lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

СТИХИ ФИЛОЛОГОВ. I. Дмитрий Пинес: (окончание - биография, стихи)

Н а ч а л о       з д е с ь.

      «Личное мое отношение к правительственной политике террора и монополии мысли - резко отрицательное. Сложнейшие политико-экономические реформы, проводимые путем массового насилия и массового физического истребления, представляются мне губительными, подрывая доверие к идее социализма, вырабатывая психологию рабства, лицемерия и злобы, развращая и угнетаемых и угнетателей и создавая фикцию классовой и гражданской войны. На огромном пространстве СССР, на местах, это происходит в особо безответственных и уродливых формах, — но ответственность за это ложится на декретирующий центр» 24 .

      Несмотря на эти громкие заявления, приговор оказался неожиданно мягким – пять лет ссылки, отбывать которую он был отправлен в Архангельск. По письмам середины 30-х годов, которых сохранилось сравнительно много, нет ощущения, что ссыльный быт хоть сколько-то поколебал рабочий ритм Пинеса; кажется, даже наоборот: «С рудиментарным «условным рефлексом» все время делал записи для нового издания (!) «Слов. указателя» Мезьер, твердо зная, что ему не быть, - так велика сила навыка и потребность в работе» 25 . Из Архангельска он посылает инструкции В. Орлову, сменившему его в роли редактора собрания сочинений Блока26 , ведет переписку о словаре Мезьер, отзывается на библиографические новинки и только иногда, в письме к ближайшим друзьям, сетует на легкие неудобства в работе: «Библиотека открывается лишь с двух часов; в ней газеты, журналы, книги. Хороший читальн. зал, но старый книжный фонд (б-ка существует свыше ста двадцати пяти лет), за незначительными исключениями изъят, а в новом тоже немало лакун» 27 . Здесь же он доделывает главнейшую свою работу – библиографию произведений Андрея Белого28 . Первоначально она предназначалась для собрания стихотворений Белого, намеченного на 1934 год; потом, после его запрещения цензурой, ее планировалось напечатать в символистском томе «Литературного наследства». В результате она вошла на правах раздела в большой обзор «Литературное наследство Андрея Белого», помещенный в чудом вышедшем томе ЛН, но на то, чтобы упомянуть имя ссыльного библиографа везения уже не хватило, так что обзор был подписан двумя именами: К. Н. Бугаевой и А. Петровского.
      Как и в Петрограде, в Архангельске вокруг Пинеса складывается круг собеседников; один из них позже вспоминал:

      «Я был бегло знаком с адмссыльным Лихачевым, который всю жизнь занимался Чаадаевым и утверждал, что «все — в нем и все — от него». Узнав, что я люблю символистов, он сказал:
      - Я вас непременно сведу с Дмитрием Михайловичем Пинесом — это большой знаток эпохи символизма. Мы с ним живем в одном доме.
      Немного спустя я встретил на почте Лихачева и высокого человека в пенсне. Это и был Дмитрий Михайлович Пинес. Он тут же пригласил меня к себе.
Дмитрий Михайлович жил на улице Карла Маркса, в мезонине, — к нему нужно было взбираться по узкой лестнице. Дмитрий Михайлович шутил, что это «башня Дмитрия Пинеса», подобно тому как в Петербурге была «башня Вячеслава Иванова». Я сделался постоянным ее посетителем.
      Дмитрий Михайлович, ученый, библиограф, специалист по русской литературе XX века, которого можно было разбудить глухою ночью, и он ответил бы наизусть, сколько у Ильи Эренбурга сборников стихов и как они называются, до ареста служил в Ленинградской Публичной библиотеке. Левый эсер, он в 32-м году был арестован по одному делу с Ивановым-Разумником. Иванов-Разумник поплатился тогда за свою дружбу с эсерами ссылкой в Саратов, а Дмитрий Михайлович получил пять лет ярославского «централа». После убийства Кирова в армию заключенных влились столь многочисленные пополнения, что для них пришлось освобождать место. Больного Дмитрия Михайловича отправили отбывать оставшийся срок в Архангельск.
<…>
      Он сложился как личность в эпоху расцвета символизма и до конца остался верен его идеям и его эстетическим принципам. На все, что развивалось вне символизма, на все, что пришло ему на смену, Дмитрий Михайлович смотрел, как смотрят с горы на расстилающуюся внизу долину. Вон там — синяя полоска леса; там, среди игрушечных избушек, белеет церквушка, — все это красиво, но уж очень все это крохотное! Он сочувственно повторял слова Зинаиды Гиппиус: «Какой большой талант у Алексея Толстого!.. Но какой же он маленький писатель!» Исключение Дмитрий Михайлович делал только для Ахматовой, Клюева, Маяковского и Пастернака. Он признавался, что иные и не уступают по силе дарования символистам, как, например, Бунин-прозаик, однако реалисты XX века, даже самые из них яркие, — Бунин, Горький, Куприн, — бесконечно бледнее символистов, ибо мир их идей узок и низок. Что же до символистов, то Дмитрий Михайлович был равнодушен к Вячеславу Иванову, — он считал его «головным», — и не высоко оценивал стихи Волошина — по его мнению, «поэтическая кишка» была у него тонковата» 29 .

      Срок ссылки Пинеса завершался в январе 1937 года; в день его окончания он был вновь схвачен Архангельским НКВД; спустя несколько месяцев в Ленинграде была арестована его жена30 . На этот раз у него пытались получить показания, на основании которых можно бы было вовлечь в круг вымышленного заговора максимальное количество людей, начиная с его жены:

      « - С кем из эсеров Ленинграда вы связывались через Р. Я. Мительман?
      - Ни с кем.       - А с Ивановым-Разумником?
      - Политические связи через Р. Я. Мительман я не устанавливал.
      - Следствием установлено, что Мительман в Ленинград выезжала и для установления связи с Ивановым-Разумником <.. .> Какую политическую информацию вы получили от Иванова-Разумника через Мительман?
      - Никакой <.. .> кроме сведений о личном быте».

      23 октября им обоим было предъявлено обвинение; «тройка» вынесла приговор – смертная казнь. Спустя четыре дня Дмитрия Михайловича и Розу Яковлевну расстреляли.

* * *


      Еще учась в институте, Д. М. напечатал несколько стихов и переводов в газете «Жизнь студентов-психо-неврологов»; больше при жизни его поэтические опыты не публиковались. Несколько десятков стихотворений сохранились в составе его архива в РГАЛИ, где они перемешаны со скопированными им текстами Сологуба и, возможно, еще каких-то неопознаваемых мною на слух авторов. Здесь я печатаю одно из студенческих стихотворений (Жизнь студентов-психо-неврологов. 1914. 8 марта. С. 1; подп.: М. М-т-н) и четыре 1920-30-х годов – по автографам: РГАЛИ. Ф. 391. Оп. 1. Ед. хр. 83.

<1>

                              Вдали от солнца и природы,
                              Вдали от света и искусства
                              Мелькнут твои младые годы…

                                    Ф. Тютчев


Но все же жизнь всегда прекрасна,
И от тебя зависит счастье
И жизнь твоя в твоих руках; -
Так не кляни ее всечасно,
Не отравляйся безучастьем
И не гаси огней в очах.
Смирился кто – тот мертв конечно,
И для того лишь нет рассвета,
Кто под землею погребен.
Но ты живи и помни вечно:
Кто раз родился, тот для света,
Как свет для глаза - сотворен.

<2>

ВЯЧ. ИВАНОВУ

                              «В начале было слово
                              и слово было у Бога
                              и слово было Бог.
                              В нем была жизнь и жизнь была свет человеков»


А если я не могу веселей?
Если сердце ниткою тянется?
Если я не прошу – пожалей,
странницу!
Видела много... Города, села
Тянулись, кружились, пели
И я нигде не была веселой...
Разве только под хмелем?
Ах, Россия во хмелю
разбуянится.
На дороге я спою
песню странницы...
«Люди добрые, перехожие
Вы послушайте песню странницы»
Торопливые прохожие
остановятся, затуманятся.
Вечно чую я неизбывное
горе горькое, горе русское.
Не появится слово дивное,
заглушается слово трусами,
забывается, развевается.
Быть беде! – слышите?
Быть беде! – чуете?
Прорицаю я и провижу я
Вся вселенная –
это мать моя.
Надвигается грозовое,
неизбежное,
бедовое...
Быть беде!
Быть беде!
Остановятся перехожие,
Затуманятся лики ясные.
На себя стоят непохожие,
Одинаковые и разные....

Засмеюсь в лицо – вот когда смеюсь –
И пойду опять – перепутьями...

1923-4

<3>

ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

А. БЕЛОМУ

                              Бугаев ходил гоголем
                              Станюкович. «Откровенные»
                              Бодаем жалостным бугаем
                              А. Белый. «Первое свидание»



Нет, слово изреченное не лживо:
Зачатое в безумьи вдохновенном,
Вмещает вечность в семени мгновенном,
И им одним все древо жизни – Живо.

Вот новое свидетельство на диво:
Оправдано в явленьи современном,
Что задолго в писаньи откровенном
Предвещано загадочно-правдиво.

От дьявола вещание, от бога ль,
Но явственно: где одинокий Гоголь
Спасался некогда от черных граев, -

Там и теперь храбрейший оробелым
Повторна сказка о бычке, о белом –
Бежит из стада дикого бугаев.

Лнгр 1925 г.

<4>



Я к Вам и с шуткою и с лаской
Спущусь на кухонный рубеж.
Принес охотничьей колбаски
Твоим добром – челом тебе ж!

Вы тотчас отомстили жестом
Гостеприимнейшей красы,
Снабдив на той колбаски место
Куском превкусной колбасы...

Вот он союз междупланетный
(Из кухни в вышку тороплюсь!):
То вкус колбасный, то конфетный,
То яблочный антонов вкус.

Дары Москвы и Ленинграда,
Их шлет родимая рука,
Мы улыбаемся и рады,
И все ж грустим издалека.

Но, жесткость дней кой как смягчая,
И жалобы отринув прочь,
Встречаемся за чашкой чая
Днем, утром, даже в полуночь.

Беседуем, душой оттаяв,
И с нами, утешая нас,
И Федоров, и Чаадаев,
И Блок, и Белый в этот час...

4 ноября 1935


<5>


                              «Ну а переходя от поэзии к прозе
                              должна сказать – не менее ахать
                              заставил рыбиной замечательной»


I.

Итак. Поэзия лишь книги:
Есенин, Блок и Пастернак?
Не мир? не вещи? И не миги?
И не в душе подросший знак?

Итак, поэзия лишь ямбы?
Пеон четвертый и второй?
Пожалуй сам Омар-Хайам бы
Смеялся ереси такой!

И что, жена, сказала ты бы:
Поэзия иль проза проз
Меня приводит к теме: «Рыбы»
Совсем не в шутку, а всерьез?

II.

Крестом и рыбой путь отмечен
Для тех, кто должен быть гоним.
Знак рыб, как крест, судьбой начерчен
И от меня неотвратим.

Так и живу под этим знаком
Не манит легкий Водолей.
Плывут двухгранным Зодиаком
Две рыбы – сторожа морей.

И сам ищу не там, где лучше,
А тише, глуше, глубже в глубь.
Порой, разлукою измучен,
Тянусь через сквозную мглу

И вот уж не речистой книгой
Развертываюсь пред тобой:
Плескаюсь серебристой рыбой
Неутоленной и немой.

29-30 ноября 1935

==

24Цит. по: Белоус В. Г. «Ближайший и многолетний сотрудник мой по историко-литературным работам». С. 220
25Письмо Пинеса к жене // К истории «Путеводителя по библиографии, биобиблиографии, историографии, хронологии и энциклопедии литературы» А. Г. Фомина (Публикация М. Д. Эльзона) // Историко-библиографические исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 9. СПб. 2002. С. 211
26См.: РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 224; обширно процитировано в: Лавров А. В. Александр Блок, дополненный Владимиром Русловым // НЛО. № 27 (1997). С. 264.
27Письмо к Римскому-Корсакову от 19 апреля 1935 года // De profundis (Письма Д. М. Пинеса к А. Н. Римскому-Корсакову). С. 137 - 138
28Ср. в письме к Римскому-Корсакову: «Январь-апрель прошли в большой и напряженной работе над обзором литерат. наследства Андрея Белого. По существу библиографического характера, работа эта все-таки во многом вышла за пределы библиографии и, при отсутствии других на эту тему, могла представлять интерес – как-никак материалы к ней я собирал лет двенадцать, и собственные неопубликованные записи Бориса Николаича так насыщены содержанием и, даже в малом, так «творчески», что уже благодаря обилию цитат «обзор» раскрывал кое-что из его писательской сердцевины. Но ничего о судьбе работы в последнее время не знаю, а то, что знаю, приводит к неутешительным выводам» (De profundis (Письма Д. М. Пинеса к А. Н. Римскому-Корсакову). С. 148 – 149).
29 отсюда; сведения о работе Д. М. в Публичной библиотеке, кажется, не точны, равно как и упоминание о его тюремном заключении в Ярославле. Об архангельском периоде жизни Пинеса см. в частности: Дойков Ю. Архангельские тени. Архангельск. 2008. С. 398, 438 – 440.
30О хронологии и датировке арестов существуют взаимоисключающие сведения: Иванов-Разумник считал, что Д. М. был арестован в конце января, а Р. Я. – в апреле (см..); архангельский историк Ю. В. Дойков, работавший с материалами местного ФСБ, пишет, что Пинес и его жена были одновременно арестованы в феврале (см.: Дойков Ю. В. К переписке Д. М. Пинеса и А. Н. Римского-Корсакова (По следам публикации) // Историко-библиографические исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 6. СПб. 1996. С. 220); апрелем датирует арест Р. Мительман и ее племянница (см.: Белоус В. Г. «Ближайший и многолетний сотрудник мой по историко-литературным работам». С. 223).
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments