lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

СТИХИ ФИЛОЛОГОВ. 2. МИХАИЛ ГЕРШЕНЗОН (начало)

      «Гершензон, оказывается, пишет стихи!»1 - изумленное восклицание Ремизова, вырвавшееся в сентябре 1905 года, имело свои основания: к этому времени некрупный корпус поэтического наследия М.О., практически скрытый от глаз современников, приготовлялся к тому, чтобы быть на десятилетия погребенным в недрах его обширного архива; с другой стороны, недавно поселившийся в самом центре символистской метрополии Ремизов внешность настоящего поэта представлял себе очень хорошо – и затруднялся соотнести ее с хабитусом аккуратного московского визитера. Собственно говоря, с того момента и по сегодняшний день печатных упоминаний о поэтических опытах Гершензона наберется едва ли с десяток – от единственной лапидарнейшей рецензии в южной газете («В остальном надо отметить трагедию Вяч. Иванова, стихи Блока и М. Гершензона, вдумчивого и тонкого писателя, которого раньше мы не знали за поэта; поэт, он, впрочем, небольшой» 2 ), через попутные оговорки мемуариста («Гершензон с юных лет неплохо писал стихи, но в этой области в печати не выступал, кроме нескольких стихотворений <…>»3 ), к современной биографии, художественно распростертой поверх архивного указателя и оттого порой несколько нарочитой: «это апрельская греза, возникающая при созерцании мерного дыхания волн, и обращающая художника к философским проблемам дыхания и покоя, сна и пробуждения» 4 . Впрочем, рецептивная судьба его стихов не лишена и некоторых вычур – так, одно из них, будучи анонимно напечатанным в безцензурном сборнике освободительной лирики5 , запомнилось старым большевикам – и порой цитировалось ими по памяти6 ; другое же, причем, кажется, ни разу не появлявшееся в печати, понадобилось смоленскому психиатру С. Подвальному (так!) для иллюстрации патологической житейской коллизии между истеричкой М. и шизотимиком Б.:
      «<…> ему хочется бежать от М., ему противны ее прикосновения, ее поцелуи, в них слишком много ненавистной ему «Живой жизни», он оскорбляет М., говорит ей много обидного и злого, но покинув ее он вновь тоскует, снова тянется к невозможному для него счастью и бежит к своей «любимой». Все это не уменьшает ее влечения к Б., ведь она в сущности этого только и ищет, быть близкой и одновременно далекой:
      «Ах мне для счастья – взаимного счастья не надо,
      Я и хочу и не взял бы взаимной любви»
                  (Гершензон)» 7 .

      В 1912 году, объясняя Сологубу разницу в своих ощущениях от его стихов и прозы, Гершензон использует необычную и выразительную аналогию: «Ваша проза очень тревожна для меня, а Ваши стихи – нет, и я про себя думаю так: египтяне различали в человеке три слоя души: ка, ба и ку; Ваша проза идет верно из ба, из средней души, которая еще все полна материальных чувственных элементов, а Ваши стихи текут из ку, из чистейшей сферы, где уж все земное, тревожное просветлено. Хотя это сравнение и смешно (вроде кранов с горячей, теплой и холодной водой), но оно верно передает мое впечатление» 8 . Это чувство, так сказать, гармонического расщепления души, чрезвычайно характерно для Гершензона, каким мы его знаем – и применительно к героям его исследований, и по отношению к собственной персоне9 .
      Внешний его портрет – выполненный то в сочувственных тонах, то с видимостью беспристрастия – ведом каждому, кто знаком с живой силой гуманитарной Москвы 1910-х годов: «маленький, горбоносый, картавящий» 10 , «маленький, коренастый, скромно одетый человек клокочущего темперамента» 11 , «с очень черной, густою курчавой бородкою; заросшие щеки; густые брови дико нахмурены, образуя на лбу строптивую складку» 12 , «маленький, извилистый, нервный, чем-то напоминавший черного жучка, волновался вместо здравствуйте говорил «дадуте»» 13 , «маленький, в очках, с очень узкими плечами, растрепанный, с черной бородой» 14 , «рука, в которой, облокотясь на ручку кресла, он держал папиросу, была, как у обезьяны, густо покрыта черной шерстью» 15 , «ласково шепелявящий» 16 , «старик» 17 , «молодой и кипучий» 18 , «милый жид» 19 , «не жид, а еврей, знаток эпохи 30-х годов, честный, часто интересный, благородный» 20 , «милый труженик пера» 21 и т.д.
      Его положение в символистской Москве до известной степени схоже с ролью хорошо воспитанного благожелательного взрослого среди взбалмошных, капризных, но добросердечных детей – одному он устраивает лекционное турне, другого ссужает деньгами, третьего – ласково выслушивает и с напутственной речью возвращает в большую жизнь22 . Будучи поневоле втянутым в полемику (или делаясь объектом оскорбительных инвектив), он говорит с зоилами, не оставляя сардонической всепонимающей усмешки: юный Бобров присылает ему книгу, обернутую в корректуру антисемитского памфлета, получая в ответ: «Вот какие бывают совпадения. Это верно завернули так в типографии» 23 ; возбужденный Розанов, пробуя пределы его толерантности, получает в ответ лишь: «Дикий вы человек» 24 - и т.д.
      Он – один из немногих филологов, полноценно вхожих в символистскую среду; к 1920-м годам, когда смена литературной эпохи предстает свершившимся фактом и требует своего интерпретатора, имя его делается нарицательным: «Теперь, когда все отгорело и покрылось пеплом, могу спокойно сказать: когда-нибудь новый либо будущий Гершензон будет терпеливо и жадно собирать эти листки, списки, сверять, восстанавливать, публиковать» 25 . Собственно, эта оглядка на будущего исследователя (и посмертную справедливость) привита им же: «Одна надежда — на потомство, авось оно воздаст нам славою то, что здесь не додано нам провизией» 26 . Гершензон – человек без возраста («лет, может быть, около пятидесяти, может быть, сорока, может быть, - тридцати пяти» 27 ), на правах историка свободно перемещающийся между эпохами – и неравнодушный к преданиям старины, транслируемым вживую (среди сберегаемых воспоминаний – рассказ родного деда о Пушкине, виденном им в Кишиневе28 ). Тактильное, нутряное чувство прошлого добавляло ему сходств с Агасфером (тень которого регулярно мелькает в просцениуме мемуарных свидетельств); по сю сторону метафизики оно питалось тщательной архивной и библиотечной работой29 , бытовые подробности которой порою вдруг выносят его едва ли не в наши дни:

      «Ах, эта проклятая Москва! Пока книгу достанешь — полдня потеряешь. Придешь в Унив. Библ., простоишь два часа и книги, конечно, не получишь. Пойдешь в Публ. Библ., закажешь книгу, через 3 часа придешь, а книга или еще не принесена, или принесен третий том вместо второго, или вместо 3-х книг принесены две — требований, мол, было много. Смешно сказать: Унив. Библ. уже 10лет не получает ни одной новой книги, кроме журналов; средств нет; это я говорю со слов библиотекаря. Из изданий этих 10 лет есть лишь то, что принесено в дар различными лицами. <…> А служители — господи боже — где только набрали такой штат ослов? Напиши имя автора через е вместо ае или через eau вместо eaux на конце, и книги, конечно, не окажется. Надо видеть, как они книгу ищут на полке: медленно, методически, глубокомысленно. Каждый раз, когда мне нужна книга, я с завистью вспоминаю о Королевской библиотеке в Берлине» 30 .

      Собственно, от такого рода раздражителей, приходящихся прямо по больному нерву, брала верх его тщательно скрываемая пылкость чувств: лишь ближайшим родственникам был ведом «трудный, тяжелый и нелюдимый» 31 характер М.О. Уже в поздние годы, уверившись в понятливости некоторых друзей, он допускал рассчитанные оговорки: «<Розанов> был, разумеется, очень удивлён моей нервностью и непоседливостью» 32 , оставляя последнюю откровенность лишь для дневника: «Сколько я себя помню, вся моя жизнь проходит в тревоге. Я всегда боялся будущего, и чем старше становлюсь, тем этот страх становится больше. Это мне несомненно врожденно; вот почему я с самого раннего детства суеверен. Тяжелая вещь, настоящее рабство» 33 . Эта благовоспитанная беспристрастность оказывается важной межжанровой дефиницией: упрекая Кузмина в забвении, он, резюмируя, подсказывает ему и объяснение, и оправдание:

      «Вы, видно, совсем забыли меня, а я Вас не забыл и до сих пор благодарен Вам за Ваши стихи и музыку, и за Ваше милое общество в эти летние дни и ночи. Даже обещанных Ваших книг Вы мне не прислали. Я Вам своих не присылал по привычке думать, что поэтам наша рассудительная проза неинтересна» 34 .

      За несомненным лукавством этой фразы стоит собственный (по всей вероятности, неизвестный корреспонденту) внутренний опыт. Из ранних писем Гершензона к матери и брату (являющихся главным источником наших знаний о его внутренней биографии) видно, сколь существенное место занимала поэзия в его жизни и литературных надеждах – от попутных упоминаний –

      «А я обо всем этом думаю <…>, пью по 10 стаканов чая в день, да пишу стихи» 35

      - до рассчитанных шагов по обеспечению стихотворческой будущности:

      «Дорогой брат! Спешу тебя обрадовать. Прежде всего прочитай приложенную здесь записку, а потом слушай. Ты понимаешь, что в записке этой дело идет о моих стихах. Здановича ты, вероятно, помнишь? Он уже второй год здесь на юрид., живет вместе с Буклукчи. Я у них бываю почти каждый день, также и они у меня. Узнав, что Зд. знаком с Гольцевым, его сестрой и племянницей, я переписал на 2 почт, листках 5 стих, и дал ему, чтобы он через племянницу довел их до сведения Гольцева. <…> Как отрадно было мне читать «они ему понравились», не могу выразить. Я теперь нахожусь в том «инкубационном» периоде, который изобразил Фет словами:
      Не знаю сам, что буду петь,       Но только песня зреет.
      Такой отзыв может меня только заставить работать и работать с надеждою» 36

      И еще:

      «Еще могу о себе сообщить, что на прошлой неделе впервые переписал в одну тетрадь все стишки, которые написал за последние два года.       Целых, более или менее отделанных, 13; отрывков и недоделанных довольно много. Переписал я все, что было на клочках бумаги. Эта переписка имеет, так сказать, символическое значение. Если я буду писать тебе о той смене сомнения и уверенности в себе, которая мутит меня часто, но никогда так, как за последние недели, то я повторю то, что тебе, без сомнения, случалось читать. Я пытаюсь решить этот вопрос объективно и честно; я, кажется, готов, решив его отрицательно, подавить в себе даже потребность выражать волнующие меня чувства. Но я могу решить его лишь наполовину; я, пишущий стихи, и я, судящий их, — все ведь один и тот же. И отсюда эта мука.       Но в последнее время я все-таки кое-что решил; я решил, что такими стихами все же не улицы мощены, и что не у всякого, слагающего стихи, бывают минуты такого вдохновения, как у меня, и вот, что дало мне силы решиться переписать свои стихотворения в одну тетрадь. Потому что так велико было во мне раньше сомнение, что даже на такое ничтожное дело не хватало у меня решения» 37 .

      При жизни Гершензона стихи его, если не считать анонимной женевской публикации, печатались трижды – в 1897 году в журнале «Научное слово» и – два раза – в 1910-е в «Русской мысли», с подзаголовком «Из стихотворений 1890-х годов» и, кажется, уже в качестве исторического памятника недавнего прошлого38 . В архивах же их сохранилось несколько десятков, хаотично распределенных между единицами хранения и не пользующихся вниманием ученых. Читая их в хронологической последовательности – от 1880-х к 1903-му году, после которого датированные тексты заканчиваются39 , - можно заметить, что собственная поэтическая эволюция Гершензона скрупулезно повторяет путь, параллельно пройденный модернистским мейнстримом – от надсоноподобных (с оправданным впрыском Фруга) текстов предпоследнего десятилетия XIX века через пышный солипсизм к формальным экспериментам рубежа столетий. И в момент, когда символистская поэзия манифестирует факт своего наследования пушкинской традиции, Гершензон замолкает – и насильственно прерывает свою поэтическую биографию. Кстати сказать, второй раз смена жанра и вызванное ей молчание настигнет его в начале 1920-х годов, когда, вырвавшись из России в немецкое захолустье, он проведет год в почти полном литературном безмолвии, подумывая чуть не о романе40 – и возьмет вновь перо в руки по возвращении в Россию и почти накануне смерти.
      В выжженной пустыне 20-х годов факт его бытия казался одним из последних залогов естественного хода времени – и оттого его скоротечная и безвременная гибель ощущалась эсхатологическим пророчеством41 . Присутствовавшие на похоронах сделались свидетелями сцены, метафорический потенциал которой, думается, он бы оценил:
      «При выносе гроба из Академии, случайно прямо на процессию шел отряд пионеров с барабанным боем. Люди из похоронного бюро делали им знаки идти правее, но те или не понимали, или не желая понять, шли с барабаном прямо на гроб. На них налетел Ив<ан> Ив<анович> Попов:       — Что вы, дураки, не знаете, что надо пропустить гроб?       Он крикнул еще что-то. Барабан замолк, пионеры стушевались» 42 .

==

1 Ремизов А. М. Собрание сочинений. Т. 7. Ахру. М. 2002. C. 45. В комментарии к этой фразе допущены две погрешности: не ИМЛИ, а РГБ и не Т. 60, а Т. 50 – в остальном все точно.
2 Турский И. Журналы. "Русская Мысль". // Южный край. 1915. № 12 561, 22 февраля. стр. 5
3 Гольденвейзер А. Б. Михаил Осипович Гершензон // Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути. М. 2000. С. 7
4 Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона (По материалам архива) // Записки отдела рукописей <РГБ>. Выпуск 50. М. 1995. С. 60. Архив М.О. был открыт для исследователей в начале 1990-х годов, что, в сочетании с публикационной лихоманкой этих лет, определило некоторую ажитацию в его разработке; плоды последней мы пожинаем доныне.
5 «Он скован был; металл его цепей...» // Перед рассветом. Сборник революционных песен и стихотворений. Женева. 1905. Впервые напечатано под псевдонимом «Мих. Г.»: Новое слово. 1897. № 5. С. 182. Атрибутировано по автобиографии Гершензона: Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. 1. А – Л. СПб. 2001. С. 296
6 «Казалось, что охранники предусмотрели все для спасения царизма. Но стоило одному Волынскому полку пальнуть разочек-другой вместо рабочих по полиции, чтобы вся эта охранная «средиземная эскадра» в панике рассеялась, спасая свои собственные животы и разбегаясь, как крысы, с терпящего аварию корабля.
      Невольно приходили на память устаревшие вдруг строки поэта об овеянном печалью безнадежности народе-узнике:
      Он скован был. Металл его цепей
            Давно истлел» и т.д. (Струмилин С. Г. Из пережитого. 1897 – 1917. М. 1957. С. 277). Отмечу, кстати, что один из автографов Гершензона, приводимых ниже, восходит к собранию этого самого Струмилина – вот как тесен мир!
7 Подвальный С. Н., асс. клин. нервн. бол. Смолен. унив. Одиночество и отчужденность (психологический очерк) // Современная психоневрология. 1927. Т. 4. № 4 (24) . С. 355
8 Письмо 13 октября 1912 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 177. Л. 1
9 Ср. в письме к Ходасевичу от 11 августа 1921 года: «Я и всегда двойной: внутри покой, снаружи нервность и скорая речь; и когда мрачно настроен — внутри покойно-углублен» (Публикация Н. Берберовой) // Новый журнал (Нью-Йорк). № 60. 1960. С. 223.
10 Аронсон Г. Я. Московские зимы // Новый журнал (Нью-Йорк). № 10. 1945. С. 266
11 Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб. 2000. С. 211
12 Белый А. Между двух революций. М. 1990. С. 250
13 Зайцев Б. Давнее // Новый журнал (Нью-Йорк). № 61. 1960. С. 19
14 Валентинов Н. Два года с символистами. М. 2000. С. 325. Кстати сказать, постулируемое этим автором мнение о чрезвычайном влиянии Гершензона на Белого разделялось совершенно неожиданным союзником: «что это с Борей? Гершензон, что ли, на него влияет?» (письмо З. Гиппиус к В. Брюсову от 23 июня / 6 июля 1909 года // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 220)
15 Валентинов Н. Два года с символистами. М. 2000. С. 325
16 Иванов Д. В. Из воспоминаний // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М. 1996. С. 36
17 Контекст заслуживает того, чтобы быть процитированным: «Зашли в ЛИТО - Литературный отдел. Комната, в которой много столов. В комнате читает старик на тему «Мечта и мысль Тургенева».       Его зовут Гершензон, он уже седой, понимает искусство, но все хочет пролезть в него, как сквозь дверь, и жить за ним, как жила Алиса в зазеркальи.       Все были в шапках.       Мы сели на столах сзади, потом начали задирать Гершензона, говорили о том, что нельзя перепрыгивать через лошадь, когда хочешь сесть в седло, что искусство в самом произведении, а не за произведением.       Гершензон спросил Маяковского: «А почему вы так говорите? Я вас не знаю».       Он ответил:       — В таком случае вы не знаете русской литературы: я Маяковский.       Поговорили, ушли. На улице Маяковский говорит:       — А зачем мы его обижали? <…>
      Я потом узнал, что Гершензон вернулся домой веселым и довольным: ему очень понравился Маяковский и весь разговор, который был про искусство» (Шкловский В. О Маяковском. М. 1940. С. 160 – 161; см. подтверждение в воспоминаниях дочери: Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути. М. 2000. С. 000)
18 Белый А. М. О. Гершензон // Россия. 1925. № 5. С. 252
19 Письмо В. Ходасевича жене; цит. по: Андреева И. Переписка В. Ф. Ходасевича и М. О. Гершензона // De visu. 1993. № 5. С. 41
20 Письмо А. Белого к Э. Метнеру; цит. по: Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого // НЛО. № 28. 1997. С. 105
21 Из верительной грамоты, данной одной из хранительниц семейных бумаг Огаревых для предъявления другой; ее приводит сам Гершензон в письме к родным 25 февраля 1900 года (Гершензон М. Избранное. Т. 4. М. – Иерусалим. 2000. С. 454)
22 Из хора облагодетельствованных усилим один голос: «Вы убиваете меня своею добротой, глубокоуважаемый и милый сердцу Михаил Осипович» (письмо Ю. Верховского 21 июня 1914 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 30. Ед. хр. 15. Л. 3)
23 Цит. по: Богомолов Н. А. Ходасевич, Бобров, Гершензон. – В его кн.: Сопряжение далековатых. М. 2011. С. 167
24 Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона. 1909 – 1918. Вступительная статья, публикация и комментарии В. Проскуриной // Новый мир. 1991. № 3. С. 229
25 Письмо В. А. Меркурьевой к Гершензону 29 сентября / 12 октября 1923 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 37. Ед. хр. 32. Л. 5 – 5 об. Ср.: «Ларису Рейснер, конечно, не оценили по-настоящему до сих пор и, может быть, никогда не оценят - нет фактического материала для оценки. Вот для кого нужен Гершензон»; (Горнунг Б. Поход времени. М. 2001. С. 334).
26 Письмо к В. Ходасевичу от 28 мая 1921 года. Публикация Н. Берберовой // Новый журнал (Нью-Йорк). № 60. 1960. С. 222
27 Белый А. Между двух революций. М. 1990. С. 250
28 Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути. М. 2000. С. 000; ср. также ненапечатнную запись о встрече со служанкой Пушкина: РГБ. Ф. 746. Карт. 5. Ед. хр. 37
29 Ср. чрезвычайно точное замечание Белого: «Его путешествия в недра архивов сперва диктовались ему верным знаньем: где, что, для чего, как искать; был он гением розыска, как собиратель грибов; руководствуясь нюхом, такой собиратель не станет без толку обшаривать травы: пройдет безошибочно к месту грибному; его обобравши, отправится далее; знает наверное он, где искать; и потому-то кошелка его – всегда полная; - так и покойный; он знал, где грибные места в ему нужных архивах; имея в руках ключ от данного времени, отпирал времена; комментировал библию с тем же уверенным видом, с каким говорил о Москве Грибоедова <...>» (Белый А. М. О. Гершензон // Россия. 1925. № 5. С. 251).
30 Гершензон М. Избранное. Т. 4. М. – Иерусалим. 2000. С. 394; ср. приглушенные грузом прожитых лет сетования об архивных нравах: «Мне нужно было сегодня в два новых архива. В А. Департ. Полиции формалистика: я отдал бумаги от Академии о том, что я командируюсь для занятий, а они, вместо того, чтобы сразу допустить меня (у меня там работы всего часа на два), только еще сообщат в Академию, когда я смогу «приступить к занятиям»; обещали впрочем сделать это дня через три. Оттуда поехал я в Архив Мин. Вн. д. Там оказались вполне культурные люди; на основании зимнего разрешения выдали мне тут же два новых дела, я просидел 2 часа, выписал, что нужно, и отметил, какие бумаги нужно списать целиком, и тут же нашелся один из чиновников, согласившийся списать их за плату, так что это дело устроено» (письмо жене 7 февраля 1912 года // // РГБ. Ф. 746. Карт. 21. Ед. хр. 21. Л. 13).
31 Гольденвейзер А. Б. Михаил Осипович Гершензон // Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути. М. 2000. С. 9
32 Письмо П. Е. Щеголеву 29 июля 1909 года. - Из эпистолярного наследия М. О. Гершензона. Переписка с П. Е. Щеголевым. Предисловие, публикация и комментарии Е. Ю. Литвин // (отсюда)
33 «…Цельный и настоящий…». Из переписки и дневников М. О. Гершензона. Вступительная заметка, публикация и комментарии Е. Литвин // Вопросы литературы. 2009. Май – июнь. С. 402
34 Письмо 23 марта 1914 года // РГАЛИ. Ф. 2571. Оп. 1. Ед. хр. 86. Л. 1; послание написано в память летнего их соседства на «башне» Вяч. Иванова 1912 года, часть свидетельств о котором, не смущаясь объемом, я здесь приведу (ибо до сих пор, кажется, представление о нем складывалось лишь по фрагменту копии): «<Е. А.> Ляцкий в среду усиленно звал меня к себе в Сестрорецк, я отнекивался, но не мог отказаться от другого: его городская квартира – на островах, так приехать к нему и он покажет мне острова, которые я никогда не видел. Tête a tête с ним не улыбался мне, и когда в среду вечером здесь был Верховский, я предложил ему соединиться с нами, а он обещал еще привезти Блока. Итак, вчера написав к тебе и выпив чаю, поехал я к Ляцкому. Он рассыпàлся, жена звала чай кушать и пр. От него я по телефону говорил с Верховским; оказалось, что утром приехал Ремизов и дал ему знать, что вечером будет у него, так он не может, но просит меня после Ляцкого приехать к нему; будет и Блок. У Ляцкого я просил его показать мне острова и мы пошли; шли-шли, у меня очень болели ноги, да он был мне неприятен, так что удовольствия никакого, даже напротив. Обошли все острова, наконец взяли извозчика, и в 12-м уже часу приехали опять к нему, потому что его жена взяла слово, что мы вернемся чай пить. Я был без воли от усталости; выпил чашку чаю, заставил его взять для Соврем. те 2 стихотворения Верховского, что остались у меня для тебя, он проводил меня до трамвая, - и почти в 1 ч. я попал к Верховскому, где застал Ремизова и Блока. Ремизовы ездили к дочке, а на днях едут в гости к Иванову-Разумнику, который, оказывается, живет вблизи нас - в Beso. Блок совсем не такой, каким кажется по стихам: не хрупкий, не изящный. Он хорошего роста, очень коренаст и широкоплеч, и слегка сутуловат; лицо сухое, длинное, очень серьезное и привлекательное строгой честностью. Посидели мы еще с час, было уже 2 часа; в третьем ушли, и мы с А. М. поехали на Таврическую.
      Сегодня я встал в 9, читал корректуру, в 10 вышли М. М. <Замятнина> и Кузмин, пили кофе, потом Кузмин предложил мне прочитать его последние стихи, и сказал их штук 6, есть хорошие, так я с ним засиделся; теперь еще почитал корректуру и вот пишу тебе. Гремит гром, дождик идет, станет посвежее.
      Живу я здесь, как видишь, довольно беспутно, отчасти поневоле.
      А после этой строчки было еще беспутнее. М. М. позвала закусить и выпить чаю; это продолжалось ¼ часа, а за чаем говорю Кузмину: Вы бы мне как-нибудь спели из Вашей музыки. Он и говорит – хорошо, сейчас? И пошли мы в гостиную, и он пел, играя на рояли, более двух часов (теперь 4), и я наслаждался как это редко бывает. Он пел свои Духовные стихи, и цикл «Мудрая встреча», и свои Александрийские песни, и еще многое другое, - и так много тут было хорошего, нежного, молитвенного, что я совсем растрогался. Полутемная комната, я один в углу, он далеко за роялем у окна, и молится, и плачет, и поет, на дворе сумеречно от дождя» (письмо жене 29 июня 1912 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 21. Ед. хр. 21. Л. 6 – 7 об.; ср. лаконичнейший отзыв певца: «Играл Гершензону разные вещи; ему понравилось, кажется» (Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. <2005>. С. 361); «Как есть весь день просидел дома над Чаадаевым, только уже в 12 ч. ночи вышел посидеть с М. М. <Замятниной> и Кузминым, и он с час читал свои новые стихи, посредственные» (письмо жене 2 июля 1912 года // // РГБ. Ф. 746. Карт. 21. Ед. хр. 21. Л. 13); «Вчера, написав тебе, я <...> выпил с Кузминым чаю, - а мы с ним подружились, - и я увлек его к Ремизовым. Но у них оказался лазарет: у А. М. живот болит, С. П. <Ремизова-Довгелло> сидит запершись, у нее «настроение» - не хочет никого видеть. Мы скоро ушли, я пошел к себе и занимался до 10 ½ . Тогда подали самовар, пришел Верховский, вышел и я к чаю, а после чая заставил Кузмина опять спеть все то, что он тогда мне пел, и еще кое-что новое, и Верховский пел, - у него красивый, сильный и нежный голос. Пели они до 3, спать я лег в 3 ½» (письмо жене от 3 июля 1912 года // Там же. Л. 16) и многое, много другое.
35 Гершензон М. Избранное. Т. 4. М. – Иерусалим. 2000. С. 364
36 Там же. С. 366. Письмо Гольцева неразыскано.
37 Там же. С. 376 - 377
38 Мих. Г. Из Патена // Новое слово. 1897. № 8. С. 181 – 182; Стихотворения // Русская мысль. 1913. № 6. С. 147 – 148; Стихи 90-х годов // Русская мысль. 1915. № 1
39 Из более поздних времен есть смутные упоминания, наподобие: «Взял у Ремизова на прочтение полученный им от Вас листок с гекзаметром: вещь потрясающая простотой, верой и силой» (письмо Иванова-Разумника к Гершензону 19 марта 1911 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2. Л. 16), но о чьих стихах идет здесь речь, установить мы не в силах.
40 «Хорошо бы под старость написать длинный роман, светлый, и неспешный, добрый и мудрый, страниц в пятьсот, главное весь светлый, всем понятный, как на склоне летнего дня» (Дневниковая запись // РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 25; обратим внимание на исключительную жанровую универсальность М.О. даже по воплощенным замыслам – стихи, афоризмы, критика, философские сочинения – не говоря уже о снискавших славу историко-литературных трудах. Вяч. Иванов, вероятно, вне скидки на многолетнее дружество, писал в 1910-е годы: «Самое имя М. О. Гершензона [избавляет от необходимости] делает излишним субъективное оправдание взгляда на предложенную им к изданию книгу, как на новый ценный подарок нашей словесности» (внутренняя рецензия // РГБ. Ф. 109. Карт. 5. Ед. хр. 4). Оборотной стороной этого протеизма была трудноуловимость собственной личности сочинителя: «В книгах Гершензона о других – самое примечательное – это сам автор. О чем бы он не писал, в чьи бы души не заглядывал, он всегда говорит о себе, говорит взволнованно и интимно, как о самом себе. В нем огромная ученость, «бремя знаний», соединяется с непосредственностью восприятия, влюбленностью в жизнь. Потому так трудно его назвать: кто он – историк литературы, философ, художественный критик» (Мочульский К. Заметки о Гершензоне (по поводу его новых книг) // Еврейский книгоноша. 2003. № 2. С. 35 (републикация Р. Тименчика). Стоит оговорить, что цитируемая выше дневниковая запись не датирована, так что хронологическая часть концепции может оказаться ложной.
41 См. прежде всего некрологи, написанные А. Белым и В. Лидиным: Россия. 1925. № 5. С. 243 – 262. Даже несклонный к сантиментам Садовской не мог не отметить в письме С. Штрайху: «После смерти М. О. Гершензона Вы теперь единственный у нас знаток историко-литературной старины» (письмо 24 сентября 1928 года // РГБ. Ф. 427. Карт. 3. Ед. хр. 19. Л. 1).
42 Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном. Публикация и комментарий Е. А. Муравьевой // НЛО. № 33. 1998. С. 234.

==

      Ниже я печатаю девятнадцать стихотворений Гершензона с минимальным комментарием. Проиллюстрировать этот очерк мне особенно нечем; впрочем, никогда специально не собирая его книг, я старался не пропускать автографы (последний из которых достался мне благодаря высокочтимому aonidy) – и, пользуясь случаем, воспроизведу некоторые из них.

1.

2.

3.

4.

1. «Доброму доктору Василию Яковлевичу Гольду с дружеским приветом от автора» . 2. «Дорогому Василию Яковлевичу Гольду от искренно благодарного автора 2/Х 1922» . Гольд Василий Яковлевич (1865 – 1931) – врач-педиатр, деливший с Вяч. Ивановым его последнюю московскую квартиру - Большой Афанасьевский переулок, д. 4, кв. 3 (см. подробный комментарий к адресованным ему инскриптам Иванова со ссылками на семейный архив Гольдов: Из дарственных надписей В. Иванова. Публикация И. В. Корецкой // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М. 1996. С. 148 – 150; адрес, впрочем, там указан неверный); при его участии Гершензон и Иванов были устроены в здравницу, где состоялась «Переписка из двух углов». Гольд был семейным врачом Гершензонов; см. в воспоминаниях дочери: «Лечил нас всегда доктор Василий Яковлевич Гольд. Я помню каждую морщинку на его веселом, розовом лице, запах его духов, смешанный с запахом, который он приносил с собой с улицы. Это был тогда уже пожилой человек с бобриком седых волос и веселыми черными глазами. Он был подтянутый, элегантный и добрый, весь упругий, как на пружинках. Своим приходом он вносил веселье; прописывал вкусную микстуру-эпекакуану, пахнувшую анисом, и желтую мазь против насморка, с которой нам по вечерам вставляли в носы тампончики из ваты, именовавшиеся нами «бебешки».       Я помню Гольда в течение всех лет своего детства: в благополучные годы и в Гражданскую войну похудевшим и утратившим элегантность. Он был очень живым и общительным человеком и после осмотра своих маленьких пациентов неизменно затевал с папой разговоры на какие-нибудь умные темы, иногда подолгу оставаясь в столовой. А зимой 1919 года он как-то рассказал, что ночью мыши выели дырку на месте жирного пятна на его пиджаке, висевшем на спинке стула. Гольд жил долго, еще 30-е годы он лечил маленькую дочку Павлы Лялю» (Гершензон-Чегодаева Н. М. Михаил Гершензон. Воспоминания дочери. М. 2000. С. 59). 3. «Многоуважаемой Софье Петровне Петрашкевич, в знак искренней благодарности М. Гершензон» . Петрашкевич Софья Петровна (ум. ок. 1943) - библиограф, автор изящной работы «Библиография воспоминаний о Тургеневе» (Пг. 1915), первая жена академика-большевика Струмилина, которому в свое время запомнились строки стихотворения Гершензона (см. выше). 4. «Архивариусу I степени Вере Степановне Нечаевой, весьма сварливой помощнице, но очень хорошей девице дружески М. Гершензон» . Нечаева Вера Сергеевна (1895 – 1979) – крупный литературовед, специалист по Белинскому и Достоевскому. Из ее интересных воспоминаний напечатно лишь несколько глав (Нечаева В. Мой труд много летний… // Альманах библиофила. Выпуск XI. М. 1981. С. 277 – 305), меж тем круг ее общения в юности не оставляет сомнений в качестве и остальных частей манускрипта; ср.: “Она проживает ныне в квартире Гершензон. Над ее столом висит гравированный портрет Пушкина, принадлежащий тебе. Она переезжает в другую квартиру и просит тебя разрешить ей повесить этот портрет опять над ее столом в новой комнате—до твоего, разумеется, возвращения в Россию. Разрешишь ли ты ей быть хранительницей этого портрета? М.Б.Гершензон—по словам В.С.Нечаевой—ничего не имеет против этого, если ты дашь свое разрешение” – это, между прочим, Г. И. Чулков пишет Вяч. Иванову в Италию в 1928 году (цит. по: Обатнин Г. В. Материалы к описанию библиотеки Вяч. Иванова // файл, в незапамятные времена присланный автором).


==

<1>

Венец бессмертия из вычислений сложных,
Рядов, характеристик и мантисс,
Из формул строгих, длинных, невозможных,
Венец их ординат и их абсцисс.

И будешь, может быть, ты гордостью науки,
Родных степей Невтон или Лаплас,
И, благодарностью пылая, будут внуки –
Ученые – читать тебя не раз.

И будут школьники с проклятьями и стоном,
Устав склонять, спрягать и распрягать,
Зубрить учебники твои, в умишке сонном
Ряды и формулы пытаясь удержать.

Воздвигнут памятник тебе из меди прочной,
Главою царственной превыше снежных гор,
И будет интеграл, неумолимо-точный
На нем изображен, потомков тешить взор.

И грозный знанием, в обители Аида,
Горбатый нос очками оседлав,
Ты будешь поучать Платона и Эвклида
Наморщив лоб и грозно перст подъяв.

                  Август 1888 Кишинев

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 1

<2>

Когда, работами дневными утомлен,
Склонюсь на ложе я, зовя отрадный сон,
И силюсь отогнать тревоги и заботы, -
Под легкой дымкою томительной дремоты
Еще волнуется настойчиво мой ум,
Еще проносятся станицы <так> пестрых дум,
Еще сменяются сомненья и надежды.
Но сон уж тяготит слабеющие вежды,
И дум борение стихает, не томит.
И вот усталый мозг уж боле не родит
Ни сладостной мечты, ни мысли беспокойной.
В заката тихий час, жилец пустыни знойной,
Так видит иногда на небе бедуин
Безмолвную борьбу сошедшихся дружин.
В недвижном воздухе не слышен шум сраженья –
Лишь стройные он зрит полков передвиженья,
И, ужасом паническим объят,
Не в силах отвести от зрелища свой взгляд.
Но облако плывет, меняя очертанья,
И тают в вышине минутные созданья.

                  Февр. 90 г.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 6

<3>

Да, жалок тот, кто ночью средь пустыни
Привык свой путь по звездам находить.
Скатилась вдруг светлейшая звезда,
И как слепец, покинутый вожатым,
Вотще средь ночи он зовет и плачет.

                  1891 г.

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 5

<4>

Николаю Барбароссе
Михалина бьет челом,
Чтоб привез он завтра в полдень
Лексикона третий том.
Знает он, что сей особе
Нужны буквы T и Z,
Так зачем он дал ей нынче
Том, где их и следу нет?
А застанет Барбаросса
Михалину налегке
В час урочный непременно
На Смоленском д. Мишке

==
По автографу: РГБ. Ф. 746. Карт. 1. Ед. хр. 13. Николаю Барбароссе. – По всей вероятности, обращено к Николаю Борисовичу Гольденвейзеру (1871 – 1924) – юристу и переводчику, входившему в семью, дружественную (а вскоре – и родственную) Гершензону. Михалина – сам автор. Лексикона третий том. – Вероятно, стихотворение относится к следующему эпизоду юности М.О.: «На прошлой неделе получил новую работу: участие в Энциклопедическом словаре Гарбеля и К°. <…> Плата хорошая — по 3 коп. со строки (страница в два столбца, но шрифт мелкий), а работа совсем легкая: в основу кладется Мейер (Conversat.-Lex.), который переводится и сокращается. Так поступаю и я, за исключением немногих слов, о которых пишу самостоятельно. О каждом слове приходится писать строк 10—20, что занимает (с перепискою набело) не более десяти минут. Я написал уже рублей на пять; но расплата производится по отпечатании, впрочем выдают и авансы, в чем я пока не нуждаюсь. Теперь печатается буква М; я написал слова: министериалы, Moniteur, Низар, Ниссен, Ниппердеи, Нейман, Нибур, Норденшильд, Осокин и др., взял слова: 1) новогреч. язык и 2) литература, новолатинские поэты, о которых надо будет написать строк по 50 или больше. Главное затруднение состоит в добывании Мейера; пока я беру его в редакции выпусками. Если у кого-нибудь из твоих знакомых имеется этот словарь, и ты мог бы выслать мне дней на 10 букву О, то очень облегчил бы мою работу» (Письмо к брату 19 февраля 1893 года // Избранное. Т. 4. С. 402). На Смоленском д. Мишке – Принадлежавший Василию Михайловичу Мишке д. 24 по Смоленскому бульвару

О к о н ч а н и е з д е с ь
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments