lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА-68 (биография)

      В 1909 году в психиатрическую больницу Великого герцогства Саксонского в немецком городе Иена поступил новый пациент. Заведение было с историей – в нем за двадцать лет до этого без особенного успеха (впрочем – смотря как считать) лежал Фридрих Ницше; для большинства его клинических последователей это обстоятельство не представляло никакого интереса, но не таков был наш герой: три года спустя, рекомендуясь в частном письме, он особенно напирал на этот факт, который странным образом соединялся в его душе с жаждой мистических откровений:

      «Три года тому назад (в 1909 г.) я прожил 1 ½ мес. в лечебнице для нервно-больных в Иене, в той самой лечебнице (говорю об этом с некоторой гордостью!), где жил когда-то Фр. Ницше.
      И, несмотря на то, что психика моя вовсе не была так слаба (да меня и не считали серьезнобольным – я пользовался большой свободой: мог уходить сам на целые часы в город...) я ни разу не подумал о Нем и Он не приходил ко мне на утешение.
      И только год тому назад Он снова пришел ко мне. Сначала незаметно, в еле ощущаемых намеках, потом...
      Это было в июне или июле прошлого года, дождливым вечером.
      Я ехал в вагоне трамвая, с дачи, домой – в город. На душе была тяжесть и много такого, что угнетало меня тогда.
      В вагоне трамвая не было никого кроме меня и кондуктора...
      Случайно выглянув из окна вагона я увидел на небе одну особенно яркую звездочку, которая, как казалось мне, светила тогда для меня.
      Лучи ее протянулись нитью от неба до самой земли и притягивали меня к себе.
      И вдруг я почувствовал, что я не один, что в вагоне трамвая находится еще некто бесконечно близкий мне, который отныне со мной и во мне. (Как это чувствовалось – не могу объяснить, но помню, что это было так.). И этот Некто внезапно облегчил и успокоил мою скорбь».

      Автор этого письма – юный киевский мистик, тревожный франт, неуживчивый поэт – наш сегодняшний герой Михаил Борисович Сандомирский (1891 – 1973).

      Он родился в Екатеринославе; отец был врачом, но, кажется, и имел некоторый капиталец (из темных углов семейной саги потягивает суслом: у деда был пивной завод); в 1901 году семья переезжает в Киев и наш герой поступает в первую гимназию. Спустя много лет один из его прославившихся однокашников не без удовольствия вспоминал: «Каждая гимназия считала себя самой выдающейся в Киеве и гордилась или футбольным вратарем (тогда их называли еще «голкиперами», а лучший голкипер, по фамилии Шило, учился как раз в нашей Первой гимназии), гордились своими поэтами (у нас был, конечно, лучший в Киеве поэт-гимназист Михаил Сандомирский, и стихи его печатала даже передовая газета «Киевская мысль») или танцорами». На глазах еще одного их ровесника, Александра Дейча, произошло превращение беззаботного приготовишки в романтического юношу:

      «Михаила Сандомирского я знаю с десятилетнего возраста. Он был товарищем моих детских игр в небольшом городском сквере, против Присутственных мест. Позднее он предстает предо мной в неизменном черном костюме, с галстуком-бабочкой, а поверх пиджака — небрежно наброшенная черная пелерина с застежкой в виде медной львиной пасти».

      Очевидно, эти декоративные метаморфозы относятся к 1907 – 1908 году, когда в маленьких киевских журналах начинают появляться первые стихотворные опыты Сандомирского – лирические (не без некоторой даже трепетности) пейзажи, ровное течение которых иногда вдруг перебивается неожиданным неуклюжим, но действенным диссонансом: «Шар багряный на небе разросся, / Выше стал к двенадцати часам». Его писательская судьба складывается поначалу не то чтобы удачно, но как-то естественно: при журнальном буме второй половины 1900-х годов для адепта традиционных поэтических форм напечататься было нетрудно, так что библиография его полнится день ото дня; незамысловатая миниатюра «Я лес люблю за строгое молчанье» попадает в местный (но расходящийся по всей России) «Чтец-декламатор», что сильно способствует популярности и текста, и автора.
      Между тем, уже с 1908 года у него появляются и другие стихи, которые исподволь складываются в книгу с характерным названием «Ad Lucem» (вариант: «Ad Lucem Dei”) - естественный ход поэзии в этот момент таков, что любого автора сколько-нибудь соответствующего склада затянет в символизм как неумелого пловца в водоворот – и (в отличие от несчастного купальщика) – выбросит в окружение себе подобных. Большую часть 1909 года Сандомирский проведет в заграничных странствиях – сначала в Берлине, потом в больнице в Иене, а вернувшись в Киев, обнаружит литературный пейзаж уже сильно изменившимся: за это время здесь сформировалась и даже достигла критической массы генерация молодых поэтов (о которых я уже вскользь упоминал в очерке, посвященном Николаю Животову). В этих кругах принято было обращаться за благословением к Брюсову (а реже – к Блоку или Вячеславу Иванову), но наш мистик выбирает себе в конфиденты самого радикального из символистов второго призыва – Эллиса (Кобылинского), в эти же годы, кстати сказать, стоявшего у поэтической колыбели юной Цветаевой. В начале лета 1911 года Сандомирский пишет ему:

      «Милостивый Государь,
      Господин Эллис!

      Пишу Вам это письмо, как автору книги: “Stigmata” – первой ласточки настоящего, искреннего мистицизма в нашей литературе последних дней.
      Я обращаюсь к Вам с просьбой – ответить мне: есть ли у Вас достаточно свободного времени и желания прочесть в рукописи мою книгу стихов: «Ad Lucem Dei” (95 стр.). Книга эта, как показывает ее название, близка по мотивам к Вашей книге и тому, что Вы исповедуете в настоящий момент.
      Эту книгу я начал писать в 1908 г., (тогда мне было 17 л.) и теперь я считаю ее законченною.
      Я решил обеспокоить Вас своею просьбой только потому, что Ваше мнение для меня очень важно и я хотел бы его знать до появления моей книги в печати.
      Если Вы будете столь любезны и пришлете мне свой адрес, я немедленно вышлю Вам свою книгу.
      Уважающий Вас
                        Михаил Сандомирский

Киев, Софийская 4 кв. 2 – 1 – 2»

      Здесь нотабене. Нам неизвестно, обменивались ли юные киевские поэты рассказами о том, как столичные мэтры воспринимали их ювенилии; немногие сохранившиеся документы свидетельствуют, что иногда письма оставались вовсе без ответов, иногда же – содержали краткие рекомендации в роде классических журнальных отписок. Но в данном случае выбор корреспондента был сделан в высшей степени удачно – дело в том, что Эллис, человек вспыльчивый и неуживчивый, был чрезвычайно склонен к эпистолярному диалогу: московские архивы полны его многостраничных писем, причем с графическими свидетельствами пылкости его натуры – по мере движения пера от первой к шестой… восьмой… десятой странице почерк его меняется на вовсе неразборчивый, перо рвет бумагу и кляксы отмечают места, где делает петлю разогнавшаяся извилистая мысль. В 1909 году лично незнакомый Эллису юный С. Дурылин посылает ему короткое письмо – и получает в ответ многостраничную исповедь, содержащую, среди прочего, полную позитивную программу автора: «Я бесконечно благодарю Вас за Ваше письмо во-первых потому, что оно бескорыстно и во многом совершенно справедливо, во-вторых потому, что оно написано не литератором, а человеком. Это для меня дороже всего, ибо я невыразимо презираю всю современную русскую литературу, кроме творений Брюсова и особенно А. Белого. Я надеюсь только на далекое будущее, ибо рус. литература всегда развивается не преемственно, а большими скачками, таинственно, своеобразно, неуловимо». Таким образом, письмо юного киевлянина попало абсолютно по адресу – и, вероятно, вскоре он, под завистливыми взглядами коллег, распаковывал объемистый ответ московского мистика.
      Текст Эллиса не сохранился, но о его благоприятном содержании можно судить по второму посланию нашего героя:

3 июня 1911 «Милый Эллис!
      На Ваше дружеское письмо я отвечу большим письмом – маленькою исповедью.
      Я помню!...
      В раннем детстве я думал о Боге, я пытался вызвать Его на борьбу со мной и всячески поносил Его (мысленно), с трепетом, однако, ожидая, что Он явится и сокрушит меня.
      И в этом была пожалуй своя особенная вера шестилетнего мальчика, свое особенное искание»

      Далее следует текст на несколько страниц, ключевая точка которого – описание психиатрической больницы им. Ф. Ницше, вынесенное мною в преамбулу; заключается эта исповедь горячего сердца анонсом приложенной к ней (и несохранившейся) рукописи:

      «Первый отдел я начал писать весной 1908 г.
      Я видел светлое солнце, синее небо, пел и не думал...
      Но постепенно, шаг за шагом, прокрадывалась в мою душу тоска и отчаяние, а дальше, как это всегда бывает, должны были наступить: смерть или воскресение
      Наступило последнее...
      Но вот еще последнее слово, для того, чтобы не обмануть Вас. По чистой совести я не смогу сказать сумел бы я в настоящую минуту навсегда отказаться от искусства во имя религии. Слишком уж это большой для меня искус. <…>
      Через несколько часов я отправлю Вам это письмо и свою книгу и убедительно прошу Вас сказать мне свое мнение (не судьи, - от этого Вы отказываетесь), - незнакомого и в то же время близкого человека, которому я не задумываясь рассказал о том, чего не знают многие мои друзья».

      Что-то, оставшееся в недокументированной части реальности, происходит с ним в ближайший год. Все это время он активно печатается – и в традиционных местных изданиях (вроде «Киевской недели») – и в энергических экстравагантных эфемеридах, вроде «Лукоморья», издававшегося нашим старинным знакомцем Животовым. За этот период тексты его сильно убавляют в трепетности – и на смену нервному мистику приходит самоуверенный денди. В художественном плане это выражается в декларативной смене эстетических ориентиров:

      «Вечер. Гостиная, изысканно убранная, в современном стиле. Маленькие диванчики, пуфы, кресла… На стенах картины на мифологические и иные сюжеты. Портреты Ницше, д’Аннунцио и Вагнера. <…>

      Поэт: Муза, ревнивая малютка, отчего ты насупившись сидишь в дальнем углу?
      Я подошел к тебе – ты оттолкнула меня…
      Муза: О, как я ошиблась в тебе!
      Каким ничтожным кажешься мне ты теперь, несмотря на все твои хитрые речи!!
      Я долго не прилетала к тебе? – говоришь ты… Нет, я слишком долго баловала тебя своей любовью»

      В практическом смысле тот же процесс выражается в перемене корреспондента. Переписка с Эллисом прекращена (кроме процитированных писем осталась только незначительная и недатированная записка на визитке), но эпистолярная связь с метрополией не ослабевает: теперь он пишет Брюсову, но сколь разительно меняется тон и содержание его посланий!

29 апреля 1912 Киев «Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Спешу воспользоваться Вашим любезным разрешением – прислать Вам на Ваш беспристрастный суд некоторые из моих стихотворений.
      Я выбрал для отсылки Вам семь маленьких вещиц, семь игрушек сделанных мною совершенно невольно (как мне кажется) по образцу Поль Верлена, Райнер-Мария Рильке и Вашему.
      Горячо прошу Вас, когда у Вас найдется минута свободного времени, сказать мне Ваше мнение: как это я сделал?
      Искренне преданный Вам
      Михаил Сандомирский»

      В конце того же года в московском журнале печатается поэма Сандомирского «Марина Мнишек» - главное его произведение, составившее автору негромкую, но ощутимую литературную известность; в том же (московском) направлении движется и сам автор, близко сошедшийся с кружком здешних почитателей покойного Анненского и ревнителей классического стиха – А. Альвингом, Е. Курловым и другими. В архиве Брюсова сохранился забавный палимпсест – визитная карточка Сандомирского, на которой первоначальный текст: «Михаил Борисович Сандомирский. Представитель издательства литературно-художественных сборников «Аргонавты» и сотрудник журнала Музы» - подвергнут корректировке – журнал «Музы» (недолгое киевское предприятие) вычеркнут, а на его место вписано имя «Жатва» (название московского кружка), на обороте же содержится просьба о протекции в журнале «Русская мысль».
      За этим дрейфом от «Муз» к «Жатве» (отбросим каламбурные проекции) – существенная страница киевской литературной жизни; умный и злоязычный Эльснер (чей талант по-настоящему расцветет три десятилетия спустя и в двух тысячах километров к юго-востоку) ревниво упоминал журнал ««Музы», где «Мусагетом» Дейч. <…> Дабы вообще его охарактеризовать, скажу, что Сандомирский – гениален в сравнении с ним. Я искренне Вас жалею, ибо сей последний воевода, вероятно, теперь осаждает «Жатву»». Письмо это адресовано главному идеологу «Жатвы» Арсению Альвингу, которому, кстати сказать, примерно в это же время сам Сандомирский обещает рассказать «про «фортель» Влад. Эклектика, то бишь Эльснера»; взаимные эти интриги завершаются в пользу нашего героя – в 1914 году под маркой «Жатвы» выходит его первая книга, вобравшая в себя поэму «Марина Мнишек» и восемь созвучных ей стихотворений.
      Вообще первая половина года (книга вышла на рубеже весны и лета) – светлая полоса в его жизни: это видно и по жизнеутверждающим (даже не без некоторого позерства) его стихам: «Мне двадцать три, и я поэт, / И на любовь имею право» или: «Мой златоцвет, скажите – «Да!» / Пусть за меня стихи попросят!.. / Мне двадцать три, что за беда, / Что вам сегодня двадцать восемь?». Свежеизданный сборник собирает сочувственную прессу (Н. Ашукин, Н. Гиляровская, М. Моравская, которую не без удовольствия процитирую: «Внешность этой книги-тетрадки тесно слита с напечатанными в ней стихами – если не бояться упрека в декадентстве, можно сказать, что эта стилизованная поэма и дополняющие ее стихи, лирические стихи нежно-палевого цвета, цвета очень бледных увядающих листьев»); редкие исключения исходят либо от людей перманентно желчных (вроде хорошо известного нам Боброва), либо от имеющих свои личные счеты с издателем:

      «Прежде всего, кто такой Арсений Альвинг, «дерзающий» поощрять своим предисловием дебют М. Сандомирского? Очевидно, сам он о себе очень высокого мнения; мы знаем его, как автора трех-четырех стихотворений и возмутительного переводчика. Но, очевидно, г. Альвинг полагает, что этого вполне достаточно, чтобы протежировать новичкам. <…>
      Стихи обычные для наших дней: эклектизм, смешанный с сантиментальным модернизмом. Автор еще не владеет техникой стиха: нарочито-плохие рифмы (по мнению М. Сандомирского, конечно, - ассонансы), нестерпимое пренебрежение к звуку стиха, в роде «ночи тишь». <…>
      Но не смотря на все эти дефекты, в творчестве М. Сандомирского есть что-то симпатичное, не позволяющее окончательно похоронить его в куче современных молодых ненужных поэтов. Мы предпочитаем подождать следующую книгу, надеясь, что в ней не будет ни «ночитишей», ни… предисловия Арсения Альвинга» (Шершеневич)

      Книжка, по всей вероятности, была издана в кредит; по крайней мере, обращаясь к Альвингу с предложением поучаствовать в новом киевском проекте, Сандомирский начинает с путаных финансовых оправданий:

      «Очень я перед Вами виноват, т.к. до сих пор не выслал денег за книгу. Но Идзиковский <киевский книготорговец> еще не произвел расчета с провинцией, куда он посылал «Марину» (я дал ему еще 40 экз.) и потому я денег от него не получил. Денег же своих пока не имел; обещаю Вам расплатиться не позже с. августа. Если после всего вышесказанного Вы можете извинить меня и готовы уделить мне несколько минут внимания, то слушайте!
      В Киеве с конца августа будет выходить ежем<есячник> «Орфей» под моей редакцией. Формат журнала в этот лист. Будут из киевлян участвовать Ваши знакомые: <В. М.> Отроковский, Зорев <П. П. Филипович> и др. Очень желательно было бы привлечь москвичей и петербуржцев. Ради Бога, дорогой, помогите! Вручите посылаемые Вам листы Балтрушайтису, Кожевникову и кому еще найдете возможным. Просьбу принять участие в «Орфее» Вам официально посылает наш секретарь. Не откажетесь? Я очень прошу.... И прошу Вас определенно, как верного друга Ин. Ф. Ан<ненского> дать для 1го № Орфея статью о драмах (чудные вещи!) Анен. Напишите! Вы не имеете нравствен. права не написать об авторе «Фамиры-Кифаред». Статья желательна в размере 8-9 стр. таких, как эта. <…> Скажите Ходасевичу (ему я посылаю приглашение сотрудничать) чтобы он не отказался прислать парочку-другую стих-ий, но скажите, что пока мы не платим. Поддержите нас! Сообщите адрес Анны Ахматовой и Сер. Городецкого. Может быть им напишете. Я посылаю для них, на Ваше имя бланки»

      Проект «Орфея», для которого наш герой, неравнодушный к эстетической стороне жизни, уже успел заказать фирменные бланки («заведующий издательством») потерпел крушение – вероятно, из-за начавшейся войны. Сандомирский не был призван на действительную службу, но – вынужденно или добровольно – поступил в штат Всероссийского Земского союза – благотворительной организации, занимавшейся помощью раненым, организацией госпиталей и – позже – вещественным снабжением войсковых частей. Единственный известный мне документ этого времени – недатированное письмо нашего героя к петербургскому литератору Гордину:

      «Пишу Вам из Полесья, где сижу я в одном из бесчисленных фальварков на лит. п. В. З. С. Работаю много – по питательному, конечно, а не литературному делу. Вставать приходится в ½ 4 ч. утра. Напишите мне, как Вы поживаете, что слышно с Вашим издательством, журналом и пр. Буду очень рад получить от Вас письмо.
      Мой адрес:
      Действующая армия, г. Полесье.
      Витебской губ. Бюро Всероссийского Земского Союза»

      События 1917 года он встречает в Киеве; точечные следы его участия в литературной жизни этих лет разбросаны по местной периодике и воспоминаниям современников; в составе эфемерной группы «интимистов» он входит в число учредителей прославленного «ХЛАМ'а»; печатает стихотворную повесть нарочито архаичного содержания в местных «Курантах», присутствует на публичных чтениях. Один из мемуаристов, занесенных судьбой в Киев этих лет (и славящийся, кстати сказать, своей склонностью к фантазиям) приводит выразительный эпизод эпохи междувластия: «Сандомирский - сын киевскогo врача, служил инструктором в оперативном отделе пропаганды при главноначальствующем Киевской области, а перед отъездом принес циркуляры и секретные сводки доброармии для передачи в Москву». Эти данные неподтверждены, равно как и восходящие к семейным преданиям сведения о переезде его с женой в 1919 году в Нежин, а в 1922 – оттуда в Москву. Начиная с этого момента он решительно порывает со своими прежними приятелями – или, по крайней мере, старается не оставлять никаких вещественных следов.
      Из-за запрета наследников мне не удалось прочесть материалы Сандомирского, хранящиеся в фонде Дейча, хотя, по всей вероятности, он поддерживал связь с ним и в 20-е и в 30-е годы. Тень следа его литературных контактов показывается в 1927 году, когда он в компании Альвинга, Л. Горнунга, Волошина, Парнок и Шервинского обсуждает возможность издания коллективного сборника стихов, время для которого уже упущено. Все эти годы он остается писателем, сознательно дистанцирующимся от большой литературы; главная сфера его работы – скрипты для радио, которых он написал более двухсот. Из сублиматов самостоятельного творчества остались принадлежащие его перу популярные очерки об актере Щепкине (выпущенная Радиоиздатом брошюра) и несколько детских книг, напоминающих своей густопсовой бравурностью отдельные образцы «Чижа» и «Ежа»:

      «Кто не знает бабки Дарьи? –
      У нее сынок в Самаре.
      Нашей бабушки сынок
      В Красной Армии стрелок.
      …………………………………
      Снял винтовку наш стрелок,
      Взял на мушку Пирожок:
      Пуля – в серединку,
      В самую начинку!»

      Для Союза Писателей масштаб его деятельности оказывается мелковат, но при очередном переучете живой силы Мосгоркома писателей (организации классом ниже) среди сотен заполненных анкет обнаруживается и конспект жизнеописания нашего героя:

      Сандомирский Михаил Борисович
      - высшее
      - служащий
      - из мещан
      - б/п
      (Состоял ли в партиях, воевал ) – нет, нет
      (Основная профессия и специальность) литература
      (Заработок в мес. на службе) – литерат. 150
      (Семейное положение) вдов
      (Работал ли по найму и сколько лет) 8
      (С какого года печатаетесь) 1909
      (Вид творчества) поэзия, проза
      (Перечень литтрудов) «Последние работы для детей – «Медведь-грамотей», «Пирожок», «Железная дорога Дурова», «Подарок Октябрю», «Стратосвет»
      (Над чем работаете) «Над книгой пьесой <так> для кружков самодеятельности»
      (Из какого учреждения переходите) «Из Рабпроса»
      (Когда поступили в профсоюз и какой) «В 1929 в Рабпрос»
      (Адрес и телефон) «Ул. Коминтерна 7, кв. 17»
      (Выполняемая общественная работа) «Член кассы взаимопомощи и член лечебн. комиссии при Группкоме Мол. Гвардия»

      Выбранная им стратегия выживания оказалась едва ли не плодотворней других: мельчайший винтик идеологической машины, скромнейший из тружеников радиофронта как-то сам собой проскочил меж жерновов, которым эпоха перемалывала его современников. К концу 30-х годов он попадает под покровительство исторического романиста Василия Григорьевича Яна, бывшего по тем временам в чрезвычайном фаворе. (Интересно, кстати, насколько быстро забываются чемпионы именно в этой номинации – из-за ревности Клио, что ли? Ян, Езерский, Шишков – кажется, что их след остывает быстрее прочих). Оказавшись вместе с Яном в эвакуации в родном последнему Самарканде, наш герой получает возможность немного, так сказать, греться отраженным светом, чем и пользуется:

      «Да, дорогой Вас. Григ., Вы были всегда очень добры ко мне, и потому я, без обиняков, обращаюсь к Вам со след. просьбой. Напишите <И.> Акрамову, что Вам доставило бы удовольствие если бы меня приняли в ССП.
      Я уже подал заявление и т.к. числюсь в активе, надеюсь на то, что меня примут, но несомненно, Ваша рекомендацию послужит благодетельным толчком. Очень прошу Вас написать Акрамову сейчас же!»

      Ян рекомендацию написал; текст ее сохранился и представляет собой образец риторической восточной цветущей сложности; стоит только сказать, что начинается она так: «Приглашенный Командующим войсками Средне-Азиатского военного округа присутствовать на тактических маневрах я лишен возможности принять участие в сегодняшнем заседании Президиума». Наш герой не остался в долгу – и отдавал его не так пышно, но дольше: уже вернувшись в Москву из эвакуации осенью 1942 года, он постепенно принимает на себя функции литературного секретаря своего покровителя, наводя для него справки в библиотеке, присматривая за великовозрастной дочерью и неуклюже веселя патрона в регулярных реляциях, которые подписывает «Петроний»:

      «Дорогой, добрый и мудрый,
      Хаджи-Рахим!
      Благодаря Вам я снова в Москве. Снова за своим письменным столом, со своими книгами и пишущей машинкой, на которой выстукиваю Вам свое послание. <…>
      Вы не дали мне, мой коварный друг Вас. Григ., писем ни к Чагину, ни к Еремеевой. Вот оно Ваше всегдашнее «успеется».
      Я ненавижу Вас за это и всю мою любовь к Вам намерен перенести на Чуковского и Зелинского, которые, не желая расстаться со мной, прибыли сюда. Я встречаю их ежедневно и от этого моя диспепсия усилилась. Не сомневаюсь, что меня давно уже приняли в союз, но Вы, со свойственной Вам жадностью (мне ли ее не знать?) не хотите потратиться на телеграмму и поэтому оставляете меня в неведении. <…>
      Пианино мое все еще у меня: любовь к музыке у москвичей сменилась любовью к картошке. «Жестокий век, жестокие... желудки»
      Нужно ли после этого говорить, что чемодана Ев. Вас. не получила: мы поделились с Кс. В. его содержимым и одобрили.
      «Не пугайтесь, ради Бога, не пугайтесь»! Это неправда. Все доставлено в целости. Все, до последней рисинки».

      Все эти годы он не прекращает писать лирические стихи. В начале 1940-х обсуждается вопрос о публикации его сборника с пушкинским названием «Летучая гряда»; но даже административного ресурса Яна (получившего тем временем сталинскую премию) не хватает, чтобы вместить его в издательский план. Двадцать лет спустя, уже в 1968 году, Сандомирский посылает стихотворную подборку Твардовскому; его отрицательный отзыв сохранился в архиве, но также по наследническим причинам недоступен. Отчаявшись увидеть оригинальные стихи в печати (переводы – от Гете до Мицкевича – продолжают выходить), он составляет три объемистых машинописных тома полного собрания сочинений – и передает их в РГАЛИ, где они и сохранились в фонде отдельных поступлений. В 1970 году стараниями немногочисленных почитателей его таланта (прежде всего – Л. А. Озерова) был устроен творческий вечер, на котором юбиляр читал свои старые и новые стихи. Среди его ближайших друзей последних лет – Лев Горнунг, с которым они обмениваются поэтическими новинками и скромно пируют, сообразно историческому моменту:

      «Начало сентября и дальнейшие прогнозы не радуют. Тем более нужно было бы встретиться двум поэтам и дружеской беседой согреть сердца.
      6 рублей я получил и долго думал, как бы мне получше пропить их.
      И что же? Пошел в Военторг и выпил за 4 коп. стакан газированной воды с сиропом. Знай наших!
      Какое у меня для Вас есть стих-ие Георгия Иванова! Покажу, вернее, прочту Вам при свидании».
      В последние годы поэтические силы оставляют его; в письмах он все чаще жалуется, что пишет, перечитывает и сразу разрывает и выбрасывает черновик. Впрочем, и среди немногих сохранившихся текстов рубежа 1960 и 70-х годов встречаются строчки, напоминающие о лучших годах поэта: «И жажду покоя спешу я / Летейской водой утолить».
      Умер Сандомирский в январе 1973 года.

=
      Благодарю высокочтимую jaschil_14hane за идею очерка.
=
Основные источники: А. Архивные: Письма Сандомирского к В. Г. Яну // РГАЛИ. Ф. 2822. Оп. 1. Ед. хр. 248; письма Сандомирского к В. Звягинцевой // РГАЛИ. Ф. 1720. Оп. 1. Ед. хр. 215; письма Сандомирского к Эллису // РГАЛИ. Ф. 575. Оп. 1. Ед. хр. 42; письма Сандомирского к А. Альвингу // РГАЛИ. Ф. 21. Оп. 1. Ед. хр. 38; письма Сандомирского к Н. С. Ашукину // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 413; письма Сандомирского к В. Я. Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 102. Ед. хр. 11; письма Сандомирского к В. Н. Гордину // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 3863; письма Сандомирского к Л. Горнунгу // ГЛМ. Ф. 397. Оп. 2. Ед. хр. 172; письма Сандомирского к Е. Никитиной // ГЛМ. Ф. 135. Оп. 2. Ед. хр. 624; Ян В. Г. Рекомендация Сандомирскому // РГАЛИ. Ф. 2822. Оп. 1. Ед. хр. 292; Союз Писателей. Анкеты на членов мосгоркома писателей. Л – Я. 1935 // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 60 (NB – у Сандомирского в письме была интересная особенность – вместо «Ваш», «Вашего», «Вам» и т.д. он обычно писал «В/»; чтение это изрядно затрудняет, так что я, не оговаривая, последовательно раскрыл эти сокращения; Б. Печатные. Темяков В. В. Сандомирский Михаил Борисович // Русские писатели. Биобиблиографический словарь. Т. 5. П – С. М. 2007. С. 491 – 492; Устинов А. Две жизни Николая Бернера // Лица. Биографический альманах. Т. 9. СПб. 2002; Тименчик Р.Д. Поэзия И. Анненского в читательской среде 1910-х гг. // Блоковский сб. VI: А. Блок и его окружение. Тарту. 1985; Морев Г. А. К истории юбилея М. Кузмина 1925 года // Минувшее. Исторический альманах. 21. М. – СПб. 1997; Фрезинский Б. Илья Эренбург в Киеве (1918 – 1919) // Минувшее. Исторический альманах. 22. М. – СПб. 1997; Янчевецкий М. В. Писатель-историк В. Ян. Очерк творчества. М. 1977; Песнь любви. Лирика русских поэтов XIX и ХХ веков. Сост. С. М. Магидсон. М. 1988 (в примечаниях к этому изданию приводятся без ссылки на источник биографические сведения о Сандомирском, не подтверждающиеся сторонними данными); Между сердцем и временем. Воспоминания об Александре Дейче. Киев. 2009; Дейч А. День нынешний и день минувший. Литературные впечатления и встречи. Изд. 2-е. М. 1985; Молодяков В. Bibliophilica. М. 2008 – и кое-что еще.

Окончание - стихи - здесь
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments