lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

СТИХИ ФИЛОЛОГОВ. I. Дмитрий Пинес: (начало - биография)

      Интуитивно кажется, что стихотворения, сочиненные филологами, должны иметь некоторый определяющий признак – впрочем, истоки этих ожиданий сами по себе могли бы представлять небезынтересный предмет для исследований. Известны и попытки составления антологий авторов, подобранных по профессиональному признаку, и исследования, объемлющие тексты с подобными дефинициями, хотя, за исключением превосходной работы В. Ф. Маркова «Стихи русских прозаиков», большая часть теоретических выводов в работах этого рода сводится к тому, что поэт чаще пишет о том, что наблюдает вокруг (и внутри – добавил бы циник) себя, чем о более далековатых предметах.
      Не будет исключением и наш случай – ибо все стандартизирующие признаки для стихов, сочиненных историками и теоретиками литературы (а также библиографами, лингвистами и стиховедами) можно с известной долей уверенности и не выходя за границы трюизмов предположить еще до знакомства с корпусом - и приближающуюся к идеалу грамотность (не только гимназическую, но и стиховую), и стремление к формальной изысканности, и педалированную готовность текста к анализу. Очевидным будет тяготение к литературной шутке (проворно самозарождающейся в любом начитанном сообществе) и отсутствие чрезмерного почтения к собственным лирическим результатам. С другой стороны, в поэтической реализации ученого-гуманитария есть сопутствующие аспекты, не столь наглядные – и особое устройство оптики, машинально (и неостановимо) препарирующей любой попавший в поле зрения текст (вообразите себе крылатого орнитолога); и здоровый цинизм в отношении всяческих слез нежной скорби; и прочие обстоятельства, поневоле определяющие особые отношения филолога с музой.
      С другой стороны, живая иллюстрация к перечисленным (а также покамест невыявленным) закономерностям может представлять и художественный, и исторический интерес; поэтому в обозримом будущем (при ожиданном течении событий) на этих электрических страницах будут появляться подборки стихотворений, написанных литературоведами ХХ века. При этом ради известной строгости жанра я буду включать в корпус лишь сочинения лиц, прежде всего (и даже почти исключительно) известных в качестве филологов; несмотря на объемы и убедительность ученых штудий, например, Брюсова, Ахматовой или Шенгели, их тексты останутся за пределами антологии. Объем (и даже сам факт наличия) биографический справки будет обратно корреспондировать со степенью известности автора – так, вероятно, вполне ненужными будут жизнеописания Р. Якобсона или Ю. Тынянова (большая часть поэтического наследия которого, впрочем, неразыскана), а вот, скажем, лишний раз напомнить основные эпизоды жизни М. Брискмана или И. Н. Розанова может оказаться кстати. Понятно, что имеет смысл концентрироваться на малоизвестных и труднодоступных текстах; впрочем, при нынешней постановке историко-литературного дела странно было бы рассчитывать на какие-то иные. С другой стороны, для подавляющего большинства ученых стихотворческая деятельность была либо полузабытыми грехами юности (а иногда и старательно забытыми – не хочется воображать, что почувствовал бы почтенный Д. Д. Благой, если б кто-то из коллег начал в его присутствии декламировать его же стихотворение, напечатанное в 1914 году: «Раскрыло небо алый зонт. / Дрожат лучи вечерних светов. / Палитра солнца – горизонт / Так сумеречно-фиолетов»1 etc), либо потаенным хобби, нарочито отгороженным от официальной деятельности (как, например, у Д. Е. Максимова). В любом случае, я надеюсь на благожелательное внимание к представляемым авторам и снисходительное прощение неточностей, неизбежно возникающих в работах такого рода.

* * *

      Дмитрий Михайлович (Мейер Мейлахович) Пинес2 родился в Москве 13 февраля 1891 года; о роде занятий отца нам неизвестно ничего, но мы знаем имя матери – Анна Исидоровна, урожденная Фондаминская. Сочетание отчества с фамилией поневоле наводит на мысль – не приходится ли наш герой племянником знаменитому эсеру – цейлонскому землевладельцу – православному святому (именно в такой последовательности) Илье Исидоровичу Фондаминскому? – это многое бы объясняло в его политических взглядах3 , но наличные материалы не дают ответа на этот вопрос: генеалогия Фондаминских непроработана, а наш, как по другому поводу выразился Белый, «таинственно скрытый от всех Д. М. Пинес» 4 , невольно берег свои тайны – и ни подробностей происхождения, ни обстоятельств гимназического обучения его мы не знаем.
      Первая наша встреча с уже почти взрослым героем – в Психоневрологическом институте в Петербурге, где он учится на юридическом факультете, работает секретарем у профессора Рейснера, печатает стихи и заметки в институтской многотиражке, женится на Розе Яковлевне Мительман. Несмотря на перспективы карьеры законника (сильно, впрочем, деформированные историческим контекстом), он с первых дней самостоятельной жизни специализируется в области, если и не противоположной, то и никак не смежной – в практической и теоретической библиографии. В сентябре 1919 года он работает секретарем съезда по реформе академических библиотек (нет, кажется, для этих дней вопроса актуальней) и пишет обзорную работу по истории библиотеки Римско-католической духовной академии5 . Впрочем, с этим уже готовым сложиться образом надменного небожителя несколько контрастирует деятельное участие Пинеса в работе Рождественского районного комитета эсеров, вещественные доказательства которого, в виде обширного архива, сохранялись в его петроградской квартире; запечатлен также неожиданный его успех в качестве партийного трибуна – и благосклонные сагитированные рабочие, провожавшие его удовлетворенным ворчанием: «Побольше бы нам присылали таких орателей» 6 .
      С ранних эсеровских времен он был знаком с Ивановым-Разумником; вероятно, при его посредстве в самом начале 1920-го года Пинес входит в круг петербургских литераторов, но не успевает сделаться в нем сколько-нибудь заметным, ибо недавнее прошлое настигает его: 3 февраля7 его арестовывают. Его защита по тем временам оказывается весьма бурной; в многоголосом хоре вступившихся выделяется дискант дедушки Калинина: «Прошу пересмотреть дело арестованного гр. Пинес Дмитрия Михайловича и, если есть возможность, применить к гр. Пинес Первомайскую амнистию» 8 . Это высокое заступничество было петроградскими чекистами проигнорировано и Пинеса выпустили едва ли не позже всех однодельцев – лишь к концу 1920 года. Этому могла способствовать, впрочем, и его простодушная несгибаемость: так, в заполненной после ареста анкете он прямо указывал, что его политические убеждения – «лево-социалистические», что должно было неприятно фраппировать сатрапов.
      Следующие годы его работы плотно связаны с Вольной Философской ассоциацией (Вольфилой); по всей вероятности, работа его там началась еще до ареста, возобновилась после освобождения и сделалась незаменимой из-за трагических обстоятельств – 8 мая 1922 года покончил жизнь самоубийством В. В. Бакрылов, ее бессменный секретарь; его и заменил Пинес. В грубоватой шуточной поэме «Вольфила», написанной Константином Эрбергом в 1922 году, наш герой представлен следующим образом:

Дальше кто? Упрямый Пинес –
За Вольфилу много вынес
Беспокойств от коммунистов,
Все ж бунтует он неистов.
Ты ведь Пинес, а не penis,
Подчинись же не кобенясь.
Славен Пинес и велик он,
Что в сравнении с ним Никон!
Выше он Толстого графа,
Выше Гете, выше шкафа9 .

      Его высокая худая фигура в пенсне запомнилась многим завсегдатаям и случайным посетителям заседаний Вольфилы:

      «<…> Дмитрий Михайлович Пинес, приветливо поблескивая пенсне, взглядом подтверждал — каждый может говорить все, что думает, во что верует... Каждый... Когда Дмитрий Михайлович улыбался, все понимали: любой спор надо вести, уважая противника. Дмитрий Михайлович Пинес был сердцем Вольфилы. Мягкое сердце, но непреклонная справедливость. Его длинная фигура поднималась из-за стола для возражения. Все знали: возражая, он не ущемляет противника, вдумывается в его точку зрения. <…>
      Ему было в то время лет тридцать. Высокий, угловатый, очень худой. Поблескивало пенсне на подвижном лице. Вдруг освещала лицо улыбка и опять пропадала. Он становился сосредоточен. Жена его, Роза Яковлевна Мительман, приветливая светловолосая женщина, ласково подтрунивала над его рассеянностью, над вечным желанием кому-то помочь, доставить радость. Они жили на 6-й Советской, в первом этаже. Вход со двора был низок, а выходившие на улицу окна поднимались почти до второго этажа. Стоя на мостовой, можно было увидеть густоволосую голову, склоненную над столом» (Н. Гаген-Торн; отсюда).

      Вне стен ассоциации его занятия преимущественно складываются из службы в издательском отделе «Центросоюза» и историко-литературных исследований, в которых он почти демонстративно держится на вторых ролях. В этом профессиональном самоуничижении нет, кажется, ни грана позерства, а лишь какое-то монашеское смирение; рано разочаровавшись в своем таланте (позже он упомянет вскользь о «лишенном самостоятельного творчества библиографе» 10 ), он посвящает себя делу, наименее питающему самолюбие – составлению и редактированию справочных пособий. В печати его имя появлялось считанное число раз (и то по большей части – в списках благодаримых за неоценимую), между тем, как полтора десятилетия его жизни были наполнены ежедневной и тщательной работой. Среди основных его занятий – текстология и комментарий к запискам Греча в “Academia”, работа над текстами И. Г. Прыжова, подготовка в соавторстве с Ивановым-Разумником собрания сочинений Блока, гигантский труд по подготовке сквозных указателей к «Словарю по книговедению» А. Мезьер и другое. Но главным его делом в 1920-е годы становится работа над библиографией Андрея Белого.
      Из сегодняшнего дня нам трудно вообразить, что значило в 20-е годы заниматься историей символизма. С одной стороны, живое ощущение наползающей энтропии, остро переживаемое людьми наших профессий, должно было побуждать к тщательной фиксации уходящей натуры; с другой стороны, дистанция, необходимая для осознания масштабов, еще не была набрана; с третьей – политические обстоятельства, усугубляясь, делали очевидным материальную бесперспективность этого рода исследований. (В эти же годы молодой Д. Е. Максимов пытается пробиться в печать со своим богатейшим материалом из истории модернизма – и грустно констатирует в письма к старшему приятелю и информанту: «Символизм для них <Пушкинского Дома> – все еще «модернистская литература», до сих пор непонятная и чужая им и, вдобавок, не слишком поощряемая нашей официальной современностью»; «<...> символизм не в моде – это приходится сказать определенно. В этом я убеждаюсь каждый день «на собственной шкуре», т.к. имею несчастье интересоваться и заниматься символизмом» 11 и т.д.).
      Но в случае с Пинесом и Белым – обстоятельства особые; профессиональные навыки первого гармонируют с исповедальными привычками второго – и все это, на фоне взаимной симпатии, дает обширные плоды. Детали их регулярного личного общения, увы, скрыты от нас (хотя и вообразимы), но, несказанное при встрече, добирается эпистолярно – и отдельные сохранившиеся документы весьма выразительны. Так, в письме 1927 года Белый отвечает на вопросы, письменно поставленные перед ним ученым; пишет «лапидарно» (меньше 150 печатных строк – по его меркам считай записка) и резко: «Никакого стихотворения «Герцену» я не писал»; «никакого участка земли в Баварии у меня не было»; «Никогда никакой газеты «Плеяды» не собирался издавать» 12 - но дело пошло: и всю вторую половину 20-х и начало 30-х годов – Пинес – непременный фигурант беловской эпистолярии (иногда почему-то под именем «Владимир Михайлович»), его частый визитер и добрый помощник в делах. В 1933 году, в затяжной болезни (говорил «мне "не прилично" хворать» 12а , но был слаб здоровьем), подводя итог многолетним штудиям, Пинес («газетный червяк, следопыт бугаевский» 14 , по его собственному выражению) писал своему главному герою:

      «Я вспомнил, как месяцы, чуть ли не год сплошь затратил на розыски работ А. Б<елого> — и статей и отзывов об А. Б<елом>. И Вы знаете, милый Борис Николаевич, ведь по существу это Вы меня "совратили" в библиографию: разрывая горы (даже не представляете — это сотни тысяч страниц, сотни тысяч газетных листов!), я "вошел в курс" очень многих вещей, и таким образом "прикрепился" к библиографии "всерьез и надолго"... Вот!» 15

      Человеческий его облик середины 20-х годов запечатлелся в воспоминаниях малолетней провинциальной родственницы:

      «В 1924 г. я приехала из Саратова, поступила в Ленинградскую консерваторию и снимала комнату. Дядя Митя с тетей Розой взялись меня опекать. Дмитрий Михайлович знакомил с городом, дарил книги, приглашал на интересные литературные диспуты. Рассказчик он был удивительный. Он сам увлекался, когда говорил, и слушать его было необычайно интересно. Он знал польский, немецкий языки, изучил древнееврейский. На Невском тогда были книжные развалы, и мы с дядей Митей там часто бывали. Все продавцы его знали и всегда что-то интересное для него оставляли. Книги были его страстью. Небольшая квартирка на 4-й Рождественской была просто завалена книгами. В нашей семье было много книг, подаренных Дмитрием Михайловичем. Он всегда старался делать всем приятное, предварительно узнав, что человек любит. Ко всем семейным праздникам он писал шуточные стихи, любил дурачиться, разыгрывать гостей. Манера говорить у него была мягкая, ненавязчивая. С каждым человеком он разговаривал его языком, но о своем. <…>
      Дмитрий Михайлович работать мог только с книгами, никакой другой деятельностью он не в состоянии был заниматься. Он разбирал книги в особняке Гинзбурга и редкие доставлял в Публичную библиотеку. Работал он и на книжных складах. И везде его любили. Мои родные не одобряли этой его деятельности и считали, что он должен искать работу юриста, чтобы кормить семью. Жалели тетю Розу, которая фактически одна "тянула" семью и которая не могла иметь детей, т. к. дядя Митя этого не хотел. Может быть, предчувствуя свою судьбу, Дмитрий Михайлович не желал связывать себя любовью к детям, чтобы иметь возможность всегда говорить правду и поступать по правде» 16 .

      В 1927 году его навыки архивиста и библиографа вновь оказываются кстати: вместе с Ивановым-Разумником они сразу после смерти Федора Сологуба разбирают его гигантский и на диво сбереженный архив, составляя предварительную опись (о качестве которой свидетельствует то, что ею пользовались до начала 1990-х годов) 17 . Год спустя Пинес был вторично арестован; обвинение вменяло статью 58 пункт 11 – «участие в антисоветских организациях и группировках». Невольно привыкшие к советскому эзоповому языку друзья сообщали тревожную весть: «Дм. Мих. недавно слег в больницу» 18 . Иванов-Разумник вновь пытался прибегнуть к высокому заступничеству, адресуясь к Вере Фигнер: «<…> под самый Новый Год был арестован ближайший мой сотрудник по архивной работе и хороший знакомый Д. М. Пинес. Был он в 1917-18 гг. левым эсером (с этих пор я его и знаю), был с 1920 г. секретарем нашей Вольной Философской Ассоциации. Теперь отошел и от политики, и от "вольной философии", всецело отдавшись архивной научной работе. <…> Совершенная нелепость: могу ручаться за него, как за самого себя, что ни в каких организациях и группировках он не участвовал. Я поехал к только что вернувшемуся из Москвы А. В. Прибылеву, потом А. В. приехал к нам по этому делу, оказав сердечное сочувствие и желание помочь, чем возможно; я написал и передал А. В. большую «записку» о Д. М. Пинесе и об очень тревожном его положении: взят он был полу-больным (на нервной почве). Вскоре это и сказалось: недели через две после ареста он объявил голодовку, в результате которой попал в тюремный лазарет. Длинно описывать все это, да и известно-то пока очень немногое. Горе в том, что здешний Красный Крест почти перестал функционировать» 19 . Несмотря на это, не до конца отлаженная машина дала сбой и наш герой был отпущен – уже два месяца спустя ходатай радостно рапортовал тому же адресату: «Меня прервали – вот еще радостная весть: сегодня окончательно выздоровел и встал на ноги Дм. Мих.» 20
      В 1929 – 1932 году наш герой по преимуществу занят двумя крупными работами – подготовкой собрания сочинений Блока и составлением указателя к исполинскому труду Мезьер; он регулярно путешествует между Петербургом и Москвой; собирает у себя немногочисленных друзей для литературных собеседований21 . Оба филологических труда, между тем, имеют не слишком оптимистические перспективы – словарь Мезьер с чрезвычайным трудом проходит через цензурные препоны22 ; ауспиции касательно блоковского собрания с первого взгляда представляются более благополучными. Работа над последним ведется в комфортных условиях – существенная часть оригиналов хранится дома у соавтора, Иванова-Разумника; но именно это обстоятельство оказывается губительным: в конце января 1933 года их обоих в составе группы лиц арестовывают по делу об «идейном центре народничества» 23 .
      Вероятно, Пинес чувствовал, что положение его безнадежно; во всяком случае, сохранившиеся его показания самоубийственно ожесточенны:

==

1Благой Д. В городе // Златоцвет. 1914. № 1. С. 10
2Первая подробная работа, посвященная его биографии – предисловие М. Д. Эльзона к публикации: De profundis (Письма Д. М. Пинеса к А. Н. Римскому-Корсакову). Публикация М. Д. Эльзона // Историко-библиографические исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 4. СПб. 1994. С. 129 – 157; спустя четыре года были напечатаны дополнения к ней: Белоус В. Г. «Ближайший и многолетний сотрудник мой по историко-литературным работам». О Дмитрии Михайловиче Пинесе (1891 – 1937) // Иванов-Разумник. Личность. Творчество. Роль в культуре. Публикации и исследования. Выпуск II. СПб. <1998>. С. 217 – 227.
3Недоумение по поводу его эсэровских воззрений владело многими современниками: «Я часто думал с досадой и с тревогой за него: на кой ляд ему, любомудру, ему, упоенному искусством поэтического и прозаического слова, ему, поклоннику Евтерпы, Талии, Мельпомены и Терпсихоры, — на кой ему ляд политика? Добро бы еще социал-демократия, но на кой ляд ему, петербуржцу, наездами бывавшему в Москве и дальше Парголова в глубь России не заезжавшему, — на кой ляд ему эсерство?.. Это так и осталось для меня загадкой» (Любимов Н. М. Неувядаемый цвет // (отсюда))
4В письме к Р. В. Иванову-Разумнику 25 - 30 ноября 1926 года // Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. Публикация, вступительная статья и комментарии А. В. Лаврова и Джона Мальмстада. Подготовка текста Т. В. Павловой, А. В. Лаврова и Джона Мальмстада. СПб. 1998. С. 433
5Библиотечное обозрение. 1919. Кн. 1. С. 101 – 115; известны глухие упоминания об участии его в совещаниях в Рукописном отделе Публичной библиотеки (Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры. Биографический словарь. Т. 2. Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде. 1918 – 1930. СПб. 1999. С. 499), притом что среди ее сотрудников он не значится.
6Эпизод по его собственным рассказам цитирует Б. В. Мительман (см.: Белоус В. Г. Указ. соч. С. 222)
7В. Г. Белоус ошибочно датирует арест мартом (указ. соч. С. 218); его поправляет Я. Леонтьев (см. прим. 8).
8Цит. по: Леонтьев Я. «Скифы» русской революции (прибавления к книге) // На рубеже двух столетий. Сборник в честь 60-летия Александра Васильевича Лаврова. М. 2009. С. 371
9Цит. по: Белоус В. Вольфила (Петроградская Вольная Философская Ассоциация). 1919 – 1924. Книга вторая Хроника. Портреты. М. 2005. С. 746; ср. также в другой стихотворной новелле того же автора: «Ты наш милый, наш маститый! / Нас за все, за все прости ты!.. / (Так в жилетку плачет Пинес). / - Пинес! Ты не утопи нас!» etc (Там же. С. 769); ср. написанную самим Пинесом «Скифо-Вавилонскую историю» («Ах, трещит Вольфильский дом…») с гоголевским подзаголовком «сконапель истоар», неопознанным публикатором и оттого неправильно напечатанным: Там же. С. 741.
10Письмо к А. Белому от 9 июля 1932 года // Спивак М. Л. Письма Д. М. Пинеса Андрею Белому. – Иванов-Разумник. Личность. Творчество. Роль в культуре. <Выпуск 1>. СПб. 1996. С. 31; столь же отчетливо он артикулирует ракурс собственного взгляда на театральную постановку: «в дни огульной хулы, непонимания и уколов — Вам и Всеволоду Эмильевичу было бы, мож<ет>быть, небезразлично услышать не рецензента, а просто зрителя» (письмо к З. Райх 3 января 1927 года // Из современных откликов на постановку «Ревизора» в театре Мейерхольда // НЛО. № 5 (1993). С. 163 (сообщ. С. В. Шумихин)).
11Письма к П. П. Перцову от 26 января 1929 и 26 апреля 1929 года // РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 146. Л. 9 об., 20 об.
12Письма Андрея Белого Д. М. Пинесу (Публикация Дж. Малмстада) // НЛО. № 12 (1995). С. 89
12аПисьмо к А. Белому и К. Бугаевой 2 июля 1932 года // Спивак М. Л. Письма Д. М. Пинеса Андрею Белому. С. 30
14Надпись Иванову-Разумнику на открытке (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 314) цит. по комментариям А. В. Лаврова и Джона Мальмстада: Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 248
15Письмо к А. Белому и К. Бугаевой 5 января 1933 года // Спивак М. Л. Письма Д. М. Пинеса Андрею Белому. С. 33
16Цит. по: Белоус В. Г. «Ближайший и многолетний сотрудник мой по историко-литературным работам». С. 222 - 223
17Ср. в письме Иванова-Разумника к Ф. Витязеву 22 декабря 1927 года: «<…> Вот уже две недели, как мы с Дм. Мих. разбираем архив покойного Сологуба, составляя краткую опись. Для будущих исследователей – работы на годы и годы. Материал исключительно интересный» (цит. по: Федор Сологуб в Вытегре. Записи В. П. Абрамовой-Калицкой. Вступительная статья, публикация и комментарии К. М. Азадовского // Неизданный Федор Сологуб. Под редакцией М. М. Павловой и А. В. Лаврова. СПб. 1997. С. 280); см. также письма Иванова-Разумника к А. Белому от 7 декабря 1927 года (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 553); см. также письма Пинеса к О. Н. Черносвитовой (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. Ед. хр. 97); опись, составленная Пинесом, хранится в ИРЛИ (Ф. 289. Новое поступление); ср. также: «Очень долго работали мы над его <Сологуба> перепиской и вообще бумагами, бывшими у меня наверху. Все разобрали, привели в порядок (с Дм<итрием> Мих<айловичем> Пинесом), одних писем оказалось около 3 1/2 тысяч» (Письмо О. Н. Черносвитовой к Т. Н. Чеботаревской 13 апреля 1928 года // ЕРОПД на 1990 год. СПб. 1993. С. 318 (публикация М. М. Павловой); опыт своей работы с архивом Пинес обобщил в статье, предназначавшейся для сборника памяти Сологуба (она упоминается в предварительном проекте, оглашенном в письме Иванова-Разумника к Е. Замятину: «<...> в кабинете моем, на книжном шкапе, как раз против мягкого кресла — лежит пачка рукописей: воспоминания о Ф. К. Сологубе. Возьмите их для прочтения и присоедините к ним те странички, которые передаст Вам Вал<ентин> Ин<нокентьевич> Анненский. Кроме того готовы еще: большая статья О. Н. Черносвитовой, статья Лундберга (высылает с Кавказа), моя о «последней тетради» Сологуба, Д. М. Пинеса (об архиве Сологуба)» (цит. по: Ф. Сологуб и Е. И. Замятин. Переписка. Вступительная статья, публикация и комментарии А. Ю. Галушкина и М. Ю. Любимовой // Неизданный Федор Сологуб. С. 388.
18Положение его могло быть усугублено наличием родственников за границей: отец, мать и сестра его жили в Бельгии; брат Борис Михайлович – в Германии; к другому, тяжело заболевшему брату Пинес ездил в Москву сентябре 1928 года (см. его письмо к Римскому-Корсакову от 24 сентября // De profundis (Письма Д. М. Пинеса к А. Н. Римскому-Корсакову). Публикация М. Д. Эльзона // Историко-библиографические исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 4. СПб. 1994. С. 133).
19Цит. по комментариям А. В. Лаврова и Джона Мальмстада: Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 617 - 618
20Письмо Иванова-Разумника к Белому 18 февраля 1929 года // Там же. С. 621
21Подробности их см. в выбитых показаниях А. Д. Скалдина, где он среди гостей Пинеса называет М. С. Альтмана, Л. С. Альтмана, С. С. Альтман, К. М. Колобову и Л. Г. Морейко (Скалдин А. Д. Стихи. Проза. Статьи. Материалы к биографии. Составление, подготовка текста, вступительная статья и комментарии Т. С. Царьковой. СПб. 2004. С. 431 – 434).
22См. подробное изложение его полной драматизма истории: Конюхова Е. В. Арестованная книга (Неизвестные страницы из истории издания «Словарного указателя по книговедению» А. В. Мезьер) // Историко-библиографические исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 4. СПб. 1994. С. 114 – 128.
23Надуманность этого обвинения была очевидна уже современникам: «Бред, сплошной бред! Какая-то, якобы, партия народников в Париже, Р. В. <Иванов-Разумник> якобы ее представитель в России (он об этом никогда и не подозревал). У него будто бы пять секретарей (<А. А.> Гизетти, Пинес, какой-то Байкин <А. И. Байдин> и еще кто-то). Из-за них якобы возникли неудачи в проведении колхозной политики в 1932 г. (Байкин был секретарем какого-то Агрономического Института или Сельскохозяйственной Академии и он, дескать, внедрял «идеи» Р. в головы юных агрономов, а те из года в год «срывали» по всей стране колхозное движение)» (дневниковая запись Э. Ф. Голлербаха цит. по: Голлербах Эрих. Встречи и впечатления. СПб. 1998. С. 508 ((комментарий Е. Голлербаха)).

о к о н ч а н и е       з д е с ь
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments