
Уст<а>ло спит замшенный карлик Дзизо,
Божок детей.

О, юный мир! Того, кто ясно верит,
По ступеням,
Зовет к себе средь древних криптомерий
Старинный храм.

Там сладко пахнет ладаном и лаком
И в тишине,
Глядит Будда, венчанный тайным знаком,
На Хаконе.

1915

(Острова очарований. Альманах 2-х. Пг. 1917. С. 55. Другое его японское стихотворение см.: Молодяков В. Россия и Япония: Золотой век (1905 – 1916). М, 2008. С. 144)

::: окончание здесь :::
Tags: Всемирный Путешествователь, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments