lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: СПБ, КИЕВ

      1. Изгибы и вычуры одной поэтической биографии (о которой, надеюсь, вы сможете прочитать через несколько дней на этих страницах) определили два моих январских маршрута, которые прямолинейный туроператор объединил бы под титулом «архивы двух столиц» или что-нибудь в этом роде. Санкт-Петербургский визит выдался совсем кратким и запомнился больше всего тем, что прошел полностью в электрическом освещении: в те недолгие минуты, что мутное солнце силилось пробиться сквозь фирменный туман, я как раз сидел в читальном зале архива.
      2. Даже при ежемесячных поездках креативный петербургский дух не устает удивлять своими минутными воплощениями: в глубинном местном метро, где появились рекламные плакаты с печальной женщиной в черном и слоганом «нарядный новый год» (это, напомню, в конце января), рекламируют сложносоставленный проездной билет под названием «Подорожник». Идея показалась мне перспективной и даже ослепительной – так и представляется целое семейство интересных транспортных документов – годовой билет «Бег времени», туристический «Anno domini», лирический «Вечер»… Странно игривый голос дикторши отрезвил меня предупреждением, что на станциях проводится выборочный контроль проезжающих, меня, впрочем, миновавший.
      3. Пробыв до девяти в Публичной библиотеке (признаться, я очень люблю тот момент, когда служительница архива вдруг произносит в полный голос «дорогие читатели, закрываемся» и мы, как двоечники на контрольной, начинаем дробно молотить по клавишам в надежде обхитрить судьбу), я вышел на Невский в морозную желтую хмарь, очень к нему подходившую – и как-то взглянул вокруг новыми глазами: насупленные семенящие прохожие, троллейбусы с кондукторшами (явно отбывающими вторую смену после дежурства в Эрмитаже), унылое веселье рюмочных и ледяная рябь канала: все ужасно мне нравилось. После ужина с местным жителем (усложнившимся бывшим москвичом) я доехал на троллейбусе до университета и собрался было идти переулками в отель, как вдруг услышал странный глубокий звук – как будто (стало быстро представляться) в гигантском читальном зале сотня старичков одновременно перелистывает газетные страницы, негромко при этом покашливая. Громогласный шелест шел от Невы: приблизившись к парапету, я увидел дивную картину – между широкими полями намерзшего у берегов припая по узкому руслу с редкими черными промоинами, Нева несла целые поля шуги – и эта снежно-ледяная смесь, перетираясь в прах и вновь смерзаясь в массу, шипела, шелестела и вяло погрохатывала в безжалостном желтом освещении.
      4. Московская неделя между двумя поездками промелькнула как один день – и вот уже тихий странник с рюкзаком в лютый мороз бредет по платформе Киевского вокзала в поисках нужного вагона. Среди связующих Москву и Киев поездов есть один, не останавливающийся на границе среди ночи: все таможенные процедуры происходят в нем на конечных станциях, а дальше он, запломбированный на манер лениновоза, едет сквозь мерзлую пустыню – его-то я и выбрал. Вершимый юнцом в форме досмотр живо напомнил мне незабвенные обычаи запорожской сечи: «Здравствуй! Везешь ли что запрещенного? – Не везу, - отвечал приходивший. – А ну, перекрестись. Пришедший крестился. – Ну хорошо, - отвечал таможенник. – Ступай же в которое сам знаешь купе. Этим оканчивалась вся церемония».
      5. Дизайнер, оформлявший с тяжеловесным шиком интерьеры киевского поезда, оставил в духе немецких граверов небольшую цитату для посвященных: овеществленный зачин стихотворения Георгия Иванова - два огромных овальных зеркала («друг друга отражают зеркала») висят прямо на противоположных стенах, образуя взаимную анфиладу, уводящую в темные глубины – и только изумленная физиономия пассажира, пытающегося постичь этот гностический символ, разнообразит туманный пейзаж, умножая без всякой необходимости его самого – так что в результате кажется, что в толпе двойников ты маршируешь каким-то невнятным коридором… но поезд трогается и добродушное явление проводницы выманивает обратно в реальность.
      6. На случай железнодорожной бессонницы я приготовился созерцать и вспоминать: на участке между Москвой и украинской границей почти нет станций, с которыми не было бы связано в жизни каких-нибудь происшествий и мемуаров, а уж после родного Брянска они идут сплошной беспорядочной чередой – и Кокоревка, где на длинном бараке висел гигантский плакат «претворение» (а остаток лозунга был вечно заставлен вагонами), и Алтухово, куда отправлялись охотиться на глухарей, и Синезерки, где я отбывал несколько смен в пионерском лагере, и Навля, откуда рукой подать до родной Кукуевки, и Холмечи, куда ходили в школу мои деревенские друзья, и Нерусса, дорогая Нерусса, разделенная железной дорогой надвое, где столько месяцев было прожито, и Суземка, где был прекрасный книжный магазин, и Зерново (которое уже Украина; сюда езживали на рынок), и Хутор Михайловский… и дальше, дальше – убаюканный воспоминаниями, я забылся сном, из которого был извлечен милосердным звяканьем – проводница бренчала побудку (вот, кстати, странная рифма: кажется, в тюрьме будильником также служит звон ключей о железную дверь камеры). Поезд полз над белым гигантским Днепром – вдалеке в темноте светились желтые огни, потом они приблизились, рассыпались, объяли рекламный щит и застыли, чуть мерцая, в морозном паре киевского вокзала.
      7. Наменяв милых синих жетончиков у цветущей киевлянки в кассовом окошке, путник спускается по эскалатору в теплое чрево столицы. В местной рекламе преобладает императив, причем весьма настойчивый – реципиенту полагалось бы раздвоиться и даже расчетвериться, чтобы выполнить все, от него требуемое – но вместе с тем чувствуется и приятная культурная толерантность: на одной и той же афише «Король и шут» соседствуют с какими-то, не побоюсь этого слова, шансонье. Язык трудностей не вызывает: машинально переводя призывы и термины, я столкнулся лишь с одной проблемой: анонимный агитатор решительно советовал финансовый инструмент под названием «памм-рахунки», чему в известных мне реестрах не нашлось никакого соответствия.
      8. Первый и единственный раз до этого я был в Киеве, приплыв в нее, что твой Хорив, в незапамятные времена практически на ладье: из Гомеля, где жили мои дедушка с бабушкой, туда ходил бурливый кораблик на подводных крыльях: четыре часа незабываемого путешествия, предпринятого тридцать лет назад, венчались выгодным видом: среди зеленых холмистых куп золотились купола etс – ныне, под грузом прожитых лет и царящих здесь катастрофических холодов, было не до ракурсов и зрелищ: отведенные мне судьбой два с половиной часа до открытия архива я решил потратить на несколько достопримечательностей, недалеко отстоящих от спасительно теплого метро. Первым был Владимирский собор – почти пустой, гулкий, прохладный – с многократно известными, но оттого не менее прекрасными росписями; оттуда, нырнув обратно в подземелье, поехал смотреть замечательный «дом с химерами», построенный некогда местным архитектором Городецким в манере, я бы сказал, готичного барокко – чудесный даже по фотографиям и славно рифмующийся с местной поэтической школой начала века, ныне он представляет собой резиденцию президента Украины (что изобличает в последнем не только загребущие лапы, но и хороший вкус: все равно, что наши жили бы в особняке Рябушинского). Подход к президентской резиденции (или резидентской президенции, поправляет стучащий зубами от холода лирический герой) охраняет заиндевелый милиционер явно андрогинного вида и даже, кажется, с подведенными глазами; на мой вопрос он вяло машет лапкой с зажатой в ней обвисшей дубинкой, пропуская меня к серому, скалящемуся многоочитыми пастями, коренастому шедевру; на каменных тропических зверях, изваянных подручным итальянцем, лежит снег, отчего вид у них получается не слишком зловещий – но холод начинает уже просачиваться в душу к зрителю, так что приходится кружным путем по морозному холму ретироваться обратно в метро.
      9. Следующее впечатление было связано именно с подземельем: переход между станциями «Крещатик» и «Площадь независимости» представляет собой очень наклонный коридор, по которому в колеблющейся полутьме как грешники в ад быстро идут толпы людей; отдельно его аранжирует отсутствие встречного потока (как потом выяснилось, он движется на эскалаторе). Спустившись вниз (ад оказался сплошь украшен рекламой каких-то кошачьих батончиков), я поехал на Подол – упиваясь топонимом, но и подумывая о поиске фуникулера, - я очень неравнодушен к этому виду транспорта. Мысль о том, что в нем нетоплено, слегка охолаживала меня; кроме того, я очень не люблю спрашивать дорогу, а карты у меня не было (только жалкий путеводитель, купленный накануне), так что, ведомый исключительно инстинктами, фуникулера я не нашел, но зато выбрел на чудесную улицу Боричев Ток, поверженную в запустение. Осмотрев ее и полюбовавшись Андреевской зеленоглавой церковью на горе, я вернулся переулками к спасительному теплу и, наскоро перекусив, поехал в архив, уже готовый открыться.
      10. ………………………………… ………………………………… …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. …………………………………. ………………………………….
      11. У путешествия была и другая, психотерапевтическая цель: пару месяцев назад мне показалось, что вид летящего и стоящего самолета уже не так отвратителен мне, как раньше – и, после девяти лет острой аэрофобии, я решил попробовать вернуться домой по воздуху. Постанывающий фиолетовый автобус с человеческим именем Богдан привез меня в аэропорт; рейс задерживался, отчего под табло образовалась небольшая толпа алчущих попасть в Москву и провожающих завистливыми взглядами бесперебойно вылетающих в Ужгород, Копенгаген, Стамбул… Наконец, призвали на посадку. Наскоро досмотрев и проверив паспорта, нас перегнали в дьявольски холодный вагончик, доставивший нас к пузатенькому богато изукрашенному самолету: что-то нечитаемое было написано на нем курсивом, потом на боку была нарисована карта какой-то сказочной страны, покрытой (как следовало из рисунка) борами да перелесками… среди этих пасторальных излишеств негромко но отчетливо сверкала красная надпись на борту: рубить тут. «Рубить? Как это рубить?» Я похолодел, тем более, что с трапом вышла заминка, а поле продувалось ледяными ветрами. Атавистически выстроившись по пингвиньи (самки с детенышами внутри, самцы по периметру), мы ждали, пока наконец самолетик не принял нас в свое узкое нутро. Обдуваемые потоками горячего воздуха, мы постепенно оттаивали в салоне, пока где-то в его подбрюшье раздавались утробные звуки – урчание, скрежет; для неврастеника в такой ситуации все имеет значение – и вид стюардессы (траурный), и голос капитана (заплетающийся) и количество взятой на борт еды (небольшое). Примерно через полчаса неожиданно повеселевший капитан предложил нам выметаться – и вот мы уже вновь привычно стоим на летном поле и едем на автобусике обратно в аэропорт.
      12. Проявив несвойственную лихость, я обнаружил в нем уединенный бар и, по примеру одного из героев Вен. Ерофеева, принялся пить там французский коньяк, фальшиво оправдывая себя необходимостью истратить ненужные в Москве гривны. Наконец, увидев, что моя фраза «Галю, будь ласка, еще этой французской горилки» веселит теперь не только нас с красоткой-барменшей, но и собравшуюся вокруг небольшую толпу зрителей, я понял, что, пожалуй, хватит – да и гривны кончились, а самолет подоспел. Бесчувственно загрузившись в обшарпанный Боинг, я почти сразу заснул – и проснулся уже от ощутимого толчка самолета о смерзшийся надежный шереметьевский асфальт.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 84 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →