lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

СТИХОТВОРЕНИЯ СЕРГЕЯ БОБРОВА: забытое, неизданное, несобранное. Часть 1

      Сергей Павлович Бобров1 , проживший большую часть своих восьмидесяти двух лет в негромкой и недоброй славе (непонятно, какое из этих обстоятельств было для него чувствительнее), был по психологическому типу ожившим героем Достоевского. Для своего мучительно-мазохистического жизнеописания, просочившегося в советскую печать под невиннейшим именем «Мальчик. Лирическая повесть» 2 он взял названия глав, как будто из «Братьев Карамазовых» - «Вот теперь в больницу попала», «Да уж больно боек, стервец» - и т.д.; все содержание ее – сплошная слезинка ребенка, растянутая на четыреста страниц – и лишь в конце – немного о знакомстве с московскими символистами. Сохранившиеся документы этих лет, лишенные и мемуарного глянца, и ретроспективной аффектации, лишь усугубляют эти психологические параллели: страницы его дневника полны честолюбивых надежд, а письма – особенной дребезжащей почтительности:
      «Еще есть у меня к Вам, Борис Николаевич, одна просьба, которая, - боюсь, - Вам покажется смешной: не моги бы Вы мне подарить Вашу карточку фотографическую! В продаже есть Ваш портрет, но уж очень мало он Вас напоминает» 3 !
      Сын известного шахматиста, воспитанник Строгановского училища, вдохновленный посетитель балета (где – по воле случая – запросто мог вкушать блаженство бок о бок с другим юным поклонником Терпсихоры – Владей Ходасевичем), Бобров был исключительно – до неистовства – предан поэзии, причем в символистском ее изводе. Следуя заветам из собственных ювенилий («Но, опровергнув наши кущи - / Как некий тяжкий катаклизм, / Открыл нам берега и пущи / Благословенный символизм» 4 ), он стремился – и не без некоторой даже навязчивости – не только напечататься в «Весах», но и делом доказать свою беззаветную преданность движению: «Для меня будет огромным счастьем – сделать что-нибудь для символизма, для Искусства. До чего я был рад, когда Вы мне сказали прошлый раз у Эллиса, что я скоро понадоблюсь Вам в качестве сотрудника! Борис Николаевич! Ведь это счастье – самое настоящее – быть хотя бы привратником в Доме Искусства! Для меня больше ничего не существует в жизни, кроме Него. Оно – лучезарное, оно – божественное, оно – прекрасное! Оно – убивает, оно – воскрешает! Это Оно есть жизнь вечная» 5 и т.д.
      Невезение его было исключительным. Всем сердцем стремясь к литературной славе и мучительно переживая каждую неудачу, он раз за разом попадал в совершенно водевильные ситуации, болезненно разрушавшие его честолюбивые помыслы – то поневоле оказавшись в эпицентре конфликта между Брюсовым и Белым6 , то выбрав себе последнего в конфиденты для того, чтобы глумливо обсуждать московскую моду на теософию7 , то безрезультатно взывая о предисловии, протекции или хотя бы издательской марке для дебютной книги стихов8 . В результате, к закату героической эпохи символизма наш герой пришел в статусе совершеннейшего неудачника – «поэт малюсенький, захудалый декадентишка» 9 (по собственному определению), спорадически печатавшийся в мелкотравчатых еженедельниках и завистливо взиравший на успехи условных ровесников (среди которых почему-то особенно не выносил П. Потемкина). Но фортуна ненадолго – даже не улыбнулась ему, а как-то осклабилась – и в ближайшие годы его честолюбие не раз оказывалось удовлетворено.
      Тяга к печатной полемике была у него едва ли не наследственной – отец издавал шахматный журнал (а мечтал – если верить сыну – о литературном); в юношеском дневнике среди самых лучезарных грез фиксируется следующая: «Я сейчас неизбежно мечтаю о том, чтобы редактировать <...> журнал. О, это звучит гордо - "С. П. Бобров, редактор журнала - ну хотя бы - "Новые песни" — принимает по делам редакции по средам и пятницам от 5 до 7 вечера". О! Это, черт возьми, не шутка! С каким наслаждением изругал бы я тогда и Шебуева, и Арцыбашева, и иных, иных прочих!» 10 . В выборе объекта для будущей диффамации, кстати сказать, видна фирменная, так сказать, бобровская струя (каламбур неловкий, но он бы, думается, оценил) – ибо именно предназначенный к закланию Шебуев исправно давал в своей «Весне» место для его поэтических и критических дебютов. В 1913 году во многом тщанием Боброва было организовано издательство «Лирика»; меньше года спустя из числа девятерых его учредителей вышли трое, среди которых наш герой – и союз беглецов был запечатлен его строками:

            Но, втекая — стремись птицей,
            Улетится наш легкий, легкий зрак! —
            И над миром высоко гнездятся
            Асеев, Бобров, Пастернак11 .

      В организованном ими издательстве «Центрифуга» 12 основные хозяйственно-типографические хлопоты принял на себя наш герой, отчасти в награду за это узурпировавший определение полемических стратегий группы. Левый фланг русской литературы на этот момент напоминал север Италии периода феодальной раздробленности: по всему региону велись ожесточенные бои, не сулившие преимуществ ни одной из сторон. Накал взаимной воинственности был самый ожесточенный: «В номере гостиницы русской литературы, который только что покинула «тяжкая армада старших русских символистов», остановилась переночевать компания каких-то молодых людей. И вот они уже собирают разбросанные их предшественниками окурки, скучно сосут выжатый и спитой лимон и грызут крошечные кусочки сахара» - это «Первый журнал русских футуристов» пишет о «Лирике» 13 . «После долгих обещаний вышел в свет № 1-2 «Первого журнала русских футуристов». За чем смотрит городское управление? – это уже не первый случай, как в Москве лопается канализация и зловоние покрывает богоспасаемый наш город» 14 , - отвечает им Бобров. Так ковалась слава – в памяти многих современников остались «зловонные морды», покрытые «пеной бешенства» 15 и другие запоминающиеся образы литературных противников, выходившие из-под его пера (и живо напоминающие – по кинической ассоциации – «цепную собаку «Весов» - «кусательнейшего Ptyx'a» - Бориса Садовского, который, кстати сказать, присоединился к юной компании пару лет спустя).
      Не понаслышке знакомые с теоретическим багажом венской делегации объясняли накал его полемики компенсацией безрадостных дебютов: «Идейный руководитель «Центрифуги» попросту ненавидел молодежь. Сам неудавшийся стихотворец, он избрал своей профессией желчность. Молодых он «уничтожал» с усердием, достойным царя Ирода. «Слишком много развелось футуреющих мальчиков», - высказывался он напрямик. С искривленным лицом, держась за щеку, словно у него болят зубы, вгрызался он в прочитанные ему стихи. Оглушить, облить едкой кислотой, заставить человека разувериться в своих силах. Вероятно, он воспретил бы поэзию, если б это было в его силах» 16 .
      Другой современник, эпизодически наезжавший из провинции в самом начале 1920-х годов, вспоминал о нем так: «В «Кафэ поэтов» мэтрствовал Сергей Бобров, поэт-эрудит, литературный неудачник, специализировавшийся на цукании молодых поэтов. Желчи в Боброве было много, и если после бобровской дружеской критики молодой поэт не давал себе слова бросить писать, то уж ничто не могло спасти несчастного любителя стихов от галлюцинирующего шаманства, от прилипчивой болезни, которую многие в ту пору склонны были именовать поэзией.
      Впрочем, у Боброва, у этого царя Ирода российского Парнаса, было одно положительное свойство – бездонная литературная память. Пытаясь установить чье-либо влияние, он извлекал тысячи уличающих примеров, цитировал множество различных поэтов. Все когда-либо читанное хранилось им в глубинах памяти и в соответствующую минуту извлекалось на свет божий. Но этот дар был роковым для Боброва-поэта. Все прочитанное ложилось тяжелым грузом на каждую написанную им строку. Так Бобров-поэт тщетно боролся с Бобровым-эрудитом, Бобровым-критиком. Пока кто-то не пригвоздил его метким определением: «мечтательная гиря»!» 17
      Большинству он запомнился таким: «желчный, саркастичный и оскорбленный непризнанием, преследовавшим его» 18 , с «острым, язвительным и злым умом» 19 , «садист» 20 , «умный человек» 21 , «сноб, футурист и кокаинист, близкий к ВЧК и вряд ли не чекист сам» 22 , «завистливая бездарность» 23 , «человек недобрый, но с большими лингвистическими способностями» 24 , «человек наивный и чистый» 25 , «всегда взъерошенный» 26 «поэт-математик» 27 и т.д.
      Он называл «союз поэтов» - СОПО - «сопаткой», собаку Шарика – Трехосным Эллипсоидом, а несостоявшийся сборник подруги под названием «Звонок в пустую квартиру» - «Звонком впустую» 28 . Мать своих дочерей он именовал «Варвара-корова», а она его – «Бобр» 29 . Гумилев говорил о нем: «Сергей Бобров только настроение испортит» 30 . Скверные сплетни следовали за ним: Георгий Иванов считал его чекистом и передавал его (вероятно, полностью сочиненный) рассказ о последних минутах Гумилева31 . Ходасевич, внимательно и опасливо следивший за Бобровым32 , описывал его антисемитскую выходку в адрес Гершензона33 , реальная подоплека которой была выявлена совсем недавно34 .
      Самый известный – болезненно преследовавший его всю жизнь и дотянувший до наших дней - слух о том, что именно Бобров во время последнего выступления Блока в Москве громогласно назвал его мертвецом, чем ускорил течение его предсмертной болезни35 . Эта ошибочная идентификация оратора сейчас полностью опровергнута; более того, Бобров действительно в этот вечер выступал – но с прямо противоположных позиций:
      «И тогда на трибуну вышел Сергей Бобров. Он даже не вышел, а выскочил, как черт из табакерки. Он был совершенно разъярен. Усищи у него торчали угрожающе, брови взлетели куда-то вверх, из-под очков горели желтые, как у кота, глаза с вертикальным зрачком. Сильно размахивая руками и с топотом шагая вдоль края эстрады, как пантера в клетке зоологического сада, он кричал:
      — Смею вас уверить, товарищи, Александр Блок отнюдь не герой моего романа. Но когда его объявляет мертвецом этот,— и тут Бобров сильно ткнул кулаком в сторону предыдущего оратора,— этот, с позволения сказать, мужчина, мне обидно за поэта, понимаете,— вопил Бобров, потрясая кулачищами,— за по-э-та!..» 36 .
      В 1920-е годы ближайшие его соратники – Асеев и Пастернак – становились знаменитыми, отдаляясь от него все больше. Пастернак, плотно опекаемый им в 1913 – 1914 году (кстати сказать, если б не Бобров, вторая книга его называлась бы не «Поверх барьеров», а «Осатаневшим» 37 - и, мнится, русская литература пошла бы по другому пути), все больше тяготился его покровительством, хотя бы и былым – и чрезвычайно обидно отозвался о нем в «Людях и положениях» 38 . Асеев, возмещавший слабость поэтического голоса административными талантами, также мягко чурался былого знакомства. Кажется, Бобров находил утешение в расширении пространства своих возможностей39 , издавая фантастические романы40 , складывая статистические таблицы «Индексы Госплана» 41 , сочиняя математические книги для юношества42 , разыгрывая шахматные партии вслепую, и предаваясь стиховедческим элукубрациям, на почве которых он сошелся с юным М. Л. Гаспаровым, оставившим прекрасные воспоминания о нем43 .
      Ниже я печатаю сорок пять стихотворений Боброва – из нескольких сотен, написанных им и по большей части сохранившихся.

==
1Биографию его см. прежде всего в статье: Гельперин Ю М. Бобров Сергей Павлович // Русские писатели. Биографический словарь. Т. 1. А – Г. М. 1989. С. 293 – 294; о поэтической эволюции его см.: Безродный М. Между двух антологий: (Поэтическая карьера Сергея Боброва) // Модернизм и постмодернизм в русской литературе и культуре. Helsinki, 1996. (Slavica Helsingiensia, 16; Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, V). С. 189 – 202; важные соображения содержатся в: Постоутенко К. Об одном псевдониме С. П. Боброва (Мар Иолэн) // Темы и вариации. Сборник статей и материалов к 50-летию Лазаря Флейшмана. Stanford. 1994. С. 276 – 282.
2Бобров С. П. Мальчик. М. 1966; Бобров С. П. Мальчик. Лирическая повесть на правах разговора с читателем. М. 1976
3Письмо к Андрею Белому от 2 июля 1911 года. – Письма С. П. Боброва к Андрею Белому. 1909 – 1912. Вступительная статья, публикация и комментарии К. Ю. Постоутенко // Лица. Биографический альманах. Т. 1. М. – СПб. 1992. С. 163
4Там же. С. 165
5Из письма Андрею Белому 29 августа 1909 года // Там же. С. 136
6См. об этом в предисловии К. Ю. Постоутенко // Там же. С. 117
7 «<…> Эллис… - тот совсем ушел в теософию и кроме как о Штейнере ни о ком и ни о чем не говорит и старается взять «Мусагет» приступом, дабы обратить его в гиблую квартиру теософов»; «Стало ясно мне в конце концов – что теософия не есть миросозерцание или религия – это – провал, небытие, дыра, могила!!»; «Заели нас теософы! Караул!» и др. (Там же. С. 156, 157, 158)
8См. прежде всего в письме Боброва С. Дурылину от 8 декабря 1912 года: «Видите ли какая история, Сергей Николаевич, - мне весьма необходимо Ваше содействие для издания книжки. И я надеюсь, что Вы не откажетесь это сделать. <...> Рукопись находится в переписанном, читабельном виде. <...> На сей предмет надо около 200 рублей. Н. С. Гончарова бесплатно делает мне иллюстрации – литографии. Напечатать как будто стоит недорого. Метнер сказал, что, если Борис Николаевич <А. Белый> не будет против, он даст мне марку «Мусагета». Думаю, что, благодаря иллюстрациям и марке, можно надеяться немного и распродать. Кроме того Б. Н. давно уж обещал мне предисловие написать. Может быть напишет. Это тоже плюс» (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 438. Л. 6 об.). Вероятно, деньги от Дурылина (или от С. Рубановича, также бывшего спонсором молодого С.Б.) были получены, но череда отказов идеологов «Мусагета» привела к тому, что первая книжка Боброва, «Вертоградари над лозами», вышла хоть и с предполагавшимися иллюстрациями, но под другой маркой.
9Из письма к Белому 2 сентября 1909 года // Письма С. П. Боброва к Андрею Белому. С. 139
10Цитируются по статье К. Ю. Постоутенко // Там же. С. 115; ср. также в письме к С. Дурылину – предполагаемому пайщику проекта: «Меня мучает мечта о журнале, Сергей Николаевич! Он должен быть строгий, совсем не должно быть пустяков» (письмо 23 июня 1911 года // РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 438. Л. 2).
11Бобров С. Турбопэан // Руконог. М. Первый турбогод. <1914>. С. 28
12О коем см. прежде всего: Флейшман Л. История «Центрифуги». – В его кн.: От Пушкина к Пастернаку. Избранные работы по поэтике и истории русской литературы. М. 2006. С. 521 - 543
13Первый журнал русских футуристов. 1914. № 1 – 2. С. 140 - 141
14Руконог. М. Первый турбогод. <1914>. С. 40; ср. также его непубличную реакцию: «Меня очень порадовали Ваши новости. Приятно, что «Руконог» заметили. В Москве появление его сопровождалось охами и ухами в кружке символистов и совершенно непристойным скандалом «гилейцев» и Шершеневича, которые явно испугались конкуренции» (письмо к Рюрику Ивневу 19 июня 1914 года // РГБ. Ф. 629. Карт. 5. Ед. хр. 13. Л. 2 об. – 1).
15Бобров С. Лира лир. М. 1917. С. 64
16Спасский С. Д. Маяковский и его спутники. М. 1940. С. 48; среди оскорбленных рецензиями нашего героя была, в частности, Цветаева (см. подробный комментарий: Миндлин Э. Л. Необыкновенные собеседники. М. 1979. С. 75 – 76); случалось жертвам и испытывать запоздалую благодарность к мучителю: «Ну что это за критики. Пусть ругают, как мою первую книгу ругал Бобров, умно, тонко и деликатно, пусть ругают за несозвучие эпохе, я того ждала, но так — ужасно обидно и противно» (Письмо В. Звягинцевой к Н. Гудзию от 28 августа 1926 года. – Овчинкина И. В. Из архива Н. К. Гудзия. «…Любовь моя сильнее моего дарования» (О наследии Веры Звягинцевой) // Рукописи. Редкие издания. Архивы. Из фонда Отдела редких книг и рукописей. М. 2004. С. 141. Неразысканная публикатором рецензия Боброва на первую книгу Звягинцевой – Печать и революция. 1922. № 2 (подп.: Э. П. Бик).
17Лугин Г. Московские ночи. Публикация Р. Тименчика. Предисловие Ю. Абызова // Даугава. 1988. № 11. C. 108 – 109. Прозвище «мечтательная гиря» - точнее: ««замечтавшаяся гиря» - придумал И. Грузинов: Грузинов И. [Рец. на:] Московский Парнас. Второй сборник. 1922 // Гостиница для путешествующих в прекрасном. 1923. № 2. С. 19
18Каверин В. Литератор. Дневники и письма. М. 1988. С. 27
19Черняк Е. Из воспоминаний // Вопросы литературы. 1990. № 2. С. 53
20Мочалова О. Голоса Серебряного века: Поэт о поэтах. М. 2004. С. 68
21Адамович Г. Темы // Воздушные пути. Альманах. <Т. 1>. Нью-Йорк. 1960. С. 47
22Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М. 1994. С. 168
23Письмо А. А. Барковой к С. А. Селянину 3 мая 1922 года // Баркова А. …Вечно не та. М. 2002. С. 387
24Мацкин А. Просветитель по призванию // Между сердцем и временем. Воспоминания об Александре Дейче. Киев. 2009. С. 73
25Мандельштам Н. Я. Вторая книга (отсюда). Примечателен еще один тамошний пассаж, касающийся нашего героя: «Недавно я услышала, что Бобров, умный человек, к концу жизни затосковал, сообразив, что ничего не сделал. Насколько это достойнее, чем идти на непрерывный самообман, как делают другие. В молодости они метили в гении, но слишком рано иссякли. Униженные и замученные люди, запутавшиеся, утратившие способность мыслить, непрерывно делали открытия и держали хвост трубой, чтобы не увидеть собственную пустоту. Ошметки рационализма, которыми они питались, страсть к новаторству и фейерверк двадцатых, а в значительной степени и десятых годов, плохая пища для мысли».
26Одоевцева И. На берегах Невы (отсюда)
27Черняк Е. Из воспоминаний // Вопросы литературы. 1990. № 2. С. 53
28 «Шарик» - из воспоминаний М. Л. Гаспарова (отсюда); остальные сведения: Мочалова О. Голоса Серебряного века: Поэт о поэтах. М. 2004. С. 69
29Ср. в письме В. А. Мониной к О. А. Мочаловой от 17 июля 1931 года: «Нам Бобр хотел устроить лето в 3 верстах от станции Фирсановки, я нагрузилась моими детьми и поехала было смотреть, но попала в страшный туман и дождь, сильно вымокла, издрогла, дети висли грузом и 3 версты мы не одолели, вернулись ни с чем» (РГАЛИ. Ф. 273. Оп. 3. Ед. хр. 37. Л. 2 об.). Обстоятельства многолетних отношений Мониной и Боброва чрезвычайно эмоционально описаны Мочаловой; см. также отрывочные следы этих чувств в переписке Мониной, напр.: «На Лире Лир <Боброва> воспитывались: Левит, Златопольский, Шишов. Не зная вовсе книги «Дышу» (которая будет по-моему первой и последней книгой) один не-поэт даже – недавно в <Литературном> Особняке к моему удивлению (потому что все-таки СБ. мало читали) назвал его одним из интереснейших мастеров» (ее письмо к И. Н. Розанову // РГБ. Ф. 653. Карт. 35. Ед. хр. 40. Л. 28).
30Мочалова О. Голоса Серебряного века: Поэт о поэтах. М. 2004. С. 39
31Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М. 1994. С. 168 - 169
32 «Сплетен, сплетен, ради Аполлона! Что меценат? Чем дует из Петербурга? Жив ли Бобров? Садовской не затеял ли какого скандала?» (письмо к Б. Садовскому 14 августа 1916 года // Письма В.Ф.Ходасевича Б.А.Садовскому (1906-1920). Послесловие, составление и подготовка текста И.Андреевой. Ардис. Анн Арбор. 1983. С. 36); «Не черкнете ли мне: в Москве ли и что делает, где служит, где пишет Сергей Павлович Бобров? Но ему не говорите, что я им интересуюсь» (письмо к А. И. Ходасевич 1926 года // Там же. С. 95).
33 «Однажды некий Бобров прислал ему свою книжку: "Новое о стихосложении Пушкина ". Книжка, однако ж, была завернута в номер не то "Земщины", не то "Русской Земли" - с погромной антисемитской статьей того же автора. Статья была тщательно обведена красным карандашом. Рассказывая об этом, Гершензон смялся, а говоря о Боброве всегда прибавлял :
      - А все - таки человек он умный» (отсюда)
34Богомолов Н. А. Ходасевич, Бобров, Гершензон. – В его кн.: Сопряжение далековатых. М. 2011. С. 166 - 168
35См., например: Алянский С. Встречи с Александром Блоком. М. 1969. С. 135-136; Белое С. В. Мастер книги. Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. Л. 1979. С. 104-105
36Антокольский П. Из очерка «Александр Блок» // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М. 1980. С. 139—140; ср. также: «На голос Блока вышел солдат и хамски громил не совсем известного ему и совсем непонятного поэта. Выскочил Сергей Бобров, как будто и защищая поэзию, но так кривляясь и ломаясь, что и в минуту разгоревшихся страстей этот клоунский номер вызвал общее недоумение. Председательствовал Антокольский, но был безмолвен» (Мочалова О. Голоса Серебряного века: Поэт о поэтах. М. 2004. С. 34); «В памяти этот вечер остался лучше, чем предыдущий. Было нечто вроде скандала. Появился на эстраде Михаил Струве, автор книги стихов «Пластические этюды», где воспевалась хореография, и стал говорить, что Блок исписался, Блок умер. Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве: какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить о Блоке? Что он понимает в поэзии?» (Розанов И. Н. Об Александре Блоке: (Из воспоминаний) // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М. 1980. С. 386 – 387).
37См. придуманные автором варианты, не без гордости перечисленные в письме к Боброву 16 – 18 сентября 1916 года: «Вот предположительные заглавия:
      Gradus ad Parnassum
      44 упражения
      Поверх барьеров, Налеты, Раскованный глосс, До четырех, Осатаневшим и т.д. и т.д.» (Борис Пастернак и Сергей Бобров: Письма четырех десятилетий. Публикация М. А. Рашковской. Stanford. 1996. С. 67). Ответное письмо не сохранилось, но неделю спустя Пастернак переспрашивает: «Итак, «Поверх барьеров»?» (Там же. С. 73).
38См. также выразительный диалог, записанный современником:
      «- Чудесные стихи!       - А кому я их в свое время посвятил?       - Боюсь, что Сергею Павловичу Боброву. Хотя он того совсем не заслуживает.       - А второй?       - Тот, кого я должен был назвать первым, - вы сами.       - Самому себе стихов не посвящают. Но вы правы. Я и себя имел в виду. А третий?       - Не могу угадать.       - И правда - угадать невозможно - Аксенов... Но и то, что вы назвали Боброва, - чудеса в решете.       - Ну, Бобров «все же не дурак»; ум его покидает, только когда он начинает стихотворствовать.       - Ха-ха-ха! Это вы здорово сказали! Хорошо, что он не слыхал вас, - тут же бы умер от огорчения и злости.       - Ошибаетесь. Он предпочел бы счесть меня круглым идиотом.       - Да, это бескровнее. Ха-ха-ха!       - Но Аксенов? У него дело обстоит еще хуже. Он бегает по литераторам и объявляет вас «дачником»: «пишите-де о природе».       - Это и до меня дошло. Но то, что я посвятил им стихи, по моему тогдашнему положению понятно. Они оба неусыпно следили за моей «футуристической чистотой» (Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М. 1989. С. 221 – 222; не исключено, что вместо И. Аксенова подразумевается Н. Асеев).
39См., в частности, в воспоминаниях Шемшурина: «Бобров Сергей Павлович. По своей потенции в стремлении к футуризму, Бобров почти равен Бурлюку. Бобров известен как издатель футуристических книг. Однако, Бобров выступал и своими стихами. И Боброва следует считать больше поэтом, чем издателем. Издательство свое он назвал «Центрифугой». Тогда было в моде выдумывать для названия издательств что-нибудь почуднее: «Скорпион», «Гриф», «Центрифуга», «Стрелец». Бобров был бы более известен, чем Бурлюк или Маяковский, но его стремление к футуризму было слишком потенциально, освободиться ему мешало образование. У него был слишком дисциплинированный ум. Во время революции я встретил Сергея Павловича преподавателем высшей математики в одном из высших советских училищ. Я познакомился с Бобровым случайно. Мне понадобилось клише, оттиск с которого я видел в одном из изданий «Центрифуги». Сергей Павлович стал развивать передо мною программу своей издательской деятельности: ему хотелось бы издать кучу старинных книг, все интересных и нужных русскому обществу. И меня удивляло: откуда только он мог откопать все эти названия? Когда наше теперешнее госиздательство развернуло свою деятельность, то я думал, что Бобров будет там со своими редкими названиями. Однако, Бобров издал какую-то книгу по статистике и только. Стихи он тоже бросил, а перешел на приключенческие романы, которые шли у него, будто бы, очень хорошо, но под псевдонимом» (РГБ. Ф. 339. Карт. 6. Ед. хр. 11).
40Бобров С. П. Спецификация идитола. Берлин. 1923; Бобров С. П. Восстание мизантропов. Роман. М. 1922
41Бобров С. П. Индексы Госплана. Предисл. проф. С. А. Первушина. М. 1925. Ср. в письме С. Буданцева А. Кусикову: «Стихов у нас мало, хороших вовсе мало (хотел написать: вовсе нет). Я могу читать (сам стихов не пишу, но люблю по-прежнему) только, — кроме Пастернака, Маяковского, тобою упомянутых, — Асеева, Казина (с пониженным интересом), да вот и все!... Проза у нас лучше: Всев. Иванов (некоторые рассказы — чудесные), Белый, Замятин, Грин, Пастернак, даже Бобров пишет прозу лучше, чем стихи. Впрочем он ударился в сугубую прозу, выпустил книгу «Индексы Госплана», каково! Тебе, старик, в самом деле пора показать твой горбатый нос на родине» (Nivat Georges. Trois correspondants d'Aleksandr Kusikov // Сahiers du monde russe et soviétique. 1974. V. 15. № 1. Р. 208). Двумя годами позже он издал книгу: Бобров С. П. Математические методы в статистике. М. 1927 и еще несколько смежных работ.
42Бобров С. П. Архимедово лето, или История содружества юных математиков. М. 1959; М. 1962; Бобров С. П. Волшебный двурог, или Правдивая история небывалых приключений нашего отважного друга Ильи Алексеевича Камова в неведомой стране, где правят: Догадка, Усидчивость, Находчивость, Терпение, Остроумие и Трудолюбие и которая в то же время есть пресветлое царство веселого, но совершенно таинственного существа, чье имя очень похоже на название этой удивительной книжки, которую надлежит читать, не торопясь. М. 1949; М. 1967
43Впервые напечатаны в приложении к изданию: Неизвестная книга Сергея Боброва. К. Бубера. Критика житейской философии. Oakland. 1993 (и в том же году – в «Блоковском сборнике»); позже вошли в «Записи и выписки».

==



==

<1>

ТАПИРЫ

                        Т<ихону> Ч<урилину>


Раздвинулись сухие тростники,
Луна ущербная свой лик скрывает;
Чей топот осторожный возникает
У ила мягкого моей реки? –
- Завыл шакал, исполненный тоски,
Там быстрой точкой птица приплывает,
Там сонною волной плавник играет,
Серебряные бросив угольки… -

Вот тяжкий хрип и облик кажет мрачный
Угрюмый, сумрачный вожак – чепрачный –
И, хрюкая, другие вслед за ним –
У вод, дробя холодные сапфиры,
Поднявши хобота в воздушный дым,
Посапывая, влагу пьют тапиры.

<2>

LES BIENFAITS DE L’AMOUR

Старинные опять зовут прогулки!
Будь милый снова, незабытый друг –
Вот брошены дорожки, закоулки
И скошенный нас принимает луг.

Не повторять прекрасные сонеты,
Не слез узнать неотвратимый путь
Идем сюда; - вот дальних птиц приветы
И радости ты не избудешь, грудь.

Посещены места далекой встречи,
Узор тропинок нами не забыт, -
Орешинки твои ласкают плечи,
Приветно небо меж ветвей горит.

Вот парк с подстриженными деревами,
Разваливающийся павильон…
Беспечно бьет узорными крылами
Смеющийся и легкий летний сон.

<3>

ДЕНЬ

                        О, Ночь! В твоем небе и в твоем свете – Любимая!
                        (Новалис)

Под взором печали старой
Истекает закатом день,
Пораженный весенней хмарой,
Он медлит спуститься в тень.

Что медлишь? – исчезни! Сладко
Погибнуть в омут времен:
За притином таится загадка:
Ночь, томление, сон.

Опрокидывая безбольно тени,
Розовое солнце! – ты ль –
Бросаешь связки мгновений
В свою золотистую пыль!

Весна, заключенная в выси,
В стеклянном, желтом гробу,
Не знает, отверстую с высей,
Судьбы молчаливой трубу, -

Что ведет по прорезям мрака
И голос мне подает, -
Чьей рукой засинела Итака
Пред царем Одиссеем за гранями вод!

И встретила с ясной улыбкой,
И сверкает, темнеет мне.
Плещет золотою рыбкой
В весеннем ручье.

<4>

PRO DOMO MEA

Рука поднимется губительная
С ее блестящим топором
И овладеет ночь томительная
Моим болезненным стихом.

Как поле затопляет рисовое
Вода, плодотворя посев,
Поэт молчит, строфу дописывая,
Обожествляя свой напев,

Но я смеюсь, свой труд оканчивая,
Встречая новую зарю: -
Мне радостна судьба обманчивая
Туманского и Деларю.

<5>

ПОСЛАНИЕ К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ

                        Н. Н. Асееву

Тебе целителем да будет
Мой голос от иных отрав!

Ах, сердце вечно не забудет
Анафорических забав,
Эмблематических скитаний
Апострофический возглас!

- Все предугадано заране
На каждый миг, на каждый час, -
И нам неверную дорогу
Рок сокрыватель указал:

Гиперболической тревогу
Не раз наш разум называл,

Горите, зорь таких пожары,
В жизнь, обездолившую нас!
Но наш напев еще не старый
И с ним, и в нем – аврор атлас.

Отвергнем хилого невежду,
Высокозвонных болтунов,
Зане нам ясную надежду
Подать однажды был готов…

Ты знаешь кто! – чье гостья имя,
И в чей суровый сон кудрей
Влеком я розами моими
От хитрых кознодеев дней; -

Но в бедной буре, в алчном горе
И ей весь мир – один призрак,
Далеко уходящий в море,
Из «Снежной Маски» полумрак.

Но, сберегая эту лиру
Искусства радуги, - нам петь
Родному, золотому миру
И в тяжкий сумрак улететь, -

И пусть «нутра» глашатай – ворон –
Кричит, что мир наш – в два шага:
Анаколуф и оксюморон
Тогда воздвигнем на врага.

<6>

К ПОРТРЕТУ Ф. И. ТЮТЧЕВА

                        Горделивый и свободный
                        Чудно пьянствует поэт!
                        (Н. Языков)


Вы, древле пламенные мифы
Души светили горний снег!

На склоне италийских нег,
Каких не ведали калифы,
Возрос и в ясный прянул день
Такой напев высокопарный!

В небес громаде лучезарной
Ты, дням ревнующая тень,
Ширяясь и над нами нынче
В лучах стареющих зениц –
И под оплотами границ
Как искусительный да Винчи; -
Подъяв неведомый венец,
Ты бросила в истомы света:
Непокоренного поэта
Неизгладимый образец.

<7>

По воздушному тротуару
Ниспускается бегучий лимузин,
Пригибаясь в жизненную амбру,
Расточая свои триста тысяч сил.

Радуги возносятся, как дуги,
Круги их – как барабаны динамо,
Плуги кругов – пронзая, легки;
Ввысь опрокинута воздушная яма.

И сие богоприобретенное пространство –
Могила призраков и мечт,
Мертвого корсара долгожданство
И неуловимый метр. –

Кругом кружит любовное веселье
(У меня нет времени все описать!),
Гиперболы, эллипсы – взвивают кольца,
Над которыми летучая рать.

Протянуты в дикую бесконечность
Безвоздушные, не–сущие пути:
Их млечность, точность, извивность, глыбность
Приглашают пить нашу песню и идти

<8>

В АЛЬБОМЕ

Не вам ли лучше, чем кому другому,
Я рассказать могу все тайны мира!
Но не угодно ли принять вам брому
И быть мишенью золотого тира!...

Придем ли мы к решению какому
У литер серебреных эльзевира –
Бросайте в печку книги! томик к тому,
Ведь в комнате у вас ужасно сыро.

Но что за чушь написана в катрэнах <так> ?
Читали ли вы что-нибудь глупее?
Однако и на этих даже стенах

Рога прелестной бонны-Амалфеи
Но вот секрет мой: было бы страннее,
Когда бы в вас я не увидел феи.

27 ноября 1915
Москва

<9>

                        Е. М.

Облокотясь в шербетовый закат,
Лаская пальцами иные степи,
Забрасывает кто смешные цепи,
Кто льет сироп, а уверяет – яд?

Кто спать ложится розовой долине <так>,
Украсив веки серебром ручья?
Кто сладко нежится: - Люблю тебя,
Мой принц, мой милый колокольчик синий...

Пуста разгадка, пуст был и вопрос;
Не ветер, просто я его принес,
На подоконник бросил, словно кепи.

И он лежит, послушный, неживой,
И цвет его – лесной глуши и крепи,
Да запах, сладкий, тихий и густой.

Да тот глазок с уснувшею слезой.

Окт. 1916
Железноводск

<10>

Над самой низменной пятою,
Где маки якобинят луг,
Замерзший мамонтовый бивень
Впился в ветровый известняк.

Над звонкоустою водою
Невзнузданный локомотив, -
И звезд индейских трепетанье
Ласкает очей углы серпа.

И тыквы гор – лежат долине,
И бешено сворачивает рельс, -
Внизу быстрейшей треплет пене,
Восемь сажен – пестрейшей клокочет пене,
«Шиповник» - III т. Уэллс,
А Эссентукский пассажир
Разводит руками сожалений жир.

23.IV.1916
Кисловодск

<11>

ЭЛЬБРУС

Халат китайских вдохновений
Оставлен халую <так> на чай,
И лысый кланялся картинно.
Уже вдали паровозы рычат.

Тверда бездонно галерея,
Набита яблоками морд,
Вагон отплывающий хватаю ручку,
Снисходительный влечет меня.

О деловитейший обманщик.
Пестро раскрашен и умыт –
Кто быстро стыки прогибает,
Кто рысью чисто рельс стучит –

На истом, чистом миста <так> поле,
На голубой груди этого утра –
Один надеждил необманно
Мое пристальное пенснэ. –

О пресветлый света исполине,
Снегоризый утра великане.
Чистый царь засолненных долин.
Хрустальных дружин
Один,
На кручи неба глядящий слева.

19.9.1916
Минеральные воды.

<12>

ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ (нравоучение)

Желая и понятным и певучим
Представиться патрону моему,
Взамен пенсне надену по бельму
На каждый глаз; «прощай!» моим качучам
Скажу: спиною стану ко всему, чем
Я заперт был в столь твердую тюрьму,
И судорожный вопль в сонет сожму
И скрежетами ямб мы с ним навьючим! –
Но тут – возникнет недоразуменье:
Да быть не может! ямб? - способен скрежетать?
Куда ему! – любовь-кровь, очи-ночи,
Или иное славное соленье
Ему удел. Но ведь пора кончать;
Куда ж годится ямб без многоточий!

16.XII.1916

<12а>

Но с одиночеством в петлице
Луны орбиту обойдя –
К себе я вызвал эти лица
И мира лопнула чреда.
Тогда мой Геликон кудрявый
Взошел, налился, сжат и снят –
Но мести желчной архитравы
Под тем же зодиаком спят;
И был я принужден им сделать –
Не замечанье – реверанс,
И стал я, будто древний Мелос,
Втекать в их долгий кемня <так> транс,
Тогда то лопнули преграды,
Огонь из окон выл и бил
В честь той скрежещущей услады,
Которой я напиться мнил,
В честь нецелованного тела,
Что обещало все и вся,
Загнутым взором зацепило
Меня за щеку (карася).
Мой вой, мой крик лежит гробнице
(По славной тишине сужу),
так с одиночеством в петлице
Я здесь недаром прохожу.

13 ноября 1916

<14>

КОНЕЦ СРАЖЕНИЯ

Воздушная дрожь – родосский трактор.
О, темь, просветись, лети!
Земля дрожит, как раненый аллигатор,
Ее черное лицо – изрытая рана.

Валятся, расставляя руки, -
Туже и туже гул и пересвист,
Крики ломают брустверы,
Ржанье дыбится к небу.

О, сердце, крепче цепляйся
Маленькими ручками за меня!
Смотри: выбегают цепи
В полосы бризантного огня.

И чиркают пули травою;
Еще минута – и я буду убит.
Вчера контузило троих, сегодня… что такое?
Нечего и вспоминать, надо стрелять, -
Это я – просто так.
Но сегодня – какое-то странное…
И даже, - странные тики у рта!
Как вниз уносится земли полоса –
В мрак! в мрак!
- Да этого быть не может!
Это просто так.

1914

<15>

И я когда-то жил в тумане
И полной тихих мук бурде;
И тот туман я вспоминаю,
Как недостижные краи.

О, скрежет зубов – не легче ль? –
И руки сами вот в край стола…
Зеленое сукно вырвать,
Крови покраснее,
На белую шею, волос, прилипни.
И еще вспоминаю (не так далеко!) –
………………………….
- И тот туман я вспоминаю,
Как недоступные края.

1916

==

ОКОНЧАНИЕ - ЗДЕСЬ
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →