lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ – 4 (Окончание. АНТИБ - МОСКВА)

      1. Беспрерывно трудящаяся артель по изготовлению облаков, расположенная между двумя увалами на высокогорном плато, выпустила на свободу очередной клок тумана; колеблясь, трепеща, обрастая мнимыми кружевами, он покатился вниз по склону, на секунду задержался над зеленоватым пустым озерцом и расстелился над долиной, закрыв приют, столбы, небольшую автостоянку. Я заглушил мотор и вышел из машины: вентилятор под капотом все еще продолжал ворчать, монотонно поминая натужный подъем по серпантину, но уже затихал, остывая; сверху из тумана саркастически пискнул кто-то невидимый, в ответ ему у озера засвистали крыльями и неохотно захохотали. Дело происходило на высоте 2 300 метров на перевале Cayolle во французских Альпах: птичья тишина, прохлада и безлюдье плотно и равнодушно окружали нас.

      2. Быстро наскучив приморским бездействием, мы обычно раскраиваем наш южнофранцузский распорядок дня так, чтобы пораньше уйти утром с пляжа и отправиться в близлежащие горы. В радиусе часа-полутора езды от Антиба можно подобрать маршрут на любой вкус – от пенсионерских прогулок по красным холмам Эстереля, до суровых карабканий на трехкилометровую высоту в национальном парке Mercantour. В первый день мы поехали в хорошо знакомую область в верховьях реки Вар – путеводитель обещал трехчасовую среднюю по сложности прогулку мимо трех небольших озер с превосходным видом на четвертое – огромное Lac d'Allos. Съехав с широченной приморской автострады А8 с ее гомерическим франко-итальянским курортным трафиком на региональное шоссе Ницца-Динь/Гренобль, спустя несколько километров оказываешься в совершенно другом мире – узкую вертлявую дорогу с двух сторон близко обстают высокие горы: извиваясь, пролезая под нависающими карнизами, ныряя в тоннели, она будет тянуться несколько сотен километров, тревожа нервического путника знаками «камнепад» и, вслед за ними, россыпью мелких камешков, лежащими по обочинам, а то и на самой проезжей части. Наше ответвление следует выпуклым изгибам могучей реки Вар, ныне, впрочем, по случаю жаркой погоды совершенно обмелевшей и вяло журчащей в центре проеденного ею обширного русла; все берега утыканы предупреждениями о том, что пробуждение ее бывает внезапным и грозным. Спустя несколько десятков километров попадаем в удивительное место: окружающие каменистые откосы вдруг приобретают невозможный темно-лиловый цвет - и, кстати сказать, состоят из странного маслянистого ломкого минерала, тускнеющего в разлуке с родиной (образец, подобранный мною на стоянке, спустя неделю распался в багажнике мелкой крошкой). Энергично крутя на подъеме руль (ибо вся дорога представляет собой череду поворотов на 360 градусов), я задумался о соотношении вертикального и горизонтального пути: едва отъехав от плавящегося в тридцатиградусной жаре прибрежья, но поднявшись на два километра вверх, мы попали в нерукотворные декорации, живо напоминающие недавно покинутое заполярье: температура решительно падала (пока не остановилась на + 16), деревья кривились, мельчали, но, не выдержав подъема, отступали и только редкие купы колючих кустарников отмечали русла пересохших ручьев. Эта вертикальная деформация климатических зон имеет и антропологическую проекцию: в изобилии представленные внизу разнеженные бонвиваны и выспренние фифы сходят на нет где-то к пятистам метрам подъема, а выше километра уже практически не встречаются. На горных парковках из своих видавших виды автомобилей вылезают суровые немногословные люди с зелененькими путеводителями «Le guides randoxygene» в руках и, многозначительно потыкав железной палкой в каменистый грунт, направляются к ведущей вверх тропе. У входа на маршрут установлен традиционный для здешних мест салатовый плакатик, с которого улыбается лукавая песья морда, опровергая своим добродушием иллюстрируемый текст: «се – пастушья собака, страшилище. При появлении ее дайте себя обнюхать, защищая жизненно важные органы. Не бегите! И храни вас Господь» (что-то в этом роде).
      3. Некоторые счастливцы (не будем показывать мышью) ходят в горы каждые выходные; для нас же это был первый высокий поход с прошлого года, что чувствовалось по легкой замедленности реакций. От 2300 довольно широкая каменистая тропа, огибая Sommet des Carrets, круто поднимается к 2800; завернув за холм и продравшись сквозь очередную порцию тумана, выходим к сурковому царству – пушистые, толстые, хвостатые, они здесь повсюду – то валко перебегают от кочки к кочке, то стоят столбиком у нор, то желтозубо ухмыляются из-за пучков колючей местной травки. Погнавшись за одним особенно потешным экземпляром и не отымая камеры от глаз, я вдруг обнаружил себя, не хуже о. Федора, на довольно-таки неприступной вершине; сурок, сдавленно хихикнув, грациозно протиснулся в норку (которая, казалось, была бы узковата и хомяку); мне же пришлось совсем не столь величаво спускаться к тропе, где ждали мои спутники. За следующим поворотом, примерно через полчаса, открылось первое из трех озер и тут нас ждал сюрприз – прямо на наших глазах из-за трехкилометровой Mont Pelat, глухо поварчивая, вылезла черная бархатистая туча и мгновенно расползлась на полнеба; спустя несколько минут из нее полил дождь, а вслед за тем и посыпал град. Сверкала молния. После непродолжительного совещания (где редкие реплики грома были хоть и немногочисленны, но весомее человеческих) было решено свернуть маршрут и двигаться к машине – по достижении которой все экскурсанты (за исключением, увы, автора этих строк), были вознаграждены добрым глотком датской картофельной водки, совершенно случайно завалявшейся в бардачке.
      4. На следующий день решили ехать смотреть на лавандовые поля. В июле это не составило бы никакого труда, поскольку из них состоят все окрестности близлежащего Грасса (обидно связанного для русской памяти лишь с брюзгливейшим из второстепенных наших прозаиков); но в начале августа задача эта из непростых. Сверившись с путеводителями, решаем ехать в Альпы Верхнего Прованса, в направлении городка Valensole – именно там, если верить слухам, по причине холодного климата лаванду убирают позже. Дорога лежит вдоль красивейших и популярных мест – русла реки Вердон, которая отличается дивным цветом и свирепым нравом. Это сочетание влечет сюда лиц двух сортов – натуралистов-романтиков, которые, дум великих полны, наблюдают со специально оборудованных площадочек за течением бурных вод и угрюмых рафтеров, которые по этим водам сплавляются в оранжевых крутобедрых лодчонках. Протолкавшись между машин упомянутых граждан, с напускным равнодушием старожилов едем мимо строгого города Castellane, над которым нависает громоздкий утес (на самой его вершине примостилась крохотная часовенка); мимо милой Moustiers Sainte-Marie, где на страшной высоте между двумя скалами натянута едва видная цепь, на которой блестит золотая звезда, мимо громадного зелено-голубого озера, питаемого водами Вердона – везде здесь мы бывали не однажды и, как сказочные герои, преодолев череду соблазнов и перевалив через горы, мы вкатываемся в поскучневший пейзаж аграрной котловины, с трех сторон защищенной от ветра каменными грядами. По силе невольного разочарования это напоминает изнанку театральной декорации – только что средь страшных скал ревел и бился мрачный вал – и вот по ровному полю тарахтит облезлый трактор, волоча за собой жалкий ошлепок бороны; прозаические провода обсели вульгарные вороны и в небе ко всему приученный бессмысленно кривится диск. Впрочем, по мере приближения к дальней оконечности котловины уныние отступало – ибо, в точности как и было обещано, часть лавандовых полей оказалась несжатой – и вот уже мы, под неодобрительным взглядом воображаемого фермера паркуемся на обочине проселка, со всех сторон, куда хватает глаз, окруженного благоухающей лавандовой порослью. По крошащейся пересохшей рыжей глине я ушел фотографировать, а когда вернулся, на лобовом стекле машины сидела угловатая разъевшаяся цикада, напоминая обо всех насекомых метафорах разом; сочувствуя ее послеобеденной неге, я некоторое время ждал, прежде чем деликатно ее потревожить; грациозным прыжком она соскочила в траву и была такова.
      5. Для предотъездного дня выбрали маршрут попроще – чтобы не слишком далеко ехать, а там не очень высоко идти – и отправились в давно запланированное место, где сходятся две долины, к истокам рек Vesubie и Bevera, на перевал Turini (1 600 м.). Путеводитель обещал несложную лесную прогулку от старой сыроварни к соседней горке и обратно, с перепадом в 200 метров высоты и заходом на холм под названием Tete de Scoubayon. Высадившись из машины, пошли вверх, ориентируясь не столько на топографию, сколько на запах, неизбежно сопутствующий производству сыра; окаймлявшие дорогу склоны оказались поросшими спелой мелкой земляникой, что немедленно породило перспективную бизнес-идею ягодных туров – от финской морошки через французскую землянику к швейцарской ежевике – или что-нибудь в этом роде. На лесной опушке попался указатель, внесший легкий диссонанс в чувствительные к слову души путешественников: в путеводителе чаемая гора простецки именовалась L’Arpiha (Арпиха!),здесь же значилась как Arphia – это не то, чтобы требовало смены стратегии, но как-то по-иному освещало предстоящий путь. До горы добрались довольно быстро; у ее подножия на бревнышке сидела грустная немолодая леди; раскланявшись с ней, мы нашли прерывистую тропинку и двинулись к вершине. Выглядело это чрезвычайно внушительно - по сути, среди здоровенных валунов была проложена (и – для колеблющихся – отмечена мазками желтой краски)… не тропа даже, а какая-то череда вертикальных возможностей, позволявшая, с трудом нащупывая опору, медленно двигаться вверх. Спустя полчаса неистового карабкания я, выбрав уступ понадежнее, сверился с путеводителем: оказалось, что полезли мы не туда, а маршрут наш заканчивался аккурат у подножья. Взгляд вокруг и вниз решительно не внушал оптимизма: деревья давно остались позади; мы находились на узком гребне, с обеих сторон обрывающемся в пропасть; по сторонам громоздились лысые мрачные горы и в безоблачном небе над нами медленно парила исполненная сдержанного ликования хищная птица, мысленно повязывающая салфетку. До вершины оставалось метров двадцать по прямой, но это была не прямая – и, коротко посовещавшись, мы медленно двинулись вниз. Спустившись на твердую землю, пошли в сторону Tete de Scoubayon, размышляя о том, кому принадлежала эта Tete; в окружающем редколесье каменные россыпи принимали зооморфные черты – то чудились уши, то зубы – и протеизм таинственного Scoubayonа вызывал отчетливое желание задобрить – или хотя бы не потревожить его (NB чудесным образом оказалось, что слова такого в природе нет и Гугль находит его лишь в книге 1954 года). На сыроварне близился час вечерней дойки и фермер скликал коров ровно с теми же интонациями, что и у нас в брянской деревне, только здесь вместо «Зооорька! Суббооооотка!» были какие-то протяжные галлицизмы. Коровы внимали: из лесу слышался мелодичный перезвон колокольчиков и по почти отвесному склону, аккуратно переступая копытами, шоколадные пятнистые животные медленно снисходили к хозяйским призывам. Подавленные величием минуты (ибо горожанин склонен умиляться тому, что крестьянину кажется докукой), мы шли вниз, как вдруг недоброе «рргафф» раздалось прямо над нами: черная лохматая псина недвусмысленно намекала, что терпение ее не безгранично. На следующий день мы уехали из Франции.
      6. Здесь я приступаю к скользкому моменту повествования, ибо редкому сочинителю приятно выставить себя идиотом, - но из песни слова не выкинешь – и если вы, любезный читатель, 6 августа сего года вдруг ехали в Монако и обратили внимание на стоящий на обочине джип с русскими номерами, который заправлял из канистры мрачный взволнованный субъект – можно считать, что мы заочно знакомы, ибо это был автор этих строк. Сбой в навигаторе, некстати закрытая заправка и пресловутый авось привели меня к этому бесславному эпизоду; но, благодаря врожденной запасливости, канистра у меня всегда с собой, так что в результате отделались пятиминутными треволнениями – и уже спустя несколько минут вели упоительную беседу с высокочтимым i_shmael, ради встречи с которым и завернули в это не самое приятное на земле местечко. Путь наш лежал в Лугано – второй по величине город самого теплого (и единственного италоговорящего) из швейцарских кантонов. На границе Италии и Швейцарии нас остановил пограничник – кстати сказать, несмотря на широко проаннонсированное устрожение границ, это была первая встреча с представителем власти за весь маршрут. «Откуда едете?», - спросил он. «Э», - сказал я, тщетно пытаясь припомнить, как Финляндия по-итальянски. «Проезжайте», - сказал он, сопровождая свои слова широким жестом. Подъезжали к городу в темноте и под проливным дождем: навигатор, обладающий собственным склочным характером, отчего-то злился на нас и внутри Лугано демонстративно вел какими-то городскими капиллярами – узкими, темными, извилистыми. За очередным поворотом вдруг открылась темная громада отеля: у освещенного входа под козырьком стояла исполненная достоинства пожилая леди с собачкой на поводке и всматривалась в темноту; темнокожий юноша застыл с зонтом наготове: ждали нас. Со специальной чопорностью (которая порой встречается в южных отелях) юный джентльмен помог мне выгрузить чемоданы и, произнося заученные приветствия, повел показывать номер. «А здесь веранда-с», - говорил он по-английски, - «где в хорошую погоду постояльцы-с завтракать изволят», - тут он сдавленно хихикнул: в желтом свете фонаря косые струи били по пластмассовым стульям, понуро сгрудившимся в углу веранды; ветер рвал зонтики с рекламой местного напитка. Наутро я вышел на балкон (тут же напомнивший легкой дрожью о своих преклонных годах) – передо мной под мягкими лучами солнца на пышную зеленую гору вразнобой поднимались домики с крышами всех оттенков черепицы; справа под туманной шапкой угадывалось серое озеро, за которым виднелись еще горы – но это уже была Италия. Смешение швейцарского с итальянским дарит здесь наблюдателю череду интересных эффектов – грубо говоря, кофе здесь еще хороший, а ездят уже по правилам. Чрезвычайная холмистость рельефа заставила отцов города разнообразить транспортную сеть несколькими фуникулерными линиями; одна из них ведет на вершину Mont Bre, нависающую над городом. Дряхлый, унылый вагончик, скрипучим голосом монотонно жалуется на судьбу, не останавливая свой размеренный путь к вершине; на середине пути он галантно подается в сторону, чтобы пропустить спешащего вниз близнеца. Погода портилась; вчерашние тучи, ненадолго отлучившись в соседние поля, явно собирались вернуться, поэтому и в вагончике, и на горе было пустынно. Наскоро пройдя небольшой обзорный маршрут, мы поспешили вниз, чтобы успеть до дождя и темноты съездить в долину Verzasca: там, в нескольких десятках километров от Лугано, через речку перекинут удивительный двугорбый мостик; единожды увидев его на фотографии, я испытал к нему род пильграмовской страсти – старый, нелепый, полуразрушенный; исполненный какой-то ветхой грации, он стоял, избоченясь, над смехотворным ручейком – и хотелось увидеть его воочию. Когда мы под начинающимся ливнем подъехали к месту, басовитый рев экс-ручейка лишний раз напомнил о стремительности горных метаморфоз: несколько дней шли дожди, напитав стекающие с гор водопады, ручьи, речушки – и все слилось в одном потоке, пенно плещущем по гигантским валунам у подножия моста, стоящего с прежней невозмутимостью.
      7. Два дня спустя, по-суворовски преодолев перевал Сен-Готтард (ибо перед одноименным туннелем выстроилась грандиозная пробка), мы были в Дрездене, где оказались в общем-то случайно: никаких специальных дел там не было, но нужно было остановиться где-то неподалеку от польской границы, чтобы приготовиться к двухтысячекилометровому пути по славянским странам. Вероятно, человек, проживший двадцать лет в советском плену, никогда не сможет избавиться от чувств этого рода – но пригороды Дрездена потревожили какие-то смутные неприятные воспоминания; как слово, услышанное днем, вдруг погружает в полузабытый кошмар, привидевшийся под утро. Трехэтажные продолговатые домишки, полузакрытая асфальтом брусчатка, ряды тополей – мы медленно катились по совершенно пустынному предместью, - но вдруг тревога отступила и вокруг нас оказался симпатичный безликий город, вскоре сменившийся парком, в котором и стоял наш отель. Немолодая леди на рецепции… (кстати сказать, в любезном отечестве, с его варварской привычкой ценить в работниках превыше всего «юность» и «дерзость», быстро привыкаешь, что в любом присутственном месте взаимодействовать с тобой будет несмышленое дитя, решительно ни в чем не разбирающееся – и до чего же приятно, что в Европе дело обстоит иначе) …да, немолодая леди внятно объяснила, что номера наши там-то, а завтрак подают в близлежащем замке (да, так там все устроено), а ехать в центр лучше на трамвае – и вот карта, и вот билет – в общем, ушли мы, очарованные ее манерами и компетентностью. На другой день с утра мы поехали в картинную галерею. Космического вида полупустой трамвай с бешеной скоростью вез нас, как показалось с первого взгляда, через дремучий лес – и требовалось некоторое ментальное усилие, чтобы понять, что это и есть город. Потом вдали показались постройки странного цвета – как будто их специально подкоптили или задумали подкрасить, да на полдоpоге и бросили – и вот, прогрохотав через мост, трамвай остановился вблизи знакомого по фотографиям музейного комплекса. Сейчас там проходит выставка Кранаха, к которому я ужасно неравнодушен – и, как оказалось, эмоциональный подъем от развиртуализации с давно известными, но невиданными живьем картинами, настраивает глаза и душу на правильный лад – и последующие несколько часов блужданий от Сикстинской мадонны (которую я ошибочно воображал чуть не миниатюрой) до ясноглазой немецкой монархической мелкоты, проходят как одно мгновение. В каждом зале встречаешь добрых знакомых – то Дюреровский юноша с письмом в руке и непреклонностью в косящем взоре; в соседнем зале, с другим письмом, но в похожей концентрации чувств – девушка Вермеера; по соседству – целый зал пышной Венеции Каналетто; рядом – три стены, увешанные Рембрандтами, часть из которых настолько примелькалась в репродукции, что факт существования оригинала кажется чем-то неочевидным.
      8. На территорию Польши въезжали не без опаски и чуть не крадучись, наслушавшись рассказов о здешних дорожных строгостях и неустройствах – и первое время не верили своим глазам – впереди расстилалось безупречного качества шоссе, ничуть не отличающееся от немецкого. Миф совместился с реальностью близ Кракова: идеальный хайвэй, вильнув, ушел куда-то вбок, а нас повело узкими кривыми дорожками к белорусской границе. Человеку, закаленному московским автомобильным движением, более-менее тщетны препоны этого рода – ну пробка, ну ремонт дороги, ну светофор на автостраде – эка невидаль! – к вечеру мы были уже в Люблине, где приветливый портье вручил нам ключи от двух номеров, которые были всем хороши, за исключением одного – дверь ванной комнаты была почти сорвана с петель и висела практически на ниточке…. воображение примолкло, не в силах вообразить драму, разыгрывавшуюся в этих декорациях – что могло заставить крупную человеческую особь в таком ужасе и пыле рваться из ванной наружу? Пытались поделиться с портье и тот вроде начал перебирать варианты замены, но, подумав, решили оставить «Тайну Люблинского Чудовища» неразгаданной и завалиться спать – ибо наутро предстоял исполинский перегон через Белоруссию и Россию.
      9. «Документы на собачку приготовьте», - бросила таможенница и заспешила по своим неотложным делам. Мы переглянулись: документы на собачку у нас бесспорно имелись, но, как и сама собачка, оставались дома в Москве – и, казалось, вряд ли именно они могли нам здесь пригодиться. «Не метафора ли это взятки», - подумал я. – «Как говорится – барашек в бумажке, борзые щенки – документы на собачку, а?». Из соседней машины тоскливо гавкнуло. «А, это не вы», - проговорила, возвращаясь, таможенница, и заспешила к следующим в очереди. – «Проезжайте, проезжайте». Все процедуры оказались быстрыми и необременительными: едва увидев нашу облепленную наклейками и набитую под завязку сумками, удочками, книжками, камнями, морскими ежами и прочей ерундой машину, таможенники спешили от нас избавиться, справедливо провидя нашу полную безвредность. «Вы вино хоть везете?», - с надеждой спросил последний из белорусов – и, кажется, вздохнул с облегчением, услышав положительный ответ. После Домачево дорога некоторое время блуждает по красивейшему лесу, но вскоре по окраине Бреста выводит на ухоженное Минское шоссе. Эта оконечность Белоруссии – край аистов; здесь их какие-то несметные полчища: декоративно рассевшись на столбах, бродя среди пасущихся коров, нежась в болоте – они сопровождают путника долгие десятки километров. Сама дорога – совершеннейший образец, недостижимый для России – ибо дело не только в безупречном покрытии, разметке и инфраструктуре, но и во вменяемом поведении водителей. Постепенно смеркалось и, где-то ближе к Смоленску, стемнело окончательно. На последней белорусской заправке купили фрондерской «Боржоми», на первой российской – заправились дешевым бензином. Из колонок, размещенных аккурат над бензинораздаточным терминалом, развратно подвывая, разборчиво пел какой-то скверный человек. «Может ли славянская страна в принципе быть счастливой?», - думал я, машинально принимая сдачу от господина в розовых сандалиях; «в Польше плохие дороги, но разумное правительство, в Белоруссии – наоборот, у нас же…»; родина пахла выхлопными газами; по обочинам, теснясь поближе к фонарям, устраивались на ночь шоферы-дальнобойщики; горели синие огоньки примусов; юные барышни корыстно бродили между фур; позже, в неосвещенных местах, вдоль обочин завелась кое-какая фауна – в одном месте две тени, крупная и помельче (вероятно, лосиха с детенышем), бросились от дороги прочь; дальше – мы не поверили своим глазам – на обочине, принюхиваясь к каким-то придорожным яствам, стояла юная рысь. Это оказался самый длинный перегон за всю поездку – 1200 километров в один день; в третьем часу ночи я аккуратно припарковал измученный автомобиль в собственном дворе – путешествие закончилось.

      P.S. Через неделю – е.б.ж. – последняя порция фотографий и все, опять будут история литературы и цветоводство:)
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments