lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

СТИХИ ФИЛОЛОГОВ. 2. МИХАИЛ ГЕРШЕНЗОН (окончание)

Начало - здесь.

<5>

Как муж, влюбившийся в другую,
Развелся с музой я на днях,
И, в брак вступив, жену вторую
Лобзаю в прозе, не в стихах.

Уже под знамя рифмы вольной
Я не сберу рабов моих.
Прости навеки, стих глагольный,
Прости, мужской и женский стих!

Мир вам, наречья и союзы!
Уж вы теперь не нужны мне:
Я рифму, дочь мою и музы,
Отдал разведенной жене.

                  17 сент. 1893

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5


<6>

С волной и ветром смело споря,
Как утлый челн над бездной моря,
Я мчусь над бездной бытия,
Мой парус – мысль, мой груз – химера,
Мой руль – любовь, мой якорь – вера,
Как лань быстра моя ладья.

Грохочет гром, бушуют волны,
А я стою, отваги полный,
И песни вольные пою.
Мне молний блеск и ярость бури
Милее звезд, милей лазури,
Волна несет мою ладью.

Пусть ваши дни текут без страсти,
Пусть вы покорны пошлой власти
Надежд и мелочных забот.
Я не рожден для мирной доли,
Я жажду страсти, жажду воли,
Простор морей меня влечет.

И я несусь над бездной моря,
Свободной песней буре вторя –
Как лань быстра моя ладья,
Мой парус – мысль, мой груз – химера,
Мой руль – любовь, мой якорь – вера,
И путь мой – бездна бытия.

                  23 окт. 1893

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5


<7>

Восплачьте все, кому судьбой дано
Носить штаны (знак варварства у древних), -
И кто в очках, пусть разобьет очки,
Кто без очков – пусть даст своим глазам
Истечь до дна кровавыми слезами
Чтоб видеть не пришлось вам свой позор
И торжество коварного лифляндца.
Свершилось: Вормс сбрил бороду. Когда
И в бороде он покорял мгновенно
Сердца вдовиц и юных дев, и жен,
Что ждет теперь несчастный род людской,
Когда, как Феб, он стал и свеж и юн,
И новою сияет красотою?
Уже мой взор во тьме грядущих дней
Провидит миг ужасного смятенья:
Вормс осажден (не город, а Альфонс)
Забыты все - мужья, отцы и братья.
Все, все, что женщиной зовется на земле,
К его ногам склонилося покорно
И ловит взор его лучистых глаз
И молит ласк иль слова утешенья.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 16. Одно из многочисленных шуточных стихотворений, обращенных к Альфонсу Эрнестовичу Вормсу (1868 – 1939), тогда – студенту-юристу и постоянному персонажу юношеской переписки Гершензона, а позже – знаменитому ученому, адвокату и общественному деятелю. … коварного лифляндца. – Отец Вормса был балтийским немцем. … не город, а Альфонс … - Вормс – город на юго-западе Германии; два десятилетия спустя он сделается нечуждым для русского мистического слуха (в частности, туда перед самой войной в поисках озарения направится М. С. Шагинян).


<8>

Сижу в Москве, в «Америке»,
Сегодня третий день,
И здесь останусь на лето;
Искать квартиру лень.

Из центра света старого
Я в «Новый свет» попал,
И мнится, что два месяца
Я грезил, хоть не спал.

Да, сном, коротким дивным сном
Мне вечный город был;
Два месяца не книгами,
А чувствами я жил,

И, до поры увядшая, -
Как на заре цветы,
Душа моя раскрылася
Под солнцем красоты.

И, как росу, поэзию
Я жадно, быстро пил,
Увы! я только опьянел,
Но жажды не смирил.

Теперь для полубдения
От сна проснулся я.
Как будни после праздника,
Все это вкруг меня.

Простите ж Рим, Италия!
Тебе, Москва, привет!
Опять к тебе вернулся я,
Непризнанный поэт.

Как мать после любовницы
Скучна ты и мила,
Как хлеб после пирожного
Сытна и тяжела.

Пригрей же материнскою
Рукой меня опять,
Будь снова мне как некогда
Не мачеха, а мать

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 20; написано под впечатлением от возвращения в Москву после итальянского путешествия (весна-лето 1896 года; соответствующие фрагменты семейной переписки ненапечатаны; о маршруте и настроении вояжера по печатным источникам можно следить, лишь обращаясь к его римским корреспонденциям: Б. п. Настроение умов в Италии // Русские ведомости. 1896. № 92. 4 апреля; М. Г. Рим 7 мая (От нашего корреспондента) // Русские ведомости. 1896. № 132. 14 мая; М. Г. Иностранные известия // Русские ведомости. 1896. № 158. 10 июня; Г. Иностранные известия // Русские ведомости. 1896. № 167. 19 июня). Сижу в Москве, в «Америке» - Подразумеваются меблированные комнаты «Америка» (Воздвиженка, д. 11 (не сохранился, сейчас это – площадь перед циклопическим зданием Генштаба)); Гершензон жил там, что твой Гарри Поттер, в комнате без номера, между № 23 и 24 (см.: Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк. 1954. С. 206; там же приводится ст-ние Гершензона «Муж, умудренный наукой, светило двух факультетов…», автограф которого есть в РГБ)

<9>

ЮБИЛЕЙ

Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей, -
То в Эрмитаже, вкруг огней,
Толпа народников сбиралась,
Дабы торжественно почтить
И сопричислить в лик героев
Певца этических устоев,
Поесть, попить, поговорить,
Восславить падшую свободу
И через то любовь к народу
В сердцах сограждан пробудить.

Горит огнями зал колонный,
Звенят тарелки; пир кипит.
Уже лакеев полк ученый
С четвертой сменою спешит.
Блестят очки, сверкают взоры.
Смех, шутки, крики, разговоры...
На щечки бледных дев и дам
Вино с восторгом пополам
Уж навело свои узоры.
В разгаре пир. Но миг – и вот
Профессор Карышев встает,
Берет бокал и просит слова.
И средь молчанья гробового
Раздался первый звук, - и он,
Был тих, как арфы дальний звон.

И речь его лилась елейно,
Любви и кротости полна,
И внемля ей благоговейно,
Потрясена, умилена,
Рыдала чернь. «Внемлите, братья»,
Он говорил, «почто в объятья
Друг другу пали нынче вы?
Почто из стен первопрестольной,
С брегов полуночной Невы,
К беседе вы сошлись застольной,
Как дети матери одной, -
Единой, дружною семьей?

Вы все, - толстовцы, нигилисты,
Ты, брат-народник, вы, марксисты,
Что вас свело здесь в этот час,
Какая цепь сковала вас?
Внемлите ж мне: то цепь святая –
То он, наш труженик-народ,
То он, кто, сам изнемогая,
Нас на плечах своих несет,
То он – наш славный, добрый, честный,
Высоко-нравственный народ,
То долг пред ним, то труд совестный
Ему на пользу. О, народ!
О звук святой! О братья, братья!
Придите все в мои объятья!
Не все ль мы сердцем заодно?
Не все ль пылаем мы равно
К народу пламенной любовью?
Чего ж нам больше? Братской кровью
Зачем перо обагрено?
Почто вражда, почто раздоры,
Почто пылают злобой взоры?
И кровь течет взамен вина?» -
И, весь охваченный волненьем,
Он кончил так, рыдая сам:
«Мир на земле да будет вам,
И в небесах благоволенье».

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 25 (в одной единице содержатся два черновика и беловик; печатается по беловику). Другой экземпляр приложен к письму брату (Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 21. Л. 22об.-23об.; купировано при издании и переизданиях). Фактический субстрат стихотворения - обед в честь 30-летнего юбилея литературной деятельности Н. Н. Златовратского, описанный Гершензоном в письме к семье 17 ноября 1897 года: «Вчера в 2 часа <И. А. > Вернер принес мне билет на обед Златовратского, и мы условились, что я к 4-м зайду к нему (он живет возле Эрмитажа). В 5 мы были уже в Эрмитаже. В большой колонной зале все места уже были заняты; Вернеру один из его приятелей приготовил место, а мне оставалось сесть в боковой зале, где ничего не слышно. Это было очень досадно. Но в это время я увидел <В. А.> Маклакова, и это спасло меня; один из его приятелей занял на всякий случай мест десять и теперь раздавал их друзьям. Маклаков и добыл мне одно из этих мест — очень хорошее, у того самого стола, где сидел Злат. и где говорились речи. Обед начался около 6. После жаркого начались речи; об этом вы можете прочитать в сегодняшней газете. После речей и телеграмм говорил сам Злат. — говорил изумительно нескладно, но и удивительно искренне; вообще его речь, как и его фигура — медвежья, в старом и плохо сидящем сюртуке — отнюдь не имели юбилейно-торжественного характера. Почти все, что говорилось (кроме него) можно охарактеризовать одним неприличным словом: п... Аффектация в каждом слове, самодовольство, убожество мысли и слова — просто поразительно. Читает адрес «рабочий» в сюртуке, манишке и изящном сером галстухе, немедленно <Н. А.> Карышев вскакивает на стул и вопиет: «Сегодня знаменательный, исторический день: сегодня реально совершается слияние народа с интеллигенцией, с литературой». Читает адрес студент Петровской Академии, франт-белоподкладочник; только он кончил, Карышев держит речь: «Этот адрес, мол, высоко знаменателен; он показывает, что есть преемственность между поколениями, преемственность русского идеализма». — Злат. наговорил кучу нелепостей (сопоставил марксизм с декадентством и проч.), но говорил от глубины сердца, с искренней болью и волнением. Кончил он тостом за идеалы 60-х годов; демократизацию учреждений, демократизацию социального строя и демократизацию образования. По правую руку от него сидели <А. М.> Скабичевский и <С. Н. > Кривенко, которые для этого приехали из Петербурга, по левую — <А. Н.> Веселовский, <В. И.> Шенрок и др. Отличный адрес был от русских женщин. Часов в 8 окончился обед; кто ушел, а большинство перешло в соседнюю залу, и снова началось вино- и чаепитие» (Избранное. Т. 4. С. 425). См. также изобильные фактами комментарии к фразе отсутствовавшего на торжестве Чехова: «Пишут мне об юбилее Златовратского. Очень мило!» (отсюда).

<10>

Эти мелкие тревоги,
Эта жалкая борьба –
Будь ты проклята, еврея
Нестерпимая судьба!

Будь ты проклят, дух жестокий,
Помрачающий умы,
Дух насилья векового,
Дух невежества и тьмы!

Будь ты проклят, плод сознанья,
Ты, бессилья жгучий стыд,
Боль и горечь униженья
Незаслуженных обид!

Я тебе, страна родная,
Этот стыд передаю.
Пусть и он во гнев народный
Принесет свою струю.

Будет день – сольются в море
Одинокие струи....

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5

<11>

Ложится ночь на гладь лимана,
Темнеет сонная вода,
И в небесах сквозь мглу тумана
Сияет первая звезда.

Ни звука вкруг. Покой глубокий
Объемлет мир. Густеет мрак.
А там, во тьме, звездой далекой
Мерцает трепетный маяк.

Там море с шумом волны гонит,
Грозит утихнувшей земле,
И в грешном сне ревет и стонет
И тяжко мечется во мгле.

                  21 марта 1898 Сим.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5


<12>

В тени развесистых акаций,
Листвой от солнца защищен,
Поклонник муз, харит и граций
Лежит и смотрит в небосклон.
Следит он с негою беспечной,
Вкушая сладостный досуг,
Как облака дорогой млечной
Несутся с севера на юг,
Несутся быстро, рой за роем,
То без оглядки вдаль спешат,
То вдруг сомкнутся грозным строем
И солнца свет загородят.
И долго цепью бесконечной
Они плывут, плывут над ним,
И долго, праздный и беспечный,
Лежит он нем и недвижим;
И дремлет ум его спокойный
И жизнь так чудно-далека, -
Лишь грезы в нем толпой нестройной
Плывут, как в небе облака.

                  Шабо, июль 1895 - Сим, 28 марта 1898 г.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5

<13>

Чудится: там, среди моря, лежит на волнах Нереида.
Сон ее очи смежил, и глубоким дыханием мерно
Движутся перси, кругόм волнуя уснувшие воды;
Дальше движенье несется, и плещут о берег отлогий
С сонным роптаньем, пеняся, полупробужденные волны.
Слышишь? все громче их ропот, удары сильнее и выше.
Снится теперь Нереиде сон, жгучий как это светило;
Снится, что сжала в объятьях красавца она молодого,
Стройного, полного силы, который – ты знаешь – гуляет
Летней порою нередко по тихому берегу моря.
Как он стыдлив и прекрасен, как взор его зорок и ясен! –
Жгуч ее сон, и сильнее волнуется грудь Нереиды,
С рокотом дальше прибой, плеснув, разбегается пеной.

==
Русская мысль. 1915. № 1. С. 000


<14>

1.

На свете дивные бывают превращенья,
Каких не знал творец Метаморфоз.
Вчера я тронут был до слез,
То были слезы умиленья.
Беру в свидетели богов –
Кто б думать мог? Мой недруг злобный,
Соперник мой звероподобный,
Вчера был, кажется, готов
В любви признаться мне Князьков.

И будь на нем манишка посвежей,
Да влаги менее в его рукопожатьи,
Клянусь, вчера я, не стыдясь людей,
Готов был пасть в его объятья,
Простить ему обиды прошлых лет,
Облобызать в пылу волненья
И оросить слезой прощенья
Его засаленный жилет.

2.

Отныне мы приятели с Князьковым.
Вражда, гнев, ревность – все молчит.
Лаская слух, в союзе новом
Лишь дружба громко говорит.
Где кровь текла, расцвесть готовы розы,
Где гроб стоял – заздравных кубков звон.
Поистине, такой метаморфозы
Не знал и ты, пленительный Назон.


==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 17. Под текстом приписка: «Покажи стихи мамаше. Пиши, последнее время ты был скуп на письма. Крепко целую тебя, твой М. Г.». Изъято (в т.ч. физически) из переписки с братом, что не дает возможности датировать текст хотя бы приблизительно. Князьков Сергей Александрович (1873 – 1920) – историк, критик, гимназический учитель, общественный деятель, «в котором парадоксально сочетались старообрядец и франкмасон» (Лосский Б. Н. Наша семья в пору лихолетья 1914 – 1922 // Минувшее. Исторический альманах. Т. 11. М. – СПб. 1991. С. 160); расстрелян большевиками.

<15>

НЕНАСТЬЕ

Когда же ночь? Мои глаза устали
Смотреть на мир, исполненный печали,
На серый мир без блеска и теней.
Едва дыша, в пыли влачится время,
Унылый день мне тягостен, как бремя,
И грусть, как труп, лежит в душе моей.

Свинцовых дум в душе теснится стая,
О чем грущу? Себя ль до боли жаль,
Иль это ты, всемирная печаль,
С младенчества душе моей родная,
Немая скорбь, ночей бессонных друг,
Мучительный и сладостный недуг?

Как в небесах, в душе столпились тучи,
И, кажется, один порыв могучий –
И море слез прольется из очей, -
Но сух мой взор, гнетет немое бремя,
Как сытый змей, в пыли влачится время
И грусть, как труп, лежит в душе моей.

                  18 августа 1900

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5


<16>

Я случаю покорствую безвольно,
Служу нужде – но кончен труд дневной –
И снова мне так тягостно и больно,
Раскаяньем отравлен мой покой;
И в тишине я внемлю голос тайный,
Он мне твердит настойчиво: «Не то!
Дань суете и тлен твой труд случайный,
И плод его для вечности ничто».
Я с трепетом свои считаю годы,
И жжет меня постыдный их итог.
Как в океан струящиеся воды,
Исчезло все, над чем я изнемог.
Безумно я трудился для мгновенья,
Вся жизнь моя – лишь смерти торжество,
И мысль, и плод – все смоет вал забвенья,
У смерти я не вырвал ничего.

                  1901

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5


<17>

С Вами, Мария Борисовна, эллинским ныне размером
Речь вести я хочу; внемлите мне благосклонно.
Правда, он чужд мне – гекзаметр торжественно-плавный и строгий,
Чужд, как могучий покой изваянного Фидием бога:
Век наш нервен и быстр, наш дух нетерпением болен –
Нервны и быстры размеры певцов моего поколенья.
Изредка лишь среди нас, мятущихся в беге бесцельном,
Чудом по воле богов рождаются души иные,
Ясные, светло-спокойные, плавные в самом волненьи,
Души, в которых звучит гармония древней Эллады.
Вам такая дана, и Вам подобает гекзаметр.

Ну-с, вступление есть. Теперь попробуем дальше.
(Только и труден же он – язык богов и героев!
Верите-ль? Час просидел над скудным этим вступленьем).
Что ж я сказать Вам хотел? Пегас в необычном аллюре,
Взявши с места в карьер, устал и еле плетется.
Я же – увы мне! – решил Вам в день десятого марта
Двадцать восемь стихов представить, Вам посвященных,
Двадцать восемь как раз, а их пока девятнадцать.
Да, так вот что – я вспомнил: сегодня – день знаменитый,
День, когда Вы родились. Конечно, Вас поздравляют,
Нежно целуя, отец, сестра и братья и тетки.
Я же при зрелище том молчу, стыдливо потупясь.
Нет, я не Вас, а себя хочу поздравить сегодня.
Рад я, что Вы родились, и рад представить Вам нынче
Двадцать восемь стихов, пространно-скучных, как годы.
Впрочем, рад и тому, что кончилось это посланье.
      Ваш до гроба и далее – Нет, Нисколько и Вот что.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 45. Обращено к будущей жене Гершензона Марии Борисовне Гольденвейзер (1873—1940); отправлено ей вместе с письмом 10 марта 1901 года (РГБ. Ф. 746. Карт. 21. Ед. хр. 13). История их отношений, начавшихся еще в первой половине 1890-х годов (см. замечание в письме 6 ноября 1894 к Б. М. Лазаревой: «А пока пойду с тоски к Гольденвейзерам послушать разговоров о музыке. К счастью, там, кроме этих разговоров, есть пара красивых глаз, один тонкий и изящный ум, отличная рояль и десять музыкальных пальцев. Ей-Богу – хоть бы влюбиться! Такая пустота!» (Избранное. Т. 4. С. 410)), подробно изложено их дочерью, к книге которой и отсылаем за подробностями: Гершензон-Чегодаева Н. М. Михаил Гершензон. Воспоминания дочери. М. 2000.

<18>

ПРИВЫЧКА

Меж человеком и землей
Есть цепь незримая от века:
В привычке сила человека,
Его довольство и покой;
И все, что создал труд упорный,
В чем благоденствия залог, -
Лишь навык мышц осилить мог,
Да разум, опыту покорный.

Но с каждым новым торжеством
Ума над косным веществом
На миг стихия оживает,
И, злобы мстительной полна,
Порабощенная, она
Привычкой дух порабощает.

                  1 ноября 1901

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5. Напечатано: Русская мысль. 1913. № 6. С. 147 – 148.


<19>

Ночь темна. Бушует ветер,
Море ропщет и кипит.
Я лежу и размышляю;
Мне не спится – зуб болит.

И водой и анадином
Я вотще его лечил.
Зуб единственный и милый,
Чем тебя я огорчил?

Скоро полночь. Гаснет свечка,
В сердце скука и хандра
Зуб сильней сверлит и ноет,
Не уснуть мне до утра!

Я лежу и размышляю
О превратности времен.
Чует сердце: завтра флюсом
Будет лик мой озарен.

                  Куоккала 1 авг. 1903

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments