lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА-69 (начало)

      В шестидесяти километрах к западу от Хельсинки, в густом сосновом лесу располагалась санатория: большой каменный дом, два деревянных здания и хозяйственные корпуса. Построенная в 1896 году, ко второму десятилетию нового века она снискала известную (и, кажется, не вполне ожиданную администрацией) популярность среди петербургской аристократии: еще в 1907 году русские пациенты составляли не более пятой части от списочного состава страждущих, а к 1915-му году их было уже более 75-ти процентов. Рекламная листовка сулила облегчение страдальцам, изнемогающим от общей слабости, бессонницы, головной боли, нервной диспепсии, неврастении, истерии, малокровия и т.д.: список недугов уходит на следующую страницу, но мы не станем ее перелистывать. Русская литература обязана Хювинге (так называется место) как минимум тремя комплектами поправленных нервов: около 1909 года здесь лечился Пяст, в 1915-м – Ахматова, в начале 1911-го – Мандельштам.
      Практически одновременно с ним в санатории оказалась компания петербургской золотой молодежи; по чудом уцелевшему клочку с перечислением фамилий мало кого удается доподлинно опознать, но имена все звучные. Одна из отдыхающих, начинающая поэтесса, вернувшись в Петербург, пишет оставшимся друзьям «Хювингенскую поэму»:

      Я вспоминаю бесконечно
      Хювинге милые места,
      Где воздух нежен безупречно,
      Где блещет сосен красота,
      Где исчезала понемногу
      Моя заветная тоска,
      Где бесконечную тревогу
      Смела незримая рука.
      …………………………..

      В мечтах я вижу с умиленьем
      Целебных сливок гущину,
      Коробку с тающим печеньем,
      Ночей морозных тишину;
      Фигуру Schwester стройно-белой
      И “bitte” Oberin сухой,
      И баронессы белоспелой
      Улыбок надоевший рой;
      С пикантной ямочкой субъекта,
      Что улыбался как конфекта
      И взор Калинина больной
      С необходимою слезой.
      Гортанный голос Безбородко,
      Студента-скульптора с чахоткой,
      И комплиментов сладкий яд
      И визги праздничных ребят,
      И звон бубенчиков веселый,
      И санок окрыленный бег,
      И биофона мрак тяжелый
      И важный милый, милый снег;
      И вас, любезнейшие други,
      С кем, в санаторные досуги,
      Я не изведала тоски,
      Играя в шашки, в дураки.

      - И так далее, всего четыре страницы. На последней из них появится герой, которому еще предстоит сыграть существенную роль в нашем повествовании, а пока познакомимся с автором – нашей сегодняшней героиней Екатериной Александровной Галати (1890 – 1935).
      Она родилась в богатой и знатной петербургской семье; в адресных книгах 1890-х годов (где они пишутся еще через два «л»: позже, по мере восхождения к высотам славы и богатства, одно будет сброшено, как балласт из гондолы воздушного шара) у деда ее, Аркадия Степановича местом работы указано «Императорское общество рысистого бега», а у отца, Александра Аркадьевича – «Николаевская железная дорога»; в 1901 году отцу прибавляется в описании «СПб ж.-д. клуб» и номер телефона (вещь для этого года нечастая); еще три года спустя Александр Аркадьевич оказывается начальником коммерческой службы железных дорог… на этом мы прервем крещендо формулярного списка, ибо нас все-таки интересует дочь.
      О ранних годах ее жизни мы получили сведения из довольно необычного источника: в конце 1910-х годов А. Блок, просматривая аккуратный каталог своей аккуратной библиотеки, против ее дебютной книжки сделает пометку: ««Катя Галати» училась вместе с Л. у Шаффэ. Брошено. Жаль». Хоть две последние синтагмы и не вполне ясны, первая часть маргиналии расшифровывается без труда – и точно, в списочном составе немецкой гимназии Эмили Павловны Шаффе в реестре семиклассниц 1905 года обнаруживается Екатерина Галати, окончившая ступень с серебряной медалью (еще год она будет на домашнем обучении); можно ли сомневаться, что в стенах школы были еще свежи предания о выпускнице 1899 года, бросившей некогда чернильницу в стену («от скуки»): Любови Дмитриевне Менделеевой.
      Об этом учебном заведении сохранилось довольно много материалов, частично собранных в юбилейном сборнике 1908 года (к пятидесятилетию школы); сочетание чопорности, благородства и легкого либерализма, осененное чрезвычайно симпатичной личностью основательницы и директрисы, определило весьма высокую репутацию гимназии. Всестороннее развитие воспитанниц подразумевало и горячо приветствуемые художественные опыты, к которым наша героиня была склонна сызмальства: в сохранившейся тетради ее ювенилий первые стихи датированы 1897-м годом, далее – шестилетний перерыв и уже с тринадцати лет она их пишет вполне регулярно.
      Вероятно, не без помощи каких-то родительских знакомых в конце 1900-х годов она попадает на «Вечера Случевского»; 23 января 1910 года в заседании на квартире у В. П. Авенариуса ее выбирают действительным членом кружка (между прочим – в один день с Юрием Верховским), а три месяца спустя – 24 апреля того же года – очередной «Вечер» происходит на ее квартире; дальше почему-то не заладилось и имя ее пропадает из тамошних хроник. В том же году Галати печатает несколько стихотворений в невзыскательных петербургских ежемесячниках и почти на два года исчезает из литературы: связано ли это с болезнью, приведшей ее в санаторий? Бог весть – но следующие сведения о ней (если не считать редких публикаций) относится к 1912 году, когда она несколькими письмами напоминает о себе бывшим знакомым:

      Февраль, 25-е, журналисту Л. М. Василевскому:

      «Многоуважаемый Лев Маркович!
      Посылаю Вам свои весенние, по сезону, стихи. Если можете, которые-нибудь из них отдайте в какой-нибудь знакомый Вам журнал, либо в приложение к «Копейке», либо в «Солнце» - одним словом куда хотите, за исключением «Панорамы» и «Нового времени».
      О тех, которые не нравятся Вам или не подойдут – будьте добры сообщить ме. Извиняюсь многократно за то, что утруждаю Вас, но я вспомнила, что в прошлом году Вы предлагали мне свою любезную помощь. Буду очень рада если Вы навестите меня»

      Сентябрь, 5-е, В. Я. Брюсову:

      «Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Я собираюсь издать сборник своих стихов; высоко ставя Вашу оценку и всегда к ней прислушиваясь, я очень бы хотела услышать Ваше мнение о моих вещах, и потому посылаю Вам некоторые из них.
      Я печаталась в «Новом журнале для всех», «Новой жизни», «Пробуждении» и др.
      Я пишу давно. Мне 22 года и мне очень бы хотелось знать, смогу ли я чего-нибудь достигнуть, продолжая работу над стихом и стоит ли мне теперь издавать книгу.
      Простите, что затрудняю Вас и отнимаю время.
      Уважающая Вас
            Ек. Галати»

      Октябрь, 31-е, Ф. Сологубу:

      «Глубокоуважаемый Федор Кузьмич!
      Я недавно прочла Вашу пьесу «Заложники Жизни» и, узнав, что 5 ноября будет генеральная репетиция в Александринском театре, решаюсь просить Вас дать мне билет (если возможно – то и два) чтобы присутствовать на ней – конечно в том случае, если Вы, как автор, будете иметь возможность сделать это безо всяких затруднений.
      Ваша пьеса глубоко прекрасна и невыразимо взволновала меня.
      Поэтому так хочется мне поскорее увидать ее.
      Вы видали меня на вечерах Случевского – но может быть не помните меня. Простите, что утруждаю. Ваш ответ пожалуйста передайте посланному.
      Екатерина Галати
Адрес: В.О. Средний, 16.
      Тел. 476-26»

      Эта эпистолярная активность (трудно сомневаться, что были и еще письма, до нас не дошедшие) принесла свои плоды – к середине 1910-х годов наша героиня делается непременным участником петербургской литературной жизни. Формально это было зафиксировано просьбой о присылке автобиографии, портрета и автографа, исходящей от коллекционера Юргенсона: получивший от него типовой запрос мог с полным правом считать себя состоявшимся писателем. Галати отвечала ему:

      «Милостивый Государь!
      С удовольствием исполняю Вашу просьбу и посылаю Вам биографические данные и рукопись.
      Что же касается фотографии, то я придерживаюсь правила давать их только личным своим знакомым»

      Присовокупленная биография уложилась в один абзац, между тем, как в жизни героини назревало событие чрезвычайной важности. Среди ее друзей по финскому санаторию был юный джентльмен, которого особенно охотно язвило игривое перо летописицы:

      Другой усатый, густобровый,
      И с очень черной бородой,
      К веселым шуточкам готовый
      Трунил все время надо мной,
      Считая девочкой смешной.
      Суровой, пламенной душою
      Был всем насмешливый судья,
      Хотя нередко похвалою
      Он тонко опьянял меня.
      Ах, профиль грустный, романтичный
      Я не забуду никогда,
      (Хотя весь облик симпатичный
      Ужасно портит борода).

      На полях против этих строк какая-то добрая душа, заботясь об историках будущего, нацарапала слово «Косвен», что дает сюжету чрезвычайно плодотворную проекцию: этот веселый бородач оказывается Марком Осиповичем Косвеном – присяжным поверенным и блестящим ученым, сменившим естественный факультет Сорбонны на юрфак Петербургского университета, чтобы без помех заниматься желанной темой - правами военнопленных – и, увы, жизнь уже готовится подбросить ему материальца. Именно за Марка Осиповича и выходит замуж наша героиня.
      Около 1915 года они сближаются с кругом писателей, которые некоторое время спустя назовут свой кружок обществом «Медный всадник»; стремясь к всеохватности (в газетных реляциях почетными членами именовались Бальмонт, Блок, Вяч. Иванов, Куприн, Сологуб), общество быстро размыло художественные принципы объединения, оказавшись просто компанией симпатизирующих друг другу людей; на одном из заседаний подписями был скреплен списочный состав отцов-основателей: Ю. Слезкин, С. Ауслендер, Г. Иванов, Николай Киселев, М. Долинов, Виктор Мозалевский, Б. Садовской, В. Юнгер, А. Рославлев. Один из них, призванный в армию и вернувшийся на побывку, был ошеломлен пышностью очередного soirée :

      «Для меня, вырвавшегося из обледенелых болот, разрушенных белорусских деревень и других принадлежностей первой линии окопов, о которых вспоминать здесь, пожалуй, неуместно, было большим неожиданным счастьем видеть в просторных светлых комнатах примечательных людей столицы из мира литературы, музыки, поэзии, науки, многих, кого видал на вечерах «Общества» позабыл, но прекрасно помню, бывал там поэт Гумилев (тоже был в отпуске с фронта, на рубашке его защитного цвета – георгиевский крест). Был он, Гумилев, в тот вечер молчалив, стихов не читал. Не скрою, с очарованием, первый раз в жизни не на сцене, увидел в роскошном (иного слова не подыщешь) туалете артистку Лидию Борисовну Яворскую, вспомнив, как не так давно, нас, гимназистов, приводил в сладостный трепет ее чуть хрипловатый голос в пьесе с названием «Заза». Она пришла на «вечер» довольно поздно, вероятно, после спектакля, в сопровождении «человека в черном» (м.б. во фраке?). Как я узнал позднее – муж ее, драматург Барятинский. На одном из вечеров молодой композитор, тоненький, розовощекий, играл на рояле. Мне пояснили: «талантливый, блестящий, начинающий композитор Сергей Прокофьев». Помню другой «вечер» в квартире профессора Степанова. Был там профессор литературовед Арабажин, профессор Рейснер с бойкой дочерью-подростком (это была хорошо известная советскому читателю умершая молодой одаренная писательница и очеркистка Лариса Рейснер), писатели Слезкин, Сергей Ауслендер, Рославлев Ал. в бархатной куртке, весьма плотный, веселый, несколько развязный (он много ел и немало пил за ужином), Борис Садовской в черном сюртуке, бледный, скучный, артистка, пленявшая игрой на арфе, фамилию которой я (бесстыдно!) забыл»

      Весной 1916-го года выходит первая книга Галати – сборник стихов «Тайная жизнь». Среди многочисленных – и по преимуществу благожелательных - рецензий на нее выделялся отзыв Бориса Садовского, знакомого ей по «Медному всаднику»; дело в том, что его творческая манера отнюдь не располагала к положительным оценкам, так что по тексту отчетливо видно, с какой силой он взнуздывает прущее привычной тропой перо:
      «Дамские стихи – это совсем особый род искусства. Дамы и в поэзию принесли свои манеры, обычаи и привычки. Веками воспитавшаяся дамская бесцеремонность сказалась и в творчестве. Некоторые поэтессы пытаются грациозно вскочить на Парнас, как на подножку переполненного трамвая, в полной уверенности, что им сейчас же очистится достойное место. Иные в стихах постукивают длинными каблучками и шуршат юбками, будто прогуливаясь по бульвару; иные облекаются в легкий купальный костюм и воображают себя на пляже модного морского курорта. Есть такие, что желают притвориться девочками, почти детьми, начинают по детски шепелявить, чирикать канареечным голоском и закрывать хитроумной прической предательские «гусиные лапки» на висках» - и т.д.: этого брюзжания (приглушенного мною на полуслове) набирается полноценный абзац, когда он вдруг спохватывается, что собирался быть душкой:
      «Тем приятнее критике отмечать книги, подобные небольшому сборнику молодой поэтессы Екатерины Галати» - но, даже расточая в последующих строках не слишком цветистые похвалы, он не удерживается от того, чтобы походу припомнить «экзотических женщин с крашеными губами» и «одуревших от праздности самок» - в категорическом, конечно, противоречии с нашей воспитанной и скромной героиней.
      Началом 1917 года датирован проходной документ Галати, записочка, адресованная Юрию Слезкину – стремительно набирающему известность прозаику из «Медного всадника»: две семейные пары договариваются о походе в театр:

      «Посылаю Вам, многоуважаемый и милый Юрий Львович, на выбор пять штук стихотворений. Надеюсь на Вашу протекцию и заранее за нее благодарю.
      В начале грядущей недели позвоню Вам по телефону и отправимся вчетвером на немецкую «Еву».
      Татьяну Владимировну целую дружески в нежные щеки и жму Вашу руку.
      Супруг Косвен шлет привет»

      Через несколько месяцев она на время исчезает из столичной литературной жизни: Косвен, в 1915-м году выпустивший монографию о правах военнопленных, по линии Красного креста командируется в Копенгаген на конгресс; жена следует за ним – и возвращаются они только в ноябре, уже в другую страну. Несмотря на произошедшие вокруг перемены, тон (да и содержание) ее писем практически не меняется; в апреле 1918 году Галати пишет тому же Слезкину:

      «Милый Гога!
      Посылаю рассказ Ренье, прошу тебя позвонить мне, когда его прочтешь.
      Хотела придти сама, но едва жива. Почему Таня не соберется ко мне?
      Знаешь, вчера мы все читали твой «Чемодан» и пришли в восторг. Это весьма чудесная вещь вернее начало чудесной вещи. Жду с нетерпением продолжения. Марк просит передать тебе, что ты «молодчина» и проч.
      Целую тебя за рассказ в лоб. Валяй теперь, пиши много – весеннее время – это роскошь для этого. (Недурная фраза!)
      Тороплюсь, целую Таню.
                  Е. Кос.
      А сколько заплатят мне за стихи? Дешевиться не хочу!».

      Через несколько месяцев мир вокруг нее начинает рассыпаться. Старший брат, флотский офицер, погибает в Черном или Азовском море (о судьбе его долго не было известно и семья пыталась разыскать через объявления в газетах). Младший брат, музыкант-любитель, человек добрый и безалаберный, попал в темную историю и покончил жизнь самоубийством. Один из друзей семьи, бывший на его похоронах, вспоминает последние петербургские дни семьи: «Их квартира с прекрасной обстановкой осиротела. Уже проданы были картины, прекрасная библиотека, уже весь уют распадался. Больше их я не видел, так как вскоре вся семья уехала в Москву». Мы доподлинно не знаем, какая сила заставила Екатерину с мужем и сыном оторваться от родителей и три года скитаться по провинции; в официальной биографии Косвена значится, что в 1917 – 1921 году он служил в Красной Армии; процитированные выше апрельское письмо 1918 года это опровергает. В любом случае, всякие упоминания о них пропадают на три года – и только осенью 1921-го она впервые подает весточку друзьям:

      «18 октября 1921
      Покровка. Введенский пер. 17 кв. 2

      Милый друг Гога!
      Гусятинский доставил мне твое письмо и я была ему рада.
      Рада тому, что ты жив и пощажон этими убийственными годами. Косвен, сын мой и я – живы тоже, но, как и ты, мы перенесли много мучений и бед, одна мысль о которых довела бы нас прежде до отчаянья и самоубийства. Мы очень постарели, поистратились и телом и нервами и от молодости почти ничего не осталось.
      Пережили мы много голодных, скучных, беспросветных дней, много переездов из города в город во вшивых, ледяных теплушках, много нудных людей перевидали, много вдыхали российского нашего смраду.
      Жили в Костроме, Саратове, Самаре, Екатеринославе и только с этого июля дотянулись до Москвы. Провинция – нестерпима, но не сладко и здесь. Пока я не в Питере – я не дома. А до будущего лета о нем еще нельзя и мечтать: слишком больших трудов и хлопот стоило нам оборудование здешнего житья и добывание одной комнаты на троих, ибо найти комнату в Москве так же трудно, как найти сытого «интеллигента».
      С литературой – плохо. Ничего не издается и не выглядывает на свет. В Питере все это обстоит несколько лучше. Выходят небольшие альманахи, сборники Кузмина, Ахматовой. Вчера была на большом «Вечере поэтов», где под председательством В. Я. Брюсова продефилировали 12 (sic!) школ современной поэзии. И публика и поэты (и тех и других была тьма тьмущая) вели себя скверно и жалко. Перебранка, хохот, зубоскальство с одной стороны и некультурность, мальчишество, истеризм с другой. Несколько – 2, 3 из массы – приличные литературные лица. Остальные – футуристы, презентисты, эклектисты, «ничевоки» - срам, срам, срам. Я надолго испортила себе настроение тем, что побыла среди них. Не только тоску они нагнали, - а отчаяние настоящее. Что писать еще? Дни проходят в гнусной хозяйственной возне и стряпне. По вечерам – книги, сейчас все только иностранные. Русских не читаю, чтобы хоть на время окунуться в чужое, в успокоительно-чужое.
      Людей вижу мало. Старики мои живут здесь, немного неинтересных родственников, 2 поэта из Ек<атериносла>ва и больше никто.
      Мой брат Аркадий – помнишь? Такой веселый, который так хорошо играл на рояле, умер этой весной. Он покончил с собой, повесился. Ему было 27 лет.
      Другой мой брат, старший, моряк, уехал отсюда еще в 1918 году и сейчас распространился слух, что и он погиб на Кавказе. Сердце мое верит этому, т.к. от него 3 года никаких известий.
      Наша веселая и дружная семья распалась и рассеялась.
      Павочка Малевинская с матерью и братом живет тоже 3 года уже в Каменец-Подольском.
      Страшно бедствуют, она служит. Была замужем (гражд. браком) кажется уже дважды. И со вторым мужем ей пришлось расстаться.
      Везде, везде кошмары, огромное, непосильное страданье, как облако нависло – и не уходит. Петербургское время кажется невозможно-прекрасным, райским. Помнишь – «Медный всадник», вашу квартиру, песенки Долинова? Ничего уже не будет хоть сколько-нибудь радостного.
      Когда ты приедешь сюда? Когда окончится твое дело?
      Приезжай, милый. Старые друзья облегчают жизнь. Лучше томиться в родных местах и вместе, чем в чужих городах и в одиночестве.
      Очень хочу видеть твою жену и сына. Таню мне все-таки жалко, как всякую женщину, которая любила.
      Будь здоров и пиши, если не скоро приедешь. Косвен кланяется.
            Екатерина»

      Несмотря на общий апокалиптический тон письма, московская жизнь семьи, похоже, быстро входит в мирную колею: Косвен получает назначение в московскую контору Волховстроя и быстро дорастает до крупного поста полномочного представителя Северо-Западного промбюро; одновременно он не оставляет и своих ученых занятий, занимаясь теперь не военнопленными, а историей брака (вряд ли его жена одобряла мерцающее сродство предметов исследования).
      Приехавший в Москву Слезкин восстанавливает накопленные до катастрофы литературные связи – и к весне 1922 года начинают оформляться планы издания сборника, а в перспективе и журнала. В апреле Галати пишет Садовскому, уединенно живущему у себя в Нижнем Новгороде:

      «25 апреля 1922
      Москва

      Многоуважаемый и дорогой Борис Александрович!
      Пишу вам наугад – точного адреса вашего не знаю. Не знаю также, помните ли Вы меня, Ек. Галати, прозванную вам за «плоский профиль» «Львенком»?
      Увы! За эти пять лет Львенок превратился в старую львицу: полиняла шерсть, на боках висит клочьями, глаза смотрят тускло сквозь слезовую пленку, а хвост – ее отрада и гордость – подобен не упругому бичу, а ненужной веревке.
      Бедную львицу били часто и долго, морили голодом, возили в мерзлых теплушках по разным городам. Но все-таки я жива, хотя потеряла двух братьев и здоровье и почти все «имущество».
      Как живете вы, что пишете? Как здоровье ваше и не собираетесь ли в Москву? Обрадуйте меня хоть несколькими строками.
      Ведь люди, которые были нам милы «до» - стали милее за долгую разлуку.
      Перебывав в Костроме, Саратове, Самаре, Екатеринославе, с осени 1921 я с мужем и сыном устроилась в Москву, материально – довольно прилично. За эти годы писала я редко, но накопилась 2-я книга стихов. Посылаю вам несколько последних вещей и жду критики вашей.
      В Москве кроме Ю. И. Айхенвальда не знала никого. Только сейчас начинаю бывать в писательской среде и заводить знакомства – но я очень неловка на все «полезное».
      Недавно приехал сюда из Полтавы Ю. Слезкин, тоже претерпевший много, и едва избежавший больших неприятностей. Сообща с ним и некот. другими издаем альманах «Кольцо» и журнал «Нов. жизнь». Первая книга в наборе. Участвуют в ней: Б. Зайцев, И. Новиков, И. Шмелев, Слезкин, Белый, Шенгели и я.
      Просим у вас материала – беллетристики, статей, воспоминаний для второго альманаха.
      Муж шлет привет. С нетерпением ждем вашего отклика.
      Ек. Галати -

      Прошу писать на адрес мужа: Б. Лубянка, 22. Волховстрой. Уполномоченному М. О. Косвен. Ек. Алекс. К.»

      Ответное письмо Садовского (как и весь архив Галати) не сохранилось, но по тому, что мы знаем о его умонастроении в это время, понятен его смысл: в Москву он не собирается. В июле (письма ходят медленно, да и оба корреспондента не из торопыг) Галати вновь пишет ему:

      «25 июля 1922 Петровка, Введенский пер., д. 17, кв. 2

      Дорогой Борис Александрович!
Письмо Ваше я получила с радостью. Мне жалко, что не увижу вас в Москве, но я вполне понимаю ваше решение не покидать Нижнего. Здесь бы вы не вынесли духоты и сутолоки ничтожеств. Литературная Москва похожа на стоячий мутный и зловонный пруд, в котором не то что крупных щук и карасей нету, а даже и молодых окуней не видно.
      На воде танцуют ловкие комары, толкутся глупые жуки и головастики и не на что надеяться бедному рыболову.
      Быть может меня склоняет к преувеличению мой пессимизм. Но теперь, увы, он свойственен всем плававшим когда-то в чистых речных водах.
      Часто мечусь я по своей единственной комнате (как и подобает истинной львице) и повторяю ваши слова: «помнит меня неврастения, мерещится мне револьвер»).
      Одно время стала больше работать, появилась усидчивость, написала поэму в 500 строк «Гибель». Но расхолаживает безнадежность печатных возможностей, отсутствие слушателей и… вечное сомнение в себе и недовольство собой.
      Кроме Слезкина не встречаю никого. Читать «новых» не могу без содрогания и недоумения. Все эти новые лица сливаются в какой-то дикий образ и я отворачиваюсь от него.
      Альманах «Кольцо», о котором я писала вам, после долгих мытарств уже верстается, наконец. Задержало его, главным образом, цензурное veto, неожиданно наложенное на рассказ Слезкина «Голуби».
      О В. Юнгере узнала печальное: он умер в 1919 году в Питере от сыпняка. Что сталось с его семьей – не знаю. Помните «Филлис грация и прелесть Сан-Суси?».
      Глупо все на этом свете, милый Борис Александрович!
      Все-таки желаю вам подольше наслаждаться его милой бессмыслицей и не забывать часто вспоминающую вас
      Ек. Галати.
Пишите хоть изредка!»

      Осенью альманах «Кольцо» выходит в свет; Галати поместила там длинную нерифмованную готическую поэму-притчу «Гибель» (материалом для которой отчасти послужили истории ее братьев). Среди немногочисленных отзывов на альманах весьма выразительно смотрится рецензия юного А. Палея:

      «Поэма Екатерины Галати «Гибель», написанная свободным белым стихом, в духе средневековых скандинавских народных сказаний, хотя и сделана несколько неровно, обнаруживает незаурядное мастерство поэтессы и хороший стиховой слух. <…> Стихи О. Мандельштама и Георгия Шенгели ничем не замечательны».

      Около 1922 года в Москве начинает складываться литературный кружок «Зеленая лампа», вошедший в историю из-за именитых участников и сложной судьбы. Несмотря на то, что уже двадцать лет назад были напечатаны протоколы следствия по делу этого жестоко разогнанного объединения, до сих пор нет полной ясности ни с составом его участников, ни с хронологией их встреч. Вот как описывал их один из завсегдатаев:

      «В 1922-23 гг в Москве под гостеприимной «зеленой» (абажур!) лампой журналистки Лидии Васильевны Кирьяковой (умерла в 1934 г.) собрались как-то по ее приглашению несколько писателей на литературный «чай».
      Читал свой рассказ Юрий Львович Слезкин «Столовая гора» (впоследствии был напечатан).
      Слушали Ю. Слезкина тогда в тот вечер Булгаков Мих. Афан., Ауслендер С. А., Стонов Д. А., книговед Е. И. Шамурин, я, еще кто забыл, ну, разумеется, и «хозяйка салона» Лилия Васильевна. После чтения за «чаем» (весьма «расширенном») были обсуждение рассказа и разглаголы на литературно-театральные темы момента – Мейерхольд, Таиров, «Заговор императрицы», театр Революции – «Озеро Люль»… Тут высказывались и надежды, что какие-то новые писатели создадут какие-то новые шедевры, тут скептически звучали фразы, что «нет пока ничего оригинального, примечательного», тут благоговейно глядели «назад», глядели на Пушкина, Толстого Л. Н.
      М. А. Булгаков ждал появления новой «Войны и мир».
      В Москве, как говорил я, много было в ту пору литературных стихийно возникших кружков, и как то все собеседники под З. Л. порешили собраться через недели две снова. Так загорелась «Зеленая лампа».
      Какой то остряк (из нас) называл сборища ее «радениями».
      Никакой, разумеется, литературной платформы у «Лампы» и в начале не было. Читали свои произведения, обсуждали их. Слезкин читал «Столовую гору», «Шахматный ход», читал М. А. Булгаков свои рассказы и повесть о Турбиных, из которой впоследствии была создана пьеса «Дни Турбиных», читал рассказы Д. М. Стонов, Н. Я. Шестаков, эссе о «Царском селе» (XVIII и XIX век) читал А. И. Венедиктов, читала стихи Е. А. Галати. Какой-то бесконечно длинный фантастический рассказ о сумасшедшем управдоме Шлепкине несколько вечеров читал писатель Гусятинский… <…>
      Читал в «Лампе» свои задорные юмористические рассказы Н. Я. Шестаков, прозвучали романтические стихи поэтессы Екатерины Галати <…> – остроумной, веселой, молодой души «Зеленой лампы». <…>
      Собрания «Зеленой лампы» затягивались далеко за полночь. Домой мы (я, Шестаков, Ауслендер, Б. П. Денике, Слезкин и еще кто-то, конечно) шли пешком. У памятника Пушкину делали «привал», и споры, загоревшиеся и потухшие там в салоне «З.Л.», разгорались порою снова, но тут уж «народ» вел себя повольнее, услышанное на вечере критиковали не злобно, конечно, но с позиции эпиграмм, иронии, насмешки, шаржа… Иногда после прочтения кем-нибудь рассказа кружковцы не сразу начинали обсуждать прочитанное, а крепко и долго молчали. И Б. П. Денике тогда утешал: «Ну ладно, об этом поговорим у памятника Пушкину».
      Никакого литературного «направления» у «Зеленой лампы» не было. Возникла она случайно и примерно в 1926 году распалась, вероятно, тоже случайно»

Окончание - ЗДЕСЬ
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments