lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ. Москва – Харстад – округ Муонио – Москва (11 – 29 августа)

      1. Среди насильственных побратимов Венеции особенной зловредностью отличается город Вышний Волочек: расположенный на трех каналах (что дает ему право претендовать на высокое родство) и рассеченный надвое трассой «Москва – Петербург», он, кажется, весь состоит из непролазных мест, превращаясь в одно из главных препятствий на хрестоматийном маршруте. Памятуя убитые в нем за предыдущие поездки часы (из которых, собрав их вместе, можно было бы составить полную изящества жизнь бабочки-поденки), мы решили выехать из Москвы в четыре утра, чтобы преодолеть большую часть пути, пока персонажи школьной задачки («из пункта П в мункт М устремился грузный грузовик») вяло собираются в дорогу. Совершая поздней летней ночью прощальный полукруг по МКАД, видишь себя наблюдателем из «Чрева Парижа»: вся неаппетитная физиология Москвы безучастно выставлена здесь напоказ: смурные мусоровозы, истрепанные такси – все это в неожиданно больших количествах, устало пренебрегая правилами, хаотически мечется в лучах желтых фонарей. С облегчением вывернув на шоссе, быстро минуем ближние города – коварные Химки, бессонный Зеленоград: ближе к Клину светает.
      2. Давняя шутка о воспрещении строительства в Москве и Петербурге иначе как по обочине соединяющего их шоссе, кажется, теперь воплотилась: вдоль всей семисоткилометровой трассы возведена почти бесконечная инфраструктура. Услуги идут полосами, да так причудливо, что поневоле усомнишься в прямолинейности связи спроса и предложения: то вдруг одна за другой следуют несколько бензоколонок, то начнутся самоварные места – один, другой, третий столик с дымящими, меднобокими; грибы, ягоды, картошка; размашистая надпись «чеки», грозная «вулканизация», игривая «сауна круглосут». Исповедуя дорожный аскетизм (нарушенный лишь неизбежной заправкой на полдороге), мы оказались к полудню в окрестностях Петербурга, где демоны трафика все-же сумели осквернить наш путь: сначала длинная пробка перед шепелявым Тосно, потом застойные явления у гатчинского поворота замедлили нас, но не остановили – и, выбравшись на прекрасный КАД, мы устремились к Выборгскому шоссе.
      3. В долгом автомобильном перегоне наступает момент, когда водительское сознание вдруг сужается: усталый мозг, сконцентрировавшись на простейших дорожных рефлексах, отключает все непрактичное; признаться, я позабыл почти все подробности нынешнего пути между Петербургом и границей – рассыпчатые валуны, песчаные обочины, памятные по предыдущим поездкам, возникают из мемориальных бездн и снова убираются туда, как декорации летнего театра в октябре. Очередь на границе оказалась небольшой; таможенники не свирепствовали, попутчики не пытались хитрым маневром вырваться вперед и запереть своей машиной единственный узкий выезд (местный спорт, чрезвычайно здесь популярный) – и буквально спустя полчаса мы медленно покатили по блаженному финскому шоссе в направлении прибрежной Котки.
      4. Этот город с мурлычущим именем не слишком похож на другие финские города: настороженная архитектура центра находится в странных сопряжениях с неоднозначной репутацией (старожилы до сих пор вспоминают тридцатилетней давности педагогическое фиаско: ученики убили учительницу) и ощутимой близостью русской границы (часть указателей продублирована). Зато в компенсацию двусмысленности отцы города расщедрились на исключительный по размаху и изяществу парк, где валуны, услужливо поднесенные ледниковым периодом, окаймлены рукотворными каскадами воды и обсажены невиданными в средней полосе растениями; из русалочьего пруда обводит окрестности горделивым взором ничего не боящийся гигантский карп; смеркается.
      5. Проведя несколько дней в неторопливых разъездах между Коткой, Лахти и Хельсинки (семья, друзья, библиотека; прогулки по замшелым берегам безмятежных холодных озер), мы погрузили наш привычный ко всему автомобиль на специальную железнодорожную платформу заполярного поезда и сами погрузились следом – но в пассажирский, естественно, вагон. Дивное изобретение! – вместо того, чтобы ехать два дня по однообразно живописному шоссе «Хельсинки – Рованиеми», можно проделать этот путь по железной дороге, наслаждаясь бездействием и безлюдьем; да, кстати, и виды, проносящиеся за окном, разительно отличаются от того, что видишь боковым зрением по сторонам шоссе. Утром, согнав машину с отцепленной платформы (обладатели российских номеров отводят взгляд друг от друга, как студенты, расходящиеся из борделя), по путаным знакомым улицам Рованиеми выезжаешь на совершенно пустынное шоссе в странных и блаженных чувствах. Чистая, промытая, дистиллированная природа окружает тебя: эталонный воздух, трепещущая тишина, - все это кажется каким-то незаслуженным - наградой, нашедшей не того героя. Привычный путь наш лежит через три страны: финская и шведская Лапландия изъезжены вдоль и поперек, но на севере Норвегии есть еще несколько невиданных мест – в одно из них мы и направляемся. Погода, вопреки прогнозам, превосходна – последнее северное солнце напитывает перед долгой разлукой хрупкую природу; ближе к цели путешествия дорогу преграждает лежащее прямо на земле гигантское облако, которое, по монументальности своей, должно бы обладать собственным именем; свет меркнет.
      6. Если бы в жизни, как в компьютерной игре, можно было найти зеленую кнопку и начать жизнь сначала, я стал бы прозаиком, сочинителем романов. Славная хозяйственность присуща этой профессии, - думал я про себя, вышагивая по деревянной набережной норвежского Харстада, - ничего не пропадает даром, все идет в ход: этот коричневый куб отеля, этот норвежский военный корабль, который моют швабрами марсельские матросы, этот деревянный помост, проложенный над морем (так, что в щелях между дощечками поблескивает шелковистая рябь океана), эти чайки (одна из них, вильнув, извлекла из воды рыбку, отчего товарки заметались в дилеммах: оккупировать рыбное место или отобрать улов?)… Местный променад идет вдоль высшей школы каких-то наук (вся стоянка которой уставлена роскошными автомобилями) к нарочито помпезному кондоминиуму, но посреди имеется нежданный диссонанс: двухэтажный домишко с вывороченными наружу окнами и следами пожара. Харстад, разлегшийся на семи километрах холмов, окружающих изобильный сельдью фьорд, оказался диво как хорош: в неогороженных палисадниках растут чалмовидные лилии очень странной внешности (в надежде купить таких, мы заехали в местный цветочный, где, так сказать, одержали поражение), вдоль дороги бродят пресыщенные селедкой кошки, садовые гномы смотрят троллями. Между крышами домов мелькнула луковка церковного купола; пошли к ней по сложной системе улиц – из-за горного рельефа первоначальное направление быстро теряется; слегка проплутав, вышли к куполу: он венчал обычный жилой дом – белые стены, синяя дверь.
      7. Здешний ресторан – чудо нанотехнологий: алчущий должен выбрать себе столик, накрепко запомнить двузначный номер, выгравированный на бронзовой табличке, изучить лежащее при входе меню, где все блюда пронумерованы, подойти к красотке за стойкой и сообщить ей (хорошо, что не в двоичном коде) конгломерат цифр, имеющий вид примерно такой: «на 29-й – 6-е, 14-е, половинку 47-го и бутылку 114-го» - запомнить и произнести это для человека, который с трудом сберегает в памяти номер своей квартиры, почти невозможно, но голод – великий учитель: и вот уже расторопный официант сгружает яства на неперепутанный стол.
      8. На другой день поехали в Andenes – очередной конец географии, где, стоя на берегу Атлантического океана, можно вообразить себе лежащий по ту сторону американский берег и откуда правильные люди отправляются на китовое сафари (по предварительной договоренности с кашалотом зрелище гарантировано). Сипящий от натуги паромчик (бедный родственник гигантов, курсирующих между Хельсинки и Стокгольмом) перевозит на другой берег фьорда разношерстную компанию – деловитую фуру, потрепанный кемпер, выводок велосипедистов, стайку местных крестьянок – и нас. Виды вокруг остро напоминают недалекие Лофотены – плюшевые горы, остро очерченные облака, белый песок пляжей, болота с чахлой растительностью. За очередным поворотом вдруг открывается шедевр инженерного искусства – гигантский ажурный мост, похожий на скелет диплодока, шагнувшего через пролив и так застывшего: ведет он на остров, на котором, кажется, не уместиться и троим – как в незабвенной карикатуре из советского учебника, где нарисован был крестьянин, стоящий на одной ноге, глупо усмехающийся гуляющему окрест барину: «много ли человеку земли нужно». Повинуясь порыву, заезжаем на мост – он рассчитан на одну машину, но где-то вдалеке виднеется асфальтовый карман для разъезда с гипотетическим встречным. Там, впрочем, многолюдно – подъехав ближе, видим не лишенную сюрреализма картину – толпа коренастых вьетнамцев с невероятной высоты сосредоточенно ловит с моста невидимую рыбу. Провожаемые недоуменными взглядами, доезжаем до миниатюрного острова, где разворачиваемся и едем прочь.
      9. Вечер встречаем в Бугене – маленькой туманной деревушке на берегу одноименного фьорда. Приезжаем туда в некоторой ажитации –по пути произошла встреча, чуть не ставшая судьбоносной: в сгущающихся сумерках лежащий около дороги коричневый валун вдруг зашевелился и в нескольких метрах от машины прянул вбок, оказавшись здоровенным лосем. Бугенский отель – скрипучий и обшарпанный, с застарелым запахом рыбы и молчаливыми постояльцами, сгрудившимися вокруг компьютера в холле; утро, чтобы добавить готичности, начинается с густого тумана, клочками расходящегося над безмолвным фьордом.
      10. Путешествующий по северу Скандинавии находится в странных отношениях с временами года: в пятницу днем мы любовались распускающейся сиренью в Харстаде, в субботу под палящими лучами солнца прогуливались у пограничного Килписъярви, а два дня спустя, выйдя ранним утром порыбачить к бурным водам Муониойоки, обнаружили, что свободному полету блесны что-то мешает: на проводочных кольцах спиннинга мгновенно намерзал мутный лед – на улице было минус четыре градуса. Неделю мы провели в коттедже на берегу реки, разделяющей Финляндию и Швецию (отчего будильник в телефоне, сверяющемся с ближайшей сотовой вышкой, то будил ни свет ни заря, то, наоборот, баловал потачкой – между странами часовая разница во времени). Немногочисленные достопримечательности, находящиеся в радиусе пары сотен километров, нами давно уже обследованы, так что пришлось довольствоваться единственной, находящейся в пешей доступности: священным озером саамов Pakasaivo.
      11. От безлюдной автостоянки, неизбежно сопровождающей любой североевропейский объект туристического интереса, узенькая тропинка спускается к информационному стенду, буднично озаглавленному “Hell of Lapland”; затем, мимо чума, где немолодая леди из рода саамов колдует над очагом, к замшелым валунам, между которых, оступаясь и оскальзываясь, можно пробраться вниз, к самой воде. Озеро лежит в расщелине, доходящей до каких-то невероятных глубин: вода его наполнена сернистыми соединениями, отчего непригодна для жизни – ничего не нарушает ее зловещего покоя. Пробираясь по каменной россыпи вдоль безжизненной глади, путник натыкается на следы недавнего пиршества – набело обглоданные останки зазевавшегося оленя: для одного из аборигенов топоним воплотился. Слева высится непроходимая осыпь, справа – черная вода, под ногами всхлипывает сфагнум – но за поворотом склон мельчает, отчего можно с облегчением вскарабкаться на кручу и, успокаивая нервы растущей тут и там черникой, медленно отдрейфовать к грейдеру и обыденной жизни. Мягко захватив в свои объятия, она проволакивает нас две тысячи километров и выпускает в московский суетливый смрад.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 62 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →