lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - 70 (окончание)

НАЧАЛО ЗДЕСЬ

      На этом, по сути, заканчивается ее биография 30-х годов: следующий документ относится уже к 1942 году. Пережив первую блокадную зиму в Ленинграде, летом второго года войны Новская дожидается своей очереди на эвакуацию (вероятно, Златогорова выбралась из осажденного города раньше). С пути, из транзитного Омска, она пишет Остроумовой-Лебедевой:

      «Дорогая Анна Петровна. Вопрос об отъезде стоял перед нами очень долго, но факт отъезда наступил внезапно – и я не успела проститься с Вами, что мне очень горько. Везу с собой, как самое дорогое – Ваши гравюры и акварели, этим мечтаю обрадовать Тат. Руф. Сегодня я в дороге 17-й день. Едем со средней скоростью декабристов – больше стоим на разъездах – и вот доехали до Омска. Екатер. Ник. я писала немного подробней о трудном пути – но знаю только, что он преодолим если ехать не одной, если сжать зубы, сердце и закрывать глаза и уши на звероподобный облик эвакуируемых. Чем дальше тем меньше чувствуется война, хотя ею пронизано все: и – местами – безлюдие, тишина и лихорадочная борьба за все – вдоль всего пути. Счастлива буду приехав в Алма-Ату получить весть от Вас. Крепко целую. Всегда Ваша Е. Новская»

      О жизни ее в эвакуации мы ничего не знаем, за исключением двух обстоятельств – общего и частного. Первое – то, что человеку нелитературной профессии найти работу часто оказывалось проще, нежели профессиональному писателю. Второе – в качестве обратного адреса одного из ее алма-атинских писем значится «квартира профессора Литвинова»: по всей вероятности, речь идет о физике Всеволоде Федоровиче Литвинове, переехавшим сюда из Ленинграда еще до войны.
      В 1944 году Новская начинает восстанавливать утраченные связи. Среди первых ее корреспондентов –Григорий Петников – харьковский поэт, до некоторой степени следовавший параллельным с нею маршрутом – включая и переезд в Ленинград и – не столь тотальное, но ощутимое молчание:

      «Вчера Ваше письмо доставило мне великую радость. Я еще не изучила как следует всех его исторических и географических этапов – но то что Вы уцелели в грозе и то, что Вы возникли из развалин так много, - это уже дар судьбы. Я так глубоко радуюсь возврату каждого моего друга, - как будто бы это уже путь воскресения. Сейчас пишу Вам коротко – есть возможность ускорить путь письма через руки едущего в Москву. Я не раз спрашивала о Вас – и в Союзе писателей и у Белецких – но одни молчали, другие – не знали, как и я. Рада, что Вы вместе с дочкой своей и с женой; грущу, что дом Ваш пока не существует – но мож.б. и он как феникс восстанет потом из пепла. Днем раньше я была обрадована открыткой Марии Степ. Волошиной. «Дом поэта» стоит один на берегу, все разрушено. Она пишет – спасала, спасла ценное имущество (литературное) Макс. Ал., ценой жизни и сил. Нищенствовала. Болела – сделали операцию (рак жел.). Но жива еще. Я здесь вместе с Татьяной Руфовной, с ней пережили и год блокады в Ленинграде. Она Вас очень ценит и рада тому что Вы отозвались»

      Осенью того же года она приезжает в Москву, откуда едет в Ленинград: как она пишет «еще не жить там, а только взглянуть на утраченное гнездо». Вероятно, действительность оказалась чуть лучше ожиданий (редкий для нее случай) и уже с 1946 года письма ее получают прежний обратный адрес. Еще год спустя на вежливый вопрос друга, она отвечает почти афоризмом: «что было со мной в этом году? Я много работала и много болела», - и эта апофегма годится к любому из оставшихся ей лет. Короткие отчеты о состоянии рабочих дел, где жалобы на усталость перемежаются нескрываемой гордостью – законченным отчетом, воспитанным студентом, преодоленной косностью оппонентов, - почти заслоняют прежние темы ее эпистолярии. О том, что перед нами переписка двух поэтов, можно судить лишь по редким абзацам, где из-под слоя пенсионерских забот и тонкостей («Знаете ли Вы такой препарат – «Анальгин» - хорошие таблетки <…>») вдруг выглядывает образец безупречной и остроумной прозы на манер этого панегирика Ленинграду:

      «Город – не плохой, право. Вот сегодня напр.: t – 8; утром иду на работу – километр до Марсова поля, где сажусь в автобус. И вот за это время совершаются чудеса: восток алый и золотой… Мост через Фонтанку у Летнего сада – в инее, и весь сад Летний – совсем зимний, снег розовеет, деревья в инее. Фонтанка – левая половина вдоль течения – замерзла, а правая, у Петровского дворца – прозрачна, темна и в ней светится золотистое небо. А над Петроградской стороной, в серой дымке – точно наклеена из золотой бумаги – круглая луна, бросающая светлые блики на лед Невы… И весна и зима – в одном поле зрения… Правда не всегда так хорошо, но все-таки большей частью - прекрасно».

      Размеренное течение ее жизни («мало читаю, просмотрю вечером Лит. газету; немного – час – 40 мин. читаю. А остальное время уходит на мышью беготню») прерывается лишь изредка – походами в филармонию, отпускными поездками в Киев, Ригу и Харьков; литература возникает в ней только метонимически – так, приехав впервые за много лет в Коктебель, она пользуется случаем, чтобы восстановить связи, некогда запечатленные здесь:

      «Дорогая Анна Петровна!
      Из комнаты Маруси, за ее письменным столом пишу Вам. Было необычайно странно подъезжать к Котебелю, подходить к дому, сидеть на балконе перед величественным морем и скалами. Точно остановленное врем, точно чувствуешь в них извечное, непреходящее… И таким же пока остался дом, и такой же – Маруся, и так же «течет не иссякая» человеческий поток. Пусть люди другие, и число их иное, и качество – но так сказать исторический ход пока неизменен. В Коктебеле – лучшее море. Я была в Алуште (сутки), в Ялте (3 дня) – но здесь несравнимо прекраснее, здесь непосредственно связан с природой, в большом ее значении.
      А кроме того земля эта полна воспоминаний, населена тенями тех, кого нет сейчас с нами и оттого она еще более одушевлена. Может быть это парадокс – но это так: одушевлена ушедшими…
      И в то же время – неизменяемость Коктебеля ставит какую-то преграду между мною – и Марусей. Я здесь третий день и пока мне не пришлось говорить с нею по настоящему, - но ее жизнь идет все так же, в ее жизни нет пустоты; страдания дорогого и для нее человека – Татьяны Руфовны – для Маруси одно из многих эпизодических впечатлений, и вряд ли она поймет, как много надежд было на ее помощь, на ее участие в те трагические дни в Москве… Она и сейчас говорит о возможной поездке в Москву, где ее все ждут, все будут ревновать друг к другу, требовать ее присутствия… Да, и в этом тоже неизменность»

      После смерти Татьяны Руфовны Новская остается в странном, каком-то подвижническом балансе между многолюдством и одиночеством: когда в 1952-м году она попадает в больницу со сложным переломом (толкнули на улице мальчишки; упала, расшиблась), она непритворно сетует на утомление от визитеров и переписки; в другой год, по окончании очередного туристического сезона – вздыхает с явным облегчением: «Возвратилась в Ленинград – и начался особый летний поток приезжающих в Ленинград, и не только в Лгр, но и непосредственно ко мне. Приезжал из Челябинска племянник с женой, из Харькова – знакомая с дочерью, из Лебедина на все лето (вчера уехала) сестра, из Киева – разная молодежь. Я терпеливо переносила все и всех, - все чемоданы, все платья, все туфли, все впечатления – ибо даже если приезжие где-то ночевали, их основная база была все же у меня. Наконец, наступило одиночество и тишина и мне даже не верится, что я могу сидеть за своим столом и писать, не отвечая на разные вопросы и т.д.» Обширный круг ее знакомых нам по большей части неведом, но вот, например, в каком контексте имя ее неожиданно появляется в дневнике Шапориной (изначально – человека из другого мира): «Вечером вчера заходила Елизавета Андреевна Новская. Она все время переписывается с Лидой Брюлловой (Владимировой), не будучи с ней лично знакома. Посылает ей изредка посылки. Просто из доброты душевной».
      За несколько лет до смерти , уступая просьбам Петникова, она собирает для него сохранившиеся дома свои стихи: рукописи, черновики, оставшийся (едва ли не последний) экземпляр первой книжки – и отправляет ему:

      «Одновременно с этим письмом я пошлю Вам и бандероль – с книжкой и рукописью – пусть они напомнят Вам о бывшем поэте. Книжка очень старенькая, - но другой нет, и кроме моего экземпляра – это последний… Правда, вероятно у т. Лейтеса могли быть десятка 2-3 этих серых, как воробьи, книжек, - но он их давно, я думаю, сжег, - лет 20 тому назад… Я даже не помню, почему они оказались у него, но вспомнила его давнее письмо об этом… Буду рада, если эти листки воссоздадут перед Вами мое возможное – но не осуществленное лицо – и оно не покажется Вам чужим и неживым.
      Знаете, приводя в порядок тетрадку, чтобы послать Вам, я должна была прочитать все листки… И мне стало немного страшно – от концентрации боли, которой пропитано все написанное, а значит – и пережитое – вот тем, двойником моим… И еще то показалось страшным, что многое было после написанного, - а чувствовалось (или, вернее, предчувствовалось) – как настоящее…
      Может быть, это – а не формы и образы – и дает мне право на не принадлежащее мне звание, - хотя бы только в моем сознании и до предела только моей жизни.
      Вот в свете всех этих мыслей – хорошо, что книжка и стихи будут у Вас: это ответвление жизни».

      Письма последних лет – сплошной мартиролог: смерть Г. А. Шенгели («хоть мы и не были близки, но все же это спутник юности»), самоубийство Ланна и его жены, гибель дочери Златогоровой. В 1958 году Новская тяжело заболевает: ей говорят, что это малокровие, но, похоже, это было кое-что другое. В апреле 1959 года ее перевозят из больницы домой и она – трясущейся рукой, крупным, не своим почерком - пишет открытку Петникову: «Я после почти трехмесячного лежания в больнице возвращена домой (сан. транспортом, на носилках…) и теперь лежу дома, еще не имея сил стоять на ногах. Очень обидно все это, в такие чудесные весенние дни…». Это ее последнее письмо.
==
      Огромное спасибо высокочтимым К. А. Кумпан, М. М. Павловой, О. В. Пашко и П. Е. Поберезкиной за помощь в работе.
==
      Внимательный читатель заметит, что мною не использован документ, о существовании которого известно уже давно: трехстраничные воспоминания Новской о Волошине, хранящиеся в коктебельском Доме-Музее. Увы, в ответ на мое письмо с вопросом о возможности ознакомиться с текстом, я получил эпистолу, содержавшую четыре орфографические ошибки и один довольно грубый отказ, на чем и остановился в недоумении.
==
      Основные источники. А. Архивные: Письма Е. Новской к Г. Петникову // Центральний державний архiв-музей лiтератури i мистецтва України. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 263; Письма Е. Новской к М. Волошину // ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 895; Письма Е. Новской к А. Остроумовой-Лебедевой // РНБ. Ф. 1015. Ед. хр. 773; Б. Печатные: Шапорина Л. В. Дневник. Том 1 - 2. М. 2011; Белецкий А. Макс, Коктебель, Карадаг. Публ. В. Купченко // НЛО. 1996. № 21; Волошин М. Собрание сочинений. Т. 7. Кн. 2. М. 2008; Купченко В. Странствие Максимилиана Волошина. СПб. 1997; Щировский В. Танец души. Составление, послесловие и комментарии В. Емельянова. М. 2008; Богомолов Н. А. Затерянная книга, затерянное стихотворение // НЛО. 2009. № 99; Купченко В.П. Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества. 1917-1932. СПб.-Симферополь. 2007; Лавров А. Владимир Щировский – корреспондент Максимилиана Волошина // Озерная школа. Поляны. 2009. С. 68 – 76; Мария Степановна Волошина о Максе, о Коктебеле, о себе. Воспоминания. Письма. Феодосия – Москва. 2003. С. 231, 233, 249.

==




==

<1>

На млечный путь взошла столица.
Опять заре легко излиться
В пустой безлунный светоем.
Опять один я – как вдвоем,
Могу молчаньем веселиться.
О чем – не знаю. Нет судьбы
Разведать лик дневных уныний.
Но конь взлетевший на дыбы
Воздушность каменной трубы,
Перунов след в изломах линий,
Гранитов твердых взлеты вверх,
Тяжелых дымов фейерверк, -
Наследье снов – тоска о верхнем,
Чей очерк мной неуловим –
- Как на земле потом отвергнем,
Что в этот час благословим!

<2>

Фонарик голубой взбирался выше, выше, -
А вот устал и он: бросает тени вниз
И медлит над трубой осеребренной крыши.

Мигающим лучом отчеркнутый карниз –
Слеза в очах стены, слеза в затонах ниши…
Свети сегодня мне – звезда земли, Нарцисс.

Сегодня и всегда – две меры в бесконечность.
Томлюсь всегда тоской о жизни вечных звезд.
Люблю сегодня – ночь, садов живую млечность,

Стихов короткий путь. Земным мой образ прост,
Забвеннее печаль, бездумнее сердечность,
В душе целебных трав неукротимый рост…

И не темнит дрему дыхание нарциссов…
А днем от них уйду, весенним бредом пьян,
В погоне за мечтой дневному брошу вызов,

Жестоко заключу сознание в стакан
И с детской простотой смешаю злость капризов
С распятьем новый грех и с храмом балаган.

<3>

Я два закона в мире чту,
Людским законам непокорный:
Мою бесплотную мечту
И дальней правды свет нагорный.

Как палестинский рыболов,
И умудрен, и бескорыстен,
Хочу я в сеть созвучных слов
Ловить предвидения истин.

Но в час, когда в озера сеть
Заброшу в чаяньи улова –
Никто не должен подсмотреть
И слышать первый трепет слова.

Никто… И только – звездный хор
В стране далекой и пустынной,
Да чистый взгляд ночных озер,
Да горный ветер над долиной…

<4>

Неумолимым, вечным стражем
Стоит минувшее за мной.
…Струною трепетной завяжем –
Растет гранитною стеной!

Но я люблю минуты ночи,
Беседы дум о небылом,
И жуть углов, и сны пророчьи
И стройной гордости надлом.

Как будто – жизни посторонний –
Стрелу весов моих клоню
К бесплотным вихрям беззаконий
И к незажженному огню.

Вздыбив коня в воздушном поле,
Бросаю стремя и узду, -
И гасит пламя своеволий
Векам сиявшую звезду.

И разделяю каждый атом.
Легендой мысли пестро вью.
Но в далях дня лучистым взглядом
Судьбу предчувствую мою.

Восстанет солнце. Вспомнит разум
Предельность, Тленность и Число
И догорающим алмазом
Разрежет вечности стекло…


<5>


Краснеет день в верхушках сосен.
Снега настлали тишину.
У них в предутреннем плену
Недальний город безголосен.

С твоим отчаянием, Осень,
Уж я в разлуке. Жду весну.
Спокойно жребий мой тяну:
Мне май уже не будет грозен.

Топчу, единствуя в бору
Снегов звенящую кору.
Внимаю птичьим перекликам.

Не знаю смерти!.. Вечным ликом
День смотрит. В пламени великом
Преображенный - не умру.


<6>


Глазами вещими, бессонными
Смотрю в глаза заката месяца;
Где ночь свивается в клубок,
И на восток, где алый ток
Течет меж струями зелеными.
Как в сновиденьи мир глубок.
И судьбы новые мне грезятся
Под взглядом тающего месяца –
За рубежом…

Нет! мы не лжем
Ночами лунными бессонными
Набрав обратные течения.
И кровь, взметенная циклонами
В июль вернувшейся весны –
Права пред вечными законами,
Творя без знака и значения
Мгновенья счастья и мучения –
Как сны…

<7>

PERPETUUM MOBILE

И снова мил и обитаем
И светел остров вечных льдов.
Льды растопило солнце маем
И унесло из городов.

Текло теплом по всем дорогам
Вплетало ток во все межи,
И, чередуясь с златорогом,
За сто кругов взрастило ржи.

Потом в садах на ветках, зяблых
От свежих августовских рос,
Омолодилось в ликах яблок
И перепаханных полос.

И в сентябре багряным кленом
И золотом берез горя,
Вдруг улетело окрыленным
По бездорожью октября.

И там легло – сначала чернью,
Потом – ковром снегов и льдин…
…И жизнь вплетет как жало терний
В мой новый год межу седин.

<8>

Слепым песчаником отточен
Клинок, блестящее Дамасского,
Но лишь в края земных избочин
Я проведу его неласково.

А в недрах темных и бурунных,
Где скрыт огонь, текущий ритменно,
Тусклее сталь – но ярче руны
Псалмов Давида и Уитмена.

И многодневно бывший в гробе,
Я вспомнил ветхий сон о Каине,
И воссияв – уже не пробил
Пути в последнее отчаяние,

Но лишь края земных избочин
Изранив, - песнопенней верую,
Что мозг мой, как земля пророчен
В две нити: красную и серую,

Что я опять в разлуке древней –
Но здесь предел тоски об Авеле,
Что мы – рабы одной царевне –
Ее венчая - обезглавили…

<9>

Я расстилаю невод
По многоводьям вешним,
От красноморья – влево,
От беломорья – вправо.
Тяну мой частый бредень
По руслам и по пашням.
Мой промысел наследен
И крепко отчье право.
А изловлю я в бредень
Не то, что ты изловишь:
Со дна улов мой беден –
А сеть полна сокровищ…
В ней – ход волны сокрытый
Стальных туманов латы,
И зримые орбиты,
И горние палаты…
И в ней – колеса радуг…
И близко ночи страдной
Воскликну: «Будь – и радуй
Преображенный град мой!...»

<10>

Пусть твой предел мне множит дали,
Зовет к иному мятежу –
Вдвоем мы шли на суд Ордалий
Вдвоем подходим к рубежу.

Но связан я твоею тайной –
И розно нам не обойти
Дорогой темной и окрайной
Судом сужденные пути.

Пройдут безлюдье наши тропы;
Желанны станут нам поля –
И поступь тяжкую Европы
Мы окрылим у врат Кремля…


<11>

Я взял цветок – высокий дар
Во мху креста на Перевале,
Чтоб лепестков его пожар
Струи Арагвы раздували.

И был он: отблеском гранат,
Костров дозорных и ристалищ,
И пенных выплесков вина,
И крови, стынущей на стали.

Зачервонел у камня мох.
Ржавели над холмами зори.
И был посмертным слепкам строг
Привал столетий у предгорий.

Но смертью жизнь вознесена
За дымно-облачные сени,
Где помнит гор седой сенат
О годах Пушкина, - весенних,

Тридцатых, - тех, которым я
Звучу столетнею октавой:
- Подземный гул небытия –
Громам его великой славы.

<12>

К чему наш спор в единоборстве?
Ты – сила. Я же плоть и кость.
Я – мал. А твой разгон – на версты.
Я – прям. Ты хлещешь наискось.

Противостать тебе я волен.
Но бестелесный мой двойник
Взвихрен как медный отгул в поле
По ветровой твоей тени.

<12а>

В словах, отчаявшихся жить,
Дремучей смысл и суеверней.
Так в складках каменных кряжи
Настаивают мрак вечерний.

Так месяц у взрыхленных груд
Чернеет, вызолотив пустошь.
Так – громче грома поутру
Взрывает полночь хрупкость хруста.

Но заползая в щели нор,
Таясь, роясь и разрастаясь,
Копит недобрый разговор
Темнорокочущая стая.

И гроз незримое гнездо
Земле готовит молний вылет.
Кто бурю вытяжит уздой?
Кто остановит? Кто осилит?

Трубят им лунные рога,
Тревожа заповедник турий:
Скорей! Скорей!
            - И встанут бури
Греметь и жалить и сжигать.

<14>


22 / 1 – 1924 г. <На смерть Ленина>

Страна моя! Разгон безмерной шири!
Разгул – как постриг. Площади как скит.
И нет тебя непостижимей в мире
Для тех, кто волен, и счастлив, и сыт.

Но каждым знаком на твоих скрижалях
Судьба двойная запечатлена:
От нищеты богатства умножались
И миру – миром процвела война.

Обагрена ты до оплечий кровью.
Тяжелый хмель твой разумом светал, -
И пламенел всемерною любовью –
Переплавлявший ненависть в металл.

Твоих коней разбег – неудержимый
Ни лесом лет, ни твердостью Европ –
Не твой ли сын, велича воли имя –
Вздыбил, взнуздал – и выжег им тавро.

И лишь в тебе – прощающей бессудной,
Нерон и Петр, Иуда и Марат
Как мирный пахарь после страды трудной,
В избе отцов положен умирать…

<15>

РОССИЯ – СССР

Нет больше имени, в котором
Сошлись бы под единый кров
Разбег ручьев, полей просторы,
Скиты полесий, свист ветров.

«Россия». – Каждый звук и слог
Поет, пророчит и струится.
То вверх взметнется как звонница,
То шириною изнемог.

По синей солнечной основе
Цветной уток – леса, луга…
Неспешный бег к судьбе не новой;
Ленивый оклик на врага;

И глаз твой был степным и зорким:
По зорям мерить вес зерна;
Звездами множить по пригоркам
Тысячеглавого руна;

Таить несытою утробой
Безумье, мудрость и огонь –
И над расчисленной Европой
Поднять ведущую ладонь…

И вот как отзвук сил последних,
Расставшись с звонкою межой,
Возник твой скаредный наследник,
Косноязычный и чужой.

«СССР» - рычанье черни.
Сипенье змея. Бред горилл.
Зачем язык в подобной скверне
Свои законы оскорбил!

Но затаивший те же звуки –
Пусть смысл пророчишь ты иной:
Земля больна. Земля в натуге
Рождает звонкое звено.

О нем – в степных курганах кости.
О нем – огонь металлам недр.
И лист – листу, и ости – ости,
И логу – луг, и буре – ветр.

<16>

ОТРЫВОК

…………………………………………..
И врастая костями в песок
Одичавшим, исполненным зверем,
Я измерил, как чист и высок
Мой потерянный солнечный терем.

На песчинку песчинка, на травы – трава;
Шли холмы на холмы наплывая.
И смежали последней земли острова
Облаков остролистые вайи.

Но из праха зерном восставая,
Я узнал, что сияют над ним
Безнадежности скорбь огневая
И отвергнутой радости нимб.

<17>

ВИЙ

На склоне полночи, как Вий,
Завесы тяжки век раздвину:
- Вот Он – дорогой нелюбви
Простертый грозно и пустынно.

Забвенна радостей игра
И кратки смены буйств и рвений.
Но этот путь, прожженный раз
Ступнями сердца – незабвенен…

Здесь гром не бродит – отрицать
Молчанье гор и океанов.
Стеклянны звезды, отмерцав
В отчизнах трепетно-туманных.

Стальные лезвия ветров,
Бездождья нищих плоскогорий
Деревьям выточили кровь,
Впитали в травы боль и горечь.

Как терн иронии – в пласты
Врастает куст костляво-голый.
И страшно сердцу ночью стыть
Над древним пеплом аллегорий…

И семицветное лицо
Восходит в сумерках величья
Однообличьем мертвецов
И мертвецов одноязычьем…

Но древним голосом любви
Еще взываю в полночь к сыну…
… На склоне полночи как Вий
Веков и век завесы сдвину…

<18>


О камни – вдребезги и вбрызги
Вот этот косный, костный шар –
Мозги и кровь и горький дар
Любви, - иссеченной на диске,
Взметенном в очередь в игре.

О солнце! – Разлагай – но грей!...

…Словам повелено мерцать,
Дрожать в певучей муке нервам –
Чтоб стыть в личине мертвеца
В столетии тысячепервом…

…Но чтоб – хоть раз весна росла
Сквозь сердце, как зерно сквозь пахоть.
…И чтоб о тленном счастье плакать –
И жечь нетленное до тла.


<19>

Святилище воспоминаний!
В кольце дозорных ветхих веж
Черты и грани мира те ж.
Но жизнь за рубежом надежд –
Как мысль, свободная от маний,
Как гобеленовый мятеж…

Ярмо легчайшей в мире дани –
Ссыпать бестрепетно под спуд
Часы и дни очарований,
Окаменелости желаний
И несмертельный яд цикут.
В рабочей трезвости минут
Взрывать и рушить толщу руд,
Сжигать их плоть до сердца в домне
Чтоб смысл звенящей и огромней
И трепетней возник.
                  В мой труд
Потоки пламени стекут,
Испепелят песок и глину –
И ослепительно остынут,
Отколебавши гул и гуд.

Но темный, мшистый и седой
Их заповедный сманит омут –
Своей сладчайшею тщетой,
Своей тишайшею укромой.
И сквозь разлад земного роя
Мне будет памяти язык
Гудеть апостолом покоя
О мимолетности грозы.

<20>

Не люблю тебя, тишина,
Зверь домашний – и хищный вдруг.
Ты как враг хитра и сильна
И приманчива ты, как друг.

А и громко вдвоем кричат
Два молчальника – я и ты.
Скоро петь тебе – (тают льды) –
Над берлогой своих волчат.

У меня не бывать гнезду,
Не качать соловьят в кусту,
Не рассказывать сказку мою:
Спите, серые, баю-баю…

Сам себе я и мать и сын.
Мне и в осень не строить дом.
День пойдет по снегам босым,
Запечатает двери льдом.

Поучусь, как мяучит сыч.
Позову на подмогу гром.
Всем оркестрам мятелей – клич
И ветрам вестовым потом.

Запевать позову огонь.
Листопаду велю шуршать.
И тогда подниму ладонь
И скажу: да молчит душа…

<21>

ВОРОБЬИНАЯ НОЧЬ

I.

Перечертивши черный свод
Огнем иероглифа
Молчим – и все земное ждет
Замедлившего взрыва.

И золотые чертежи
Сквозь сеть дождя пророчат
Медовый, тяжкий колос ржи –
Дар воробьиной ночи.

II.

От этой жажды не кричат.
Но руки вниз бессильно виснут.
Тяжелый ветер по ночам
Готовит будущую тризну.

И ночь, как рыба, черный зной
Гортанью высохшей глотая,
Трепещет звездной чешуей
У обескровленного края.

На страже слух. Но взгляд ослеп
Во тьме, разодранной клинками.
Земля, ответствуй – будет хлеб –
Иль сталь отточится о камень?...

<22>

Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой

Проходят годы – неуклонно,
Как грозовые облака.
Но между крыльями циклонов
Светясь сквозь тучи, сквозь века –

Трепещут живостью нетленной
Движений, красок и речей
Освобожденные из плена
Живые образы вещей.

И верю: будут жить всегда –
Каналов тихая вода,
Вечерний город сквозь колонны,
Туманом парус отягченный,
Предгорий легкая гряда,

И – кровью творчества согреты –
Почти смеясь, почти дыша,
Неповторимые портреты,
И крепкий штрих карандаша;

Оживших черт игра и тени,
Металл, покорный вдохновенью,
Бровей изваянных излом –
И все, что миру дал Ваш гений
Резцом, и кистью, и пером.

1939


(1 – 4. Новская Е. Звезда-Земля. <Харьков. 1918>; 5 – 10. Новская Е. Ордалии. Харьков. 1923; 11. ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 895 (из писем Волошину); 12 - 20. Центральний державний архiв-музей лiтератури i мистецтва України. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 420 (экземпляр «Отреченной книги», принадлежавший Петникову); 21. ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1450 (вписано в экземпляр «Отреченной книги», принадлежавший Волошину); 22. РНБ. Ф. 1015. Ед. хр. 1089)
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 77 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →