lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

БУРНАЯ ЖИЗНЬ ПИНХАСА ГЕРШЕНЗОНА (начало)

      Досужий путник, проходивший жаркой осенью 1894 года по небольшой улице Calle Piedad в центре Буэнос-Айреса, мог бы обратить внимание на вывеску «Casa de compra y venta», т.е. Дом купли и продажи. За этим пышным именем скрывалась лавка старьевщика; если бы у гипотетического соглядатая достало времени понаблюдать за ней, он вполне мог бы увидеть ее хозяина и работника (в одном лице) – немолодого еврея – раскладывающего свой немудрящий товар, пьющего местный чай или (вероятнее всего) починяющего что-то из свежеприобретенных обносков в рамках предпродажной подготовки. Вряд ли кому-нибудь из реальных или гипотетических тогдашних или нынешних свидетелей пришло в голову, что перед нами – отец одного из лучших наших историков литературы, Михаила Осиповича Гершензона – а, между тем, – так оно и есть. Сегодня (эта интонация отзывается согласным гулом многих поколений предков) я расскажу вам его историю.
      В некрологическом очерке о Гершензоне Ходасевич уделяет один абзац его семье: «Кончая гимназию, Гершензон мечтал о филологическом факультете, но отец не хотел и слышать об этом. В восьмидесятых годах, да и позже, для филолога было два пути: либо учительство, либо, в лучшем случае, профессорство, иначе говоря - служба по министерству народного просвещения, для еврея неизбежно связанная с крещением. Старик Гершензон был в ужасе. Михаила Осиповича отправили в Германию, где он поступил в какое-то специальное высшее учебное заведение по технической или по инженерной части. Там пробыл он, кажется, года два - и не вынес: послал прошение министру народного просвещения о зачислении на филологический факультет Московского университета вольнослушателем. Потому вольнослушателем, что в число студентов попасть не мечтал: под процентную норму подходили лишь те, кто кончал гимназию с золотой медалью; у Гершензона медали не было. Но тут произошло нечто почти чудесное: из министерства получен ответ, что Гершензон зачислен не вольнослушателем, а прямо студентом. Причина была простая: на филологический факультет евреи не шли, и прошение Михаила Осиповича было в тот год единственное, поступившее от еврея: он тем самым автоматически подошел под норму. Однако эта удача обернулась для Гершензона бедой: отец, вообще недовольный упрямством Михаила Осиповича, никак не поверил в "чудо" и решил, что Михаил Осипович уже крестился. Кончилось дело если не родительским проклятием, то во всяком случае - полным отказом в деньгах. Только мать наскребла на дорогу от Кишинева до Москвы» (отсюда).
      С присущим ему злым озорством, Ходасевич переменил здесь действительные роли гершензоновых родителей. Мать, Гитля Яковлевна, женщина жесткая, властная и практичная, регулярно высказывала в письмах свои опасения, что один из сыновей примет христианство или женится без ее разрешения – и почтительному потомку приходилось ее настойчиво разубеждать: «Ведь Вы не раз боялись, что <…> я крещусь; тогда Вам было бы еще стыднее»1; «Жаль, что, будучи в Кишиневе, я не пошел с Вами в синагогу и не поклялся, целуя Тору, что ни в кого не влюблен и ни в этом, ни в будущем году не собираюсь жениться ни на Mlle Гиршберг, ни на ком другом; тогда Вы, может быть, верили бы мне. Как же Вы не хотите понять, что если бы я питал к этой девушке какое-нибудь чувство, и хотел его скрыть от Вас, то летом ничего бы не стал Вам рассказывать о них? И, кроме того, в сотый раз говорю Вам, что если я полюблю кого-нибудь и решусь сделать предложение, то раньше напишу или скажу Вам, хотя, может быть, и не послушаюсь – это зависит от того, какие резоны Вы будете приводить» 2. Насколько можно судить, Гитля Яковлевна была в гораздо большей степени, чем ее муж (не говоря уже о сыновьях) погружена в мир еврейской культуры, религии и обычаев – в частности, она совсем не писала по-русски (хотя читала и говорила), а только на идиш.
      К слову сказать, благословленная литературой матрица сюжета, в которую Ходасевич помещает своего покойного друга (тиран-отец, сын-вундеркинд и мать со слезой) оказывается в этом случае чрезвычайно живучей: эта же история с отцовским проклятием повторена в комментариях М. А. Чегодаевой к воспоминаниям матери, Н. М. Чегодаевой-Гершензон: «Самоуправство сына вызвало негодование отца. Он тотчас же представил себе, что филолог не чем иным, как только педагогом, быть не может и, чтобы занять место хотя бы чуть выше учителя в хедере, должен будет креститься. Старик проклял сына и запретил ему показываться к себе на глаза. Все университетские годы в Москве Михаил Осипович содержал себя сам, давая уроки (впрочем, мать тайком от отца посылала ему небольшие деньги)» 3. Характерно, что в 1960-е годы сама Н. М. Чегодаева-Гершензон, отвечая на вопрос О. Дешарт о биографии своего отца, пересказывала семейную сагу в совершенно другом психологическом ракурсе, хотя также с упоминанием отцовского гнева: «Родители его, женатые по сватовству, плохо жили между собой. Из-за этого детство его было безрадостным. Дети (М.О. и его старший брат Александр — впоследствии известный детский врач в Одессе) постоянно становились свидетелями тяжелых семейных сцен. Оба они обожали свою мать и брали ее сторону в ссорах родителей. Подросши, М.О. понял, что был к отцу несправедлив. Его отец— Пинхос Иосиф Гершензон не получил никакого образования. Не имея склонности к торговым делам, он был вынужден, по условиям жизни евреев в России, заниматься различными коммерциями, в которых неизменно терпел неудачи, вызывавшие упреки жены, — умной, темпераментной, но «земной» женщины, расчетливой хозяйки дома. Среди тех предприятий, которые затевал отец О.М., помню о каких-то виноградниках, о приобретенном им пароходе, который ходил по Днестру. И то и другое принесло лишь убытки и породило серию семейных драм» 4.
      Сам Гершензон, чрезвычайно скупой на автобиографические подробности5, оставил (кроме почти официальных curriculums vitae) один незаконченный черновой текст, укладывающий дополнительные штрихи на тусклый семейный портрет:
      «Мы жили в большом уездном городе, в семи часах пути от уездного города N. Отец мой держал на комиссии земледельческие орудия, и склад их находился при нашем же доме. Он был человек желчный, геморроидальный, с больной печенью, добрый к другим и раздражительный в семье, причем человек совершенно бесхарактерный. Малейшая неудача в торговых делах надолго лишала его спокойствия; тогда он ходил мрачный, молчаливый, по ночам не спал, большую часть дня проводил в своем кабинете. Случился ли в городе пожар или обокрали кого поблизости, и он терял сон и аппетит. Насчет здоровья мнительности был необыкновенной, был суеверен и больше всего боялся смерти.
      Мать во многом представляла его контраст. Необыкновенно-умная, смелая, решительная, с истинно-добрым и любящим сердцем, она пережила тяжелую жизнь. Часто в зимние вечера, когда отец уезжал по делам, или читал у себя, - вымыв нам раненько головы и уложив в постельки под нагретые у печки одеяла (я вспоминаю далекие, детские года), - присаживалась она к нам и рассказывала о своей покойной матери, такой же страдалице, о своем безрадостном детстве, о том, как против воли выходила замуж, как перебивались они в первые годы ее замужества» 6.

      Официальными документами, свидетельствующими о биографии отца Гершензона, мы практически не располагаем: сохранилось свидетельство, выданное 12 июня 1859 года мещанину Литинского уезда местечка Яновы Гершензону Пинхасу-Иосифу7 Львовичу об окончании еврейского казенного Винницкого училища8, в украинском архиве разыскана запись о бракосочетании его с Гитлей Яковлевной в 1869 году9; в 1872-м он был причислен в кишиневские уездные 2-й гильдии купцы10; в архиве сына отложились также отдельные бумаги, запечатлевшие эпизоды его финансовых неудач – доверенности, выданные жене на управление магазином11 и запутанные бумаги о взыскании долга с графа Викентия Павловича Лубенского, вероятно, подготовленные им в качестве частного поверенного12. По сути, могущий быть описанным этап его биографии начинается в 1891-м году, в самый разгар кратко упомянутой его внучкой истории с пароходом.
      Это было небольшое судно с гордым именем «Пионер», ходившее по Днестру: история сохранила не только упоминание о нем в очерке днестровского судоходства, но даже и открытку с его изображением. Обстоятельства его приобретения и эксплуатации покрыты туманом, но зафиксированный в анналах владелец днестровской эскадры Ясский неоднократно упоминается Пинхасом Львовичем в качестве делового партнера. Мы впервые сталкиваемся с этим судном, когда оно, фигурально выражаясь, столкнулось с капризами молдавской погоды - и Гершензон-старший, представляющий собой, честно сказать, типичного героя Шолом-Алейхема, рассказывает о случившемся своему якобы проклятому сыну:

      М<естеч>ко Рашков. 29 октября 1891

      Дорогой сын Миша!
      Вот уже четвертый день как я нахожусь в заточении, я прибыл в субботу утром в М<естеч>ко Каменки, пассажиров и багажа было туда достаточно и я предполагал простоять там до Воскресенья для очистки парохода, а в Воскресенье в 12 часов выйти в Рашков где, в виду ярмарочного дня, я надеялся иметь много пассажиров; из Рашкова я полагал отправиться в М<естеч>ко Резины в 4 часа пополудня с таким расчетом, чтобы к 8 часам вечера прибыть в Резины, где в этот день была годовая ярмарка и там я мог бы иметь очень много пассажиров до Бендер, вообще в этот путь я надеялся заработать очень много, но все мои предположения оказались разрушенными ледоходом, начавшимся ночью с Субботы на воскресенье: вставши в воскресенье на рассвете я увидел на Днестре сильный ледоход, у меня мурашки по телу прошли от одной мысли, что я должен оставаться оторванным от дома на таком далеком расстоянии, а главное в глуши, где нет порядочной мастерской для ремонтирования парохода; прождав до 10 часов и не видя перемены я решился отправиться в Бендеры, но дошедши до Рашкова отстоящего от Каменки на 17 ½ верст я убедился в невозможности дальнейшего следования. Решившись остановиться в Рашкове до перемены погоды, мы более 2 часов разбивали лед пока нам удалось подойти к берегу и поместиться так, чтобы носившиеся с ужасной силой громадные льдины не могли повлиять на целостность парохода.
      В понедельник в 9 часов утра я заметил спадение воды, опасаясь, чтобы пароход не оставался на сухой почве я распорядился отодвинуть его от берега в глубь речки, но пока успели обрубить вокруг парохода нанесенный почти до окон лед, пароход остался одною стороною на сухом; я вынужден был пригласить посторонних рабочих и бревнами сдвигать пароход на 3 с лишним аршина от берега, но это не так легко удавалось – рабочие и матросы проработали до самого вечера, пока это было сделано. В течении этого дня было видно ловкость и отчаяние некоторых матросов. Наконец вечером началась перемена погоды, начался сильный ветер с юга, я надеялся, что утром сегодня мы будем иметь возможность отправиться в путь, но к утру ветер до того усилился, что решительно невозможно выйти на палубу. Я пишу это письмо в 8 часов вечера. Ветер бушует с такою силою, что качает пароход стоящий на якоре как люльку, я боюсь, чтобы он не оторвал пароход от якоря и не снес крышу с палубы.
      Я заканчиваю это письмо в среду в 11 часов ночи в г. Дубоссары, я сегодня с 8 часов утра после проведенной мною в сильном беспокойстве ночи, решился отправиться в Бендеры, на пути во многих местах мы встретили большой ледоход, через который мы с трудом пробивались и наконец теперь прибыли в Дубоссары и остановились здесь на ночлег и если погода не ухудшится, то я надеюсь завтра в 9 часов вечера прибыть в Бендеры.
      Особенностей у меня никаких нет, я уже более недели не видел ни твоих ни Буминых писем. Я здоров.
      Желаю тебе здоровья и успехов в науках. Целую тебя много раз, любящий тебя твой отец
                        П. Гершензон

      Одну новость могу тебе сообщить: Герш Ярошевский с ума сошел и находится в Харькове на излечении12а

      Этот трагический документ, травестийно рифмующий бедную посудину с «Титаником» и «Ермаком», интересен своими деталями: впечатляют не только зачатки литературного таланта его автора, но и трогательное тождество синтаксических обычаев с сыновними: у М. О. Гершензона любимым знаком препинания будет точка с запятой, а основной интонацией станет именно такая – ритмически монотонный нарратив, скупой на повышение тона. Что же касается самого сюжета, то человеку, знакомому с классической еврейской литературой, трудно ожидать хэппи-энда – и точно, из следующих писем становится известно, что злоключения мореплавателей только начинаются:

      17 ноября 1891 «Нехотя я остановился с Пароходом в Бендерах на зимовку, вследствие того, что сломался Вал в Машине, к счастью, он сломался так, что его можно починить, Пароход уже очищен, рабочие рассчитаны, Машина разбирается – и на этой неделе разборка Машины будет окончена. Завтра приедет Речной Начальник который, который <так> обещал мне дать казенные снаряды для вытяжки Парохода на берег; и завтра буду у него и по вытяжке парохода я поеду домой» 14

      В Бендерах он остается на несколько месяцев – сначала дожидаясь компаньона, чтобы оценить масштабы бедствия и обсудить план починки («Я здоров и о деле я пока ничего положительно писать не могу, потому что Ясский еще не приехал из дому, а когда он приедет я надеюсь мы покончим вопрос о пароходе» 15); потом, раздобыв чертежи поврежденной детали, он едет с ними в Одессу к изготовителю, где сталкивается с вопиющим примером коррупции:

      «Поездка моя в Одессу была малоуспешна, я обратился к Фридриху с чертежем Вала, там измерили Вал по чертежу и забрали у себя справку, по которой оказалось, что этот Вал уже им заказан Ив. Сербовым. Старшие Давида Фридриха посоветовавшись между собою заявили мне, что Вал обойдется мне в 230 руб; я тут же заявил им, что это имеет целью заставить меня обратиться к Ив. Сербову, имя которого они произносили не раз во время совещания из другой комнаты, при этом я им показал письмо Сербова и убеждал их, что обращение мое непосредственно к ним имеет целью не иметь между нами посредника, они после этого покраснели до корней волос и ограничились лишь просьбою обратиться к Ив. Сербову. Другой же Одесский завод Vectels вовсе Валов делать не станет» 16

      Тем временем в жизни семейства случаются какие-то финансовые тяготы, о которых у нас нет сведений – дело в том, что переписка родителей Гершензона сохранилась не полностью, а часть наличествующих семейных документов написана на идиш, которого я не знаю – поэтому об обстоятельствах дела можно только догадываться. Факты же таковы, что весной 1892 года родители вынуждены продать или сдать в долгосрочную аренду собственный дом в Кишиневе и подыскивают квартиру там же или в Бендерах. Неутешительные реляции о плаваниях починившегося парохода («последний рейс был плохой, едва ли он дал нам руб. 30 прибыли, но убытка он наверное не дал; приехавшие из Кишинева в четверг Евреи передали мне, что Порт скоро откроется – дай-то Бог!» 17) пропитываются к осени каким-то античным пессимизмом: «Поездка моя в Аккерман принесла убыток вследствие неразработанности пути, я говорил со многими местными жителями и все говорят, что можно зарабатывать если совершать правильные рейсы и не вести себя подобно Льву и Адольфу18, которые раз приходили, а 3 раза по расписанию не пришли и Пассажиры ожидавшие их вынуждены были разъезжаться кто как мог, да кроме этого никто к ним не имел доверия, чтобы послать с ними хоть на 10 руб. товара, по всему пути они должны мелкие суммы и не отдают» 19.
      19 октября (sic! – коллега Страннолюбский многое усмотрел бы в этих странных сближениях) судьба наносит окончательный удар, о котором М. О. Гершензону пишет уже не отец, а брат:
      «Вчера я не мог написать тебе, так как Пионер пришел только в 6 часов вечера. Каково было нам ждать его целый день, да еще без телеграммы, ты легко можешь себе представить, так как сам испытал это. Причина опоздания та, что вчера утром часу в седьмом, когда на штурвале сидел Ясснецкий, он задремал и пароход наскочил на берег: сломалось левое колесо, находящиеся на левом крыле каюты (буфет, ледник и т.д.) и погнулся вал. Кое-как дотащились сюда и теперь пароход пойдет только в четверг, т.к. необходимо все это исправить. Рейсы в течении прошлой недели были очень плохи: в оба рейса вышло всего 60 нумеров. Объясняется это тем, что многие не знали и не верили, что Пионер опять ходит в Сороки. Воды достаточно, и можно надеяться, что теперь пассажиров и особенно груза будет достаточно. Только бы не скоро Днестр замерз» 20. После этого вопросы каботажа и навигации в семейной переписке постепенно сходят на нет («<…> пароходным делом похвалиться не могу, заработка нет, а неприятностей по горло» 21), а к весне 1893 года исчезают вовсе – в мае семейство перебирается в Одессу22. Не исключено, что смена обстановки в сочетании с пряной атмосферой портового города толкают главу семейства на неожиданную авантюру.
      В первые месяцы по окончании пароходной эпопеи Пинхас Львович по привычке пытается придумать способ быстрого обогащения; так, в частности, М. О. из Москвы сообщает среди прочих новостей брату: «В четверг я получил письмо от папаши, где он просит меня как можно скорее разузнать насчет кустарного дела и даже немедленно выслать ему образцы» 23. Несколько месяцев спустя в отцовских письмах ненадолго появляются упоминания о какой-то негоции, связанной с железом: «Дорогой Миша! Поздравляю тебя с днем твоего рождения и от всей души желаю тебе здоровья, счастья и всякого благополучия. У меня все еще нет ничего особенного, относительно железа – мне и сегодня ответа не дали. Целую тебя много раз любящий тебя твой отец. П. Герш» 24. В начале лета в семействе воцаряется непривычный мир – и, вослед М. О., уезжающему в Москву после каникул, летит благостное письмо брата: «Войдя в столовую, я застал такую идиллическую картину, которой, по твоим словам, ты был свидетелем на прошедшей неделе: мамаша сидела на своем обычном месте за самоваром, а папаша возле нее, у короткого края стола – они пили чай и мирно беседовали. Такие хорошие отношения продолжаются и сегодня тоже (не сглазить бы только!)» 25.
      К концу июля в переписке появляются первые тревожные нотки: «Дорогие родители! Меня крайне удивляет Ваше долгое молчание; еще более я был удивлен и обеспокоен, когда сегодня приехал ко мне Дорфман и рассказал, что еще до сих пор не получил от папаши денег, которые ждал самое позднее в понедельник, а также ответа на телеграмму, посланную еще в понед.» 26. Из спешного письма матери следовало, что заминка в сердечных делах: она решительно не одобряет намерений старшего сына жениться на Б. М. Лазаревой. Михаил Осипович отправляет в ответ ласковое увещание («Дорогая мамаша! Ваше письмо от 25-го я сегодня получил. У меня сердце обливалось кровью, когда я читал его» 27 etc) – меж тем хитроумный дипломат не только в курсе этих намерений, но и всячески их поддерживает и благословляет. Здесь нам остается только гадать – послужила эта история с антиматримониальными выступлениями матери последней каплей, переполнившей чашу терпения отца – или (что вероятнее) коварный план был приготовлен заранее, но в один из последних дней июля Пинхас Львович, взяв с собой небольшую сумму денег и попрощавшись со старшим сыном, отбыл в неизвестном направлении. Несколько дней это держалось в тайне, но ко второму августа весть достигла Москвы.

      «Только что мне принесли ваше письмо. Вы не только не имели права скрывать от меня отъезда папаши, но не имели права не писать мне обо всем, что происходило раньше, хотя бы в двух словах. Эту глупую привычку давно была пора бросить. Я был бы более готов встретить такое известие, и оно не свалилось бы на меня внезапно, как теперь; то, что я знал или предполагал, не могло меня приготовить к нему.
      Я три раза перечитал твое письмо, чтобы уловить впечатление, под которым ты его писал: таково ли оно, что папаша уехал на время, и в Бессарабию, и торговать? Или ты ждешь чего-нибудь худшего? Ты не пишешь, куда он взял билет и где он хотел быть первое время. Меня успокоило то обстоятельство, что ты пишешь и о себе; от этого письмо получило довольно спокойный характер. Но даже в лучшем случае – дело скверно. Мамаша права: если он потеряет сколько-нибудь денег, что очень вероятно, то будет стыдиться приехать домой; а если и этого не будет – то легко может заболеть – и не напишет. Да будет ли он вообще писать? это самый важный вопрос. В таком состоянии, в каком он уехал, у него может явиться желание до поры до времени порвать с нами всякие сношения. Этого, как видно, боишься и ты, потому что пишешь: «я только хотел бы, чтобы он сдержал слово и писал». Мамаша же очевидно придает и всему делу гораздо больше значения, чем ты: она уже думает о том, кто поедет просить его вернуться домой. Чего в самом деле следует бояться? Если б уже видеть первые строки от него! Взял ли он мой адрес? Бог знает, сколько пройдет времени, прежде чем он напишет, а я буду думать, что с ним уже что-нибудь случилось. Мы должны условиться, что как только один из нас получит письмо, он немедленно должен известить другого» 28.

      Письмо, по счастью, не замедлило и спустя несколько дней было получено в Одессе и препровождено в Москву:

      «6/18 августа 1893 г. Генуя.

      Дорогой сын Бума!
      Пишу теперь вкратце, а через несколько дней напишу тебе обо всем более подробно. Я теперь еду в Аргентину и надеюсь прежде на Бога, а потом на свои способности зарабатывать деньги для того, чтобы сделаться из лентяев и пьяниц – хорошим мужем и дельным человеком. Мне уже, кажется, пора очнуться от летаргии, в которую меня погрузила мамаша, но скажу словами правоверных: все к лучшему. В одном прошу мне верить, что уезжаю не с целью бежать от мамаши, я не настолько злопамятен, да притом во мне давно выработалось мнение, что человеку должно быть дорого все то, что принадлежит ему по праву или обязанности; этим воззрением я руководствуюсь, и буду руководствоваться во всю мою жизнь. Хотя воззрения мамаши относительно меня не таковы, но я ее прощаю лишь потому, что человек не в силах вырвать свое сердце, когда оно его <так> болит. Скоро отходит пароход и поэтому я должен сократить письмо.
      Проездом через Вену, я условился с фабрикантом спичек Фиртом , чтобы он посылал мне свои произведения по получении от меня письма, через его посредство я буду иметь много других предметов, дорого стоящих в Аргентине, итак, мой дорогой, прощай до следующего письма; по прочтении этого письма пошли его Мише, я не имею возможности теперь ему писать. Передай мой поклон мамаше и всем родным. Пусть мамаша продаст дом удовлетворит долги, и если она не нашла дома для доходов, пусть живет с наличных и нисколько не беспокоится за будущее.
      Целую тебя с тем же умилением, как при прощании на Одесском вокзале. Любящий тебя твой отец, никогда не забывающий о своих обязанностях по отношению к своему семейству, а особенно к своим детям.
                        П. Гершензон» 29

      Буря, поднятая им, была неописуемой, но наблюдать ее мы можем лишь в одном измерении – письма брата за эти дни до нас не дошли, а письма матери, напомню, написаны на идиш – поэтому судить об их содержании приходится по подробным ответам Михаила Осиповича. Генуэзское послание добралось до него 15-го августа – и в тот же день он писал матери:

      «Ваше письмо с папашиным я сегодня получил. С тех пор я как будто сплю и не чувствую боли. Поэтому не удивляйтесь краткости моего письма. Моей первой мыслью было отправить вам телеграмму, что я выезжаю. Но потом я рассудил, что если бы вы этого хотели, вы написали бы; к тому же я мало могу помочь, а теперь мне надо работать уже не для себя одного и оставаясь здесь, я принесу больше пользы, потому что все еще надеюсь кончить сочинение, которое может быть что-нибудь даст мне и вам. Если вы хотите, чтобы я приехал, то телеграфируйте по адресу: Москва, Знаменка, дом Сергеева, Гершензону, и я немедленно выеду.
      Насчет вас, мамаша, я не могу отсюда дать никакого совета. Напишите мне, на чем порешите. Относительно папаши я думаю вот что: глупо было бы вас утешать, но я не теряю надежды увидеть его. Он едет верно не один, а дорогу переносят и более слабые люди. Когда будет известен его адрес, надо будет неотступно просить его вернуться и предлагать ему денег. А до тех пор надо узнать немедленно адрес Исаака Каминера30 и послать ему заказное письмо, где кое-что объяснить и просить у него, чтобы, если может, узнал где папаша, не говоря ему ничего, извещал нас о нем. Если папаша будет жив и здоров и от него будут письма, то в Мае месяце, когда окончатся мои экзамены (так как Бума окончит только осенью) я поеду туда, где он будет. Я мог бы поехать и теперь, мне дадут теперь, если похлопочу, свидетельство о зачете 8ми семестров, но тогда я может быть (только может быть) испорчу свою будущность. Если вы решите, что надо так сделать и что есть надежда, что я упрошу папашу вернуться, то я готов. Тогда надо будет только ждать известия, где папаша поселится. <…>
      Стыд, о котором Вы пишете, есть ничто в сравнении с нашим горем, пусть он Вас мало тревожит. На людях бывает еще больший стыд. Ведь Вы не раз боялись, что папаша наложит на себя руки, или я крещусь; тогда Вам было бы еще стыднее. Постарайтесь успокоиться, не думайте, что папаша не вернется; я на это твердо надеюсь. Мало ли мужей уехало в Аргентину, а жены остались дома, да еще без средств к жизни. Вспомните, сколько раз Вы выражали желание разойтись с папашею и жить с одним из нас, тогда Вы поймете, что у нас есть одно большое горе: не то, что папаша уехал, наша семья распалась, у Вас мало денег, а то, что папаша где-то далеко, один, может заболеть и умереть. Вот наше главное горе, а Вы себе делаете из него несколько: стыд, мало денег, дом разрушился и т.д. А насчет этого главного горя Ваши слезы не помогут. Надо надеяться и ждать известий. Не обвиняйте себя и нас в выезде в Одессу, потому что и в Кишиневе мы не давали бы папаше начать торговлю, и он сделал бы то же самое, как теперь, чтобы доказать, что он мужчина . Я не обвиняю ни Вас, ни его: и Ваше, и его поведение объясняется вашим воспитанием и вашей предыдущей жизнью, а за это никого нельзя осуждать. Главное – постарайтесь успокоиться насчет папаши, а на счет себя Вам совсем не надо горевать, потому что Ваша жизнь теперь может быть будет лучше, чем прежде; Вы сами много раз говорили, что в Вашей жизни с папашей было мало радости» 31.

      К этим же дням относится недатированное письмо Михаила Осиповича брату – текст, изобличающий в авторе редкое благородство и трезвость ума; на секунду сойдя с кафедры докладчика (или, если угодно, спрыгнув с кладбищенской стены), хочу сказать, что Пинхас Львович должен был гордиться своими сыновьями:

      «Я далек от мысли обвинять тебя, что ты дал папаше уехать – верно, что он или уехал бы тайком, или наложил бы на себя руки. Если он мог решиться на такой поступок, то мог и покончить с собою. Как ни жесток этот поступок по отношению к нам, он, в моих глазах, искупает много его грехов. Так поступил бы на его месте каждый мужчина, в котором есть хоть капля самолюбия и который смотрит на вещи так же, как он. Разве мы не понимали, как больно ему должно было быть, когда мы говорили ему о его неспособности в торговых делах? Но иначе мы не могли поступать. В июне я однажды откровенно говорил с ним об этом; я старался ему объяснить, что дело идет вовсе не о том, умен ли он или нет, трудолюбив или любит лежать на печи (вот в чем была ошибка и жестокость мамаши: она говорила ему именно это, как я, может быть и ты, ни упрекали ее за это), а в том, что он не имел специальной способности к торговле, к осторожности, недоверию и обману, без которых она немыслима; я приводил ему в пример себя, как такого человека и сказал, что разница между нами та, что я поставлен в такие условия, когда мне нет надобности прибегать к торговле, а он принужден к этому обстоятельствами; поэтому он не должен находить в наших словах ничего оскорбительного – напротив, такая неспособность делает только честь человеку, а должен избегать торговли. Человек, выросший при других обстоятельствах, согласился бы с этим, но он, с детства привыкший видеть в торговых удачах показатель ума и ловкости, не мог не оскорбляться, когда мы говорили ему, что он не может иметь успеха в торговле.
      Теперь все это не нужно. Я не могу плакать, мне просто невыносимо тяжело, как если кошмар давит во сне. Впечатление тяжелого сна – вот все, что я испытываю. Я даже сравнительно спокоен. Вероятно, он едет не один, а с какими-нибудь русскими же евреями; этот далекий путь переносили более слабые люди, чем он. О двух вещах мне теперь страшно подумать: что он теперь едет, едет где-то далеко, по морю, больной от морской болезни, и будет так ехать еще долго, 10-14 дней, и второе – как он ступит на берег, в чужой стране, одинокий, без дела, с горстью денег – у него не останется больше 400 – 450 рублей. Вот когда ему будет тяжело. Я вспоминаю последний раз, когда его видал, - неужели последний?
      Может быть, из следующего письма мы узнаем больше. В этом письме нет намека на возвращение когда бы то ни было; сказано только, что он будет высылать деньги. Адреса нет, пока это еще понятно; прибыв на какое-нибудь место, он вероятно напишет адрес. Идут ли из Генуи пароходы прямо в Аргентину, или в Нью-Йорк? Меня сводят с ума свистки паровозов, которые я услышу каждый раз – это езда, путешествие, а он едет, едет. Где он мог взять заграничный паспорт?» 32.


==

1 Письмо к матери 15 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 14
2 Письмо к матери 11 октября 1894 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 42. Л. 31 об. - 32
3 Гершензон-Чегодаева. Первые шаги жизненного пути (воспоминания дочери Михаила Гершензона). М. 2000. С. 269
4 Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 3. Брюссель. 1979. С. 808
5 См., впрочем, его импрессионистический экскурс в собственную родословную (Гершензон М. Солнце над мглою // Записки мечтателей. 1922. № 5. С. 000).
6 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 30. Л. 1. Никаких сведений о занятиях отца земледельческими орудиями, кажется, не сохранилось.
7 В официальных и прочих бумагах встречаются написания Пинхас, Пинхус, Пинхус-Иосиф, Пинхус-Йосеф, Pinchas-Joseph, Лейбович, Львович.
8 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 37
9 http://kehilalinks.jewishgen.org/litin/KishinewDB.html
10 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 39
11 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 40
12 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 41
12а РГБ. Ф. 746. Карт. 22. Ед. хр. 53. Типичный случай так называемого еврейского счастья: зима 1891 / 1892 годов – ранняя, с рекордными холодами (см. архивные температурные данные по Минску здесь); отсутствие снега в сочетании с холодом погубило посевы, вызвав голод на обширных территориях юга России, см.. Бума – Абрам Осипович Гершензон, брат М. О.
14 РГБ. Ф. 746. Карт. 22. Ед. хр. 75. Л. 1. В минуты волнения Пинхас Львович начинает писать некоторые существительные с большой буквы, на немецкий манер.
15 Письмо к М. О. Гершензону от 8 января 1892 года // Там же. Л. 4
16 Письмо к М. О. Гершензону от 30 января 1892 года // Там же. Л. 4
17 Письмо к М. О. Гершензону от 18 апреля 1892 года // Там же. Л. 5
18 Судовладельцы-конкуренты
19 Письмо к М. О. Гершензону от 20 сентября 1892 года // Там же. Л. 6
20 Письмо А. О. Гершензона к М. О. Гершензону от 20 октября 1892 года // Там же. Л. 9 – 9 об. Поскольку в эпистолярные обычаи семьи Гершензонов входила практика делать приписки на посланиях друг друга, размещение их по архивным папкам носит довольно условный характер.
21 Письмо П. Л. Гершензона к М. О. Гершензону от 9 ноября 1892 года // Там же. Л. 10
22 «Сегодня мы окончательно отправили в Одессу все имущество наше и вечером мы сами выезжаем туда. Адрес наш в Одессе мы сообщим тебе в следующем письме». – Тот же корпус, 3 мая 1993 года // Там же. Л. 12
23 Письмо от 17 апреля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 12. В этом же письме содержится явственный вздох облегчения по поводу финала проекта «пароход»: «Судьба нам, верно, благоприятствует, по крайней мере в отрицательном смысле; я разумею пароходное дело. Тебе вероятно писали, как мало воды в Днестре и пассажиров на Днестре. Папаша справляет триумф».
24 Письмо от 4 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 23. Ед. хр. 4. Л. 2 об. Кстати сказать, устоявшаяся дата рождения М. О. (1 июля), вероятно, нуждается в ревизии – ср. в приписке брата в том же письме: ) «Сегодня день твоего рождения; мамаша только вчера рассчитала это правильно. Итак, от всей души обнимаю и поздравляю тебя и желаю тебе здоровья и побольше душевного покоя; эти два условия необходимы для того, чтобы ты мог с успехом работать и сделаться тем, чем мы все желаем и надеемся тебя видеть» (Там же. Л. 1).
25 РГБ. Ф. 746. Карт. 23. Ед. хр. 3. Л. 1
26 Письмо 28 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 1
27 Письмо М. О. Гершензона к Г. Я. Гершензон от 29 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 2
28 Письмо от 2 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 36 – 36 об.
29 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л. 1 – 1 об.
30 Вероятно, врач и писатель Исаак Абрамович Каминер (1834 – 1901).
31 Письмо к матери от 15 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 13 – 14 об.
32 РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 41 об. – 42 об.


==

ПРОДОЛЖЕНИЕ - ЗДЕСЬ
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments