lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ – 3 (ОКРЕСТНОСТИ РОВАНИЕМИ - АНТИБ)

      1. Постоянные читатели этих записок, быть может, помнят, что нынешняя серия путевых впечатлений начиналась с полуночного бдения лирического героя на берегу Северного Ледовитого океана. Что ж: не хуже, чем в немой фильме, мы можем вывести транстемпоральный титр «прошло три недели» и продемонстрировать ту же склоненную над ноутбуком фигуру – повествователь, сделавшись на год старше, остался по сути прежним, но декорации, сохранив свою структуру, переменились разительно – я сижу на балконе второго этажа гостиницы во французском Антибе, внизу мерно плещется Средиземное море, из низлежащего кафе доносятся раскованные синкопы местной популярной музыки и взревы галльского веселья, трещат мотороллеры; в бокале вместо старого доброго напитка “Konjakkija” (допитого где-то среди скандинавских буреломов и выворотней) поблескивает благородный местный Marc (пахучая водка из виноградных выжимок), но чайки, местные чайки кричат совершенно по-норвежски – что опровергает дискретность пространства, не трогая, впрочем, расхожих представлений о времени. Путь сюда от самой северной точки маршрута занял четыре тысячи километров и девять дней; об этом – нижеследующий рассказ.
      2. После почти двухнедельного пребывания в заполярье странно возвращаться к обыденной жизни: круглосуточный солнечный свет и блаженное одиночество норовят разлакомить наблюдателя до почти эдемского блаженства; защитные механизмы - шипы и колючки цивилизации – успевают смягчиться и отпасть – после чего путник, попав в большой город по пути на юг, вдруг повергается в многократный шок – машины! люди! темнота! – и как крот или толстовский доезжачий начинает нелепо щуриться и рваться обратно. Для смягчения чувств поехали через дивный шведский Умео (очень удобно расположенный на перекрестке всех дорог) – город вечной юности (ибо населен по преимуществу студентами). Последнее обстоятельство придает ему отвязный дух поселка золотопромышленников – если население по условию почти полностью обновляется раз в пять лет, то нет нужды цементировать городской быт и сдерживать вольницу, оттого здесь всегда весело, шумно и беззаботно – и на улицах полным-полно машин полувековой давности, в которых здесь принято вальяжно передвигаться. Будучи чувствительным к ходу времени, автор этих строк радовался возможности порепетировать, каково это, когда все люди кругом моложе (карикатурный профессор в цилиндре и на велосипеде, перенесенный воображением из Кембриджа, не в счет). Пенсионерских вакаций не вышло - едва вселившись в гостиницу и выйдя ради короткого променада, мы услышали вдали звук правильно зафузованной гитары и уханье большого барабана. Это сочетание пробуждает в людях определенного склада рефлекс, который сильнее всякого бега времени – и вот несостоявшиеся патриархи вливаются в разномастную толпу, собравшуюся на главной городской площади послушать выдающуюся шведскую глэм-метал-роковую группу «The Poodles» во всей ее красе. После пятого-шестого трека, отвлекшись от происходящего на сцене, я стал разглядывать зрителей: общей их чертой казалась безмятежность – корпулентная хохотушка, нескладный тихоня, горбоносый завистник – все типажи (имеющие, кажется, общечеловеческое распространение), были здесь представлены и были как-то изначально довольны собою и происходящим. Маленькие дети резвились среди толпы; за порядком наблюдали трое полицейских, к которым иногда подходили поболтать простые зрители; крупный пес, скучая, маялся на поводке; хозяин, чтобы развеять собачью хандру, схватил его на руки и стал приплясывать в такт почти омонимичным солистам; на лице животного было написано сдержанное страдание, но с оттенком вознагражденного стоицизма; леди моих лет стояла, опираясь на ручки кресла, в котором беспокойно существовал ее сын-инвалид; другой сын ангельской внешности и помладше подошел и что-то зашептал ей в ухо. «Пудели» пели, над Умео сгущалась ночь, первая для меня с 7-го июля.
      3. Оттуда отправились в Стокгольм, где бывали не раз, но все как-то либо урывками, либо по делу – впрочем, случались и свершения особого рода – так, лет пять назад, мы вдвоем с исследователем О. объехали на велосипедах шестнадцать антикварных книжных магазинов этого холмистого города – причем, заранее озаботившись транспортировкой добычи, арендовали велики с кокетливой корзинкой над передним колесом. В этот же раз (отчасти из-за отсутствия О.) решили побыть обычными туристами, чуть-чуть даже педалируя присущую образу простоватость. В частности, катались на двухэтажном обзорном автобусе, в коем оказался русский элекрический аудиогид с образцово обидчивыми модуляциями: «У нас в Стокгольме», - говорил он, - «телебашня конечно небольшая, не то что в Москве»: подтверждая его слова, невдалеке над леском и правда заторчала маленькая телебашня. Соблазнившись обещанным обзорным видом, мы на нее поднялись в лифте: верхняя площадка была заботливо закрыта противосуицидной сеткой; внизу кругом колыхался лес, среди которого кой-где виднелись панельные девятиэтажки; меж ними струилась река – это, собственно, и была шведская столица. Вживаясь в образ, пошли вразнос: смотрели, как сменяют караул в королевском замке (у каждого музыканта специальной держалкой прикреплен к инструменту листочек... с нотами? с инструкцией?), плыли к себе в отель на прогулочном кораблике, потом долго гуляли по парку Скансен, где меня в чистилище экзотариума попытался попробовать на зуб вольно прогуливающийся лемур; рядом бабуин смотрел в позе Лермонтова на людей за решеткой, питая грустные мысли о тупике эволюции. Отель наш был на том же острове; в первый вечер я почувствовал, не хуже бабуина, странное томление – прислушавшись к себе, я понял, что оно вызвано паническими людскими криками, каждые несколько минут доносившимися снаружи. Оказалось, что неподалеку – парк аттракционов, венчаемый оригинальным увеселением – группу добровольцев вздымают на нечеловеческую высоту, после чего стремглав роняют вниз – они-то и производили тревожный шум. Животные, оккупировавшие вторую половину острова, были, напротив, тихи – в гигантском вольере рысь снисходительно наблюдала за играми своей тройни с кисточками на ушах; вытащившие счастливый билет свинки копошились в клетке, не допуская и мысли о ноже мясника; бурый медведь мерил шагами периметр, что-то считая в уме и, на краю бассейна, пребывая в вечной неге, валялся наливной тюлень с усатой собачьей мордой. На следующий день мы уехали в Копенгаген.
      4. Южная Швеция оказалась непохожа на мои представления о ней – мне грезились аграрные просторы, плоские как блин, лишь с небольшим припеком в виде дюн по краям; она предстала гористой, холмистой, лесистой – и рельеф ее был не в ущерб изобилию. Прогноз погоды привычно обещал холодный дождь; поскольку делал он это с завидным постоянством две предыдущие недели и всякий раз попадал пальцем в небо (в прямом смысле), мы, в ответ на его грозные ауспиции презрительно усмехнулись – и были неправы, ибо где-то на широте Гетеборга поперек нашего шоссе вдруг распласталась могучая туча, из которой полило обещанное – и впредь не оставляло. Пейзаж кругом дополнительно нагнетал обстановку: «Последний поворот в Швецию!» - возгласил указатель, после чего шоссе повлекло нас к уходящему за горизонт могучему мосту. Слева по ходу вдруг воплотился техногенный кошмар Дон-Кихота – череда гигантских ветряков, неистово вращавшихся в такт; резкие порывы ветра надували сигнальный тряпичный конус, прилепленный по обычаю к началу моста; моя немаленькая машина отчаянно парусила под его дуновениями; по обе стороны бурлили моря (справа – Северное, слева Балтийское), на горизонте мужественно скакал по волнам паром, впереди вставала из волн на манер замшелой коренастой Афродиты угрюмая суша Дании. Съехав с моста, попадаешь сразу в столичный пригород, который, не стремясь понравиться, предстает непарадной стороной – вдоль дороги настроены сотни каких-то человеческих разномастных курятников, подобие которым я встречал лишь в Крыму в местах татарских самозахватов и в некоторых депрессивных районах Подмосковья. Преодолев эти безлюдные шанхаи, мы попали в урбанистическую антиутопию – кругом громоздились невероятные здания из бетона и тонированного стекла наподобие «Архитектурных фантазий» Чернихова, только еще страшнее; ощущение усиливало полное безлюдие вокруг. Безжалостный навигатор привел нас к одному из этих строений и отрекомендовал его отелем – и правда, среди дымчатых стекол на барном стуле за алюминиевым столом сидел затянутый в черное здоровяк-портье, который вручил нам ключ от нашего техногенного приюта. Прожить в нем два дня было поучительным делом – беспрерывно изумляясь, как Алиса в зазеркалье, я с горем пополам научился пользоваться тамошней кофеваркой, но на большее меня не хватило – в частности, у люка мусоропровода была приклепана гравированная на металле инструкция к нему, состоящая из восьми пунктов – я же дошел, например, до третьего – зато, чтобы открыть дверь подземного паркинга нужно было всего-навсего потянуть за старомодную веревочку (грезился же обмен порциями двоичного кода с боевым биороботом). Сам город показался столь же двойственным (и неистово дождливым) – под землей бегают высокотехнологичные трехвагонные поезда метро, конструктивно лишенные машиниста (отчего создается дикое впечатление, что поезд ведет скучающий старичок, уткнувшийся в газету на переднем сиденье), но на главной площади города стоит музей, где показывают бородатую женщину с двухголовым осликом – и все это как-то мирно уживается под крики несчастных из парка Тиволи, которых мучают там ровно на том же устройстве, что и шведских бедолаг из прошлого абзаца. Здесь же была замечено внушающее беспокойство обстоятельство – весь день в наших хаотических блужданиях по городу нам встречалась одна и та же юная леди в ярко-алом – она стояла перед нами в очереди к билетному автомату, любовалась внезапной крысой в музее Андерсена, покупала что-то в окраинном супермаркете – будь я местным средневековым жителем – решительно прорицал бы грядущую чуму (««Красногубая гостья»! – воскликнул Алькамбро и упал без чувств – силы оставили его»), но даже в нынешнем неромантическом качестве слегка обеспокоился. Впрочем, путь наш лежал вполне в средневековом направлении – в Северную Германию, в маленький городок с затейливым названием Ганновериш Мюнден.
      5. В незнакомый город хорошо приезжать ночью – тогда ты знакомишься с ним дважды: сначала в полутьме, а потом, уже наново – при свете дня. Очень тусклое освещение (едва ли не самое скудное из виденных в Европе) выхватывало из темноты интригующие фрагменты – кусок древней тюрьмы, из которой безвредным новообразованием рос наш отель; абрисы домовых скелетов (городок фахверковый, с неизреченным девизом «остов нараспашку»), яблоню со спелыми плодами. Шумела речка, через нее вел мост, исполненный драматизма: он был весь оплетен паутинными сетями, в центре каждой из которых бодрствовал энергичный и рачительный паук; все были с добычей, ибо мостовые фонари привлекали тучи мошки; на фоне бурной насекомой жизни млекопитающие блистали отсутствием, лишь из-за кулис слышалась немецкая хихикающая скороговорка. По темнейшим улицам пошли гулять, насидевшись за день в машине; хитроумные узенькие улицы направляли к реке; преодолев сопротивление, вышли на площадь, где грузно осел приземистый собор; появился абориген – черный как смоль растаман, пинающий нелюбимое орудие производства – тачку уборщика. Следующим утром под ярким солнцем городок вдруг показался изможденным и поблекшим – тут и там виднелись заколоченные витрины, закрытые жалюзи, увядшие следы былого процветания. На окраине обнаружилась древняя церковь, в которой предприимчивое племя устроило кафе – затея скверная и обидная даже по вялым европейским меркам. Собор еще жил: пожилая леди, позвенев ключами, впустила нас и еще двоих немцев-экскурсантов. В правом ближнем углу был воздвигнут саркофаг, на котором сооружен скульптурный памятник хранящемуся внутри рыцарскому остову. Изображение наполнено с трудом распознаваемым символизмом, причем с изрядным напором на львиную тему – только на щите благородных гривастых животных шестеро, в разных позах; в ногах же у покойного уютно свернулся калачиком лев, откровенно хохочущий – вот и гадай – рад ли он смерти патрона или его грядущему воскресению. Налюбовавшись собором, мы пустились в дальнейший путь.
      6. Если вообразить себе, пользуясь методом Агафьи Тихоновны, идеальную европейскую страну, то население явно нужно взять из Финляндии, архитектуру из Италии, кухню из Франции и т.д. – но начиненные всем этим города должны быть соединены немецкими дорогами. Традиционно, едва завидев на автобане знак «отмена всех ограничений», я разгоняю автомобиль до 200 км/ч (что порой бывает непросто, учитывая хищный оскал прокатных контор). В этот раз я был на своей машине, так что проблем с разгоном не было никаких – но здравомыслие вкупе с сочувствием к тяжело груженому автомобилю возобладало, так что основную часть пути мы проделали на скорости около 150, непоздним вечером приехав в баварский Гармиш-Патеркирхен. Прогуливаясь по берегам небольшого озера, на берегу которого расположен отель, я задумался об избыточности здешнего блаженства – зеркальная вода, гигантские карпы, холеные утки, вычищенный лес вокруг – то, что в прошлом году, после удушливой Москвы, казалось тленным воплощением рая, виделось ныне лишь продолжением национального характера в природе, какой-то безмерной приторной опекой, выраженной через пейзаж. Обычно мы не слишком торопимся с отъездом из промежуточного пункта: утомительные дневные перегоны взывают к неспешности на бивуаках, но здесь был особый случай – мы ехали в Венецию, любимейший из земных городов.
      7. Дорога запомнилась слабо, хотя и не обошлась без происшествий – на этот день была намечена забастовка итальянских заправщиков (о чем мы, по счастью, знали); оттого в Австрии, куда и так за дешевым бензином съезжаются из окрестных стран, на бензоколонках выстроились небольшие, но чувствительные очереди. Отстояв свое и проехав небольшой участок страны насквозь, мы спустились с очередной горы и покатили по Италии – в этих местах почти плоской и, как всегда, неистово цветущей. Неловко признаться, но каждый раз, как в первый – из хитросплетения дурно маркированных автострад я выезжаю на единственно верную дамбу – и, когда из зеленоватых волн лагуны вдали начинает подниматься терракотовый силуэт Венеции, сердце мое на несколько секунд останавливается от неизъяснимого чувства. Первые минуты встречи с милым городом способны смутить и самого неистового из романтиков: жуликоватые служители парковки, очередь, лифт, тяжелый чемодан в жару через площадь – но вот вапоретто отчаливает от P. de Roma и мягкое чувство возвращения убаюкивает разом сникший разум. Впрочем, корабликом нашим управлял на этот раз форменный псих – он разворачивал его против хода, ставил под волну и всячески буйствовал (что вообще то не свойственно этому мирнейшему из видов городского транспорта), так что под конец мы покидали его не без некоторого облегчения. Наша венецианская программа была рациональна и невелика – день в музее Академии, подробное исследование окрестностей Арсенала плюс некоторые незначительные надобности. На следующее утро, вопреки планам, я проснулся почти с рассветом и, некоторое время поворочавшись, решил прогуляться и поснимать. Ранняя сокровенная жизнь Венеции полна очарования – по малым каналам снуют работники городских служб да невольники малого бизнеса; редкие прохожие торопятся на работу, демонстративно игнорируя окружающую красоту; вапоретто плавают пустые, а по пустынной площади Св. Марка мрачно плетется единственный встрепанный хмырь с фотоаппаратом – автор этих строк. Пройдя улочками Кастелло и с веничкиной неизбежностью выйдя к Пьяцце, я решил доплыть до рыбного рынка в Риальто и купить какую-нибудь владычицу морей, чтобы пожарить на ужин. На корме вапоретто были заняты три места – на двух сидели комически тождественные джентльмены и читали местные газеты; третье занимала юная итальянка, меланхолически созерцавшая минуемые великолепия. Я поневоле залюбовался ей, размышляя о том, как должен быть устроен взгляд на мир здешнего уроженца: ведь, как на северном полюсе все иное сущее есть юг, так и здесь – все прочее должно казаться безобразием – но вдруг мысль скользнула, распрямилась и повлеклась к подозрению: не клубятся ли в этой тщательно причесанной головке мысли о структурном подходе к анализу художественного текста (как это свойственно итальянкам)? – и очарование минуты было безвозвратно нарушено, так что я с легкой совестью и промытыми жабрами души вышел на нужной остановке и отправился покупать осьминога. И – позже – потрошить его. И варить в белом вине. И есть. И – перо мое немотствует, ибо, чтобы говорить о картинах Академии надо быть И. Тэном, П. Перцовым или высокочтимым i_shmael’ем: мне же, бесхитростному смотрителю на холсты и наблюдателю за бумагой, где слов найти, чтоб описать изощренность тамошнего Босха (на которого чем ближе смотришь, тем больше разветвляется иносказательных лабиринтов), нежность анонимного автора «Беременной Мадонны», лукавство Джамбаттисты Чима, написавшего «Мадонну с апельсиновым деревом», рельефность божественного Кривелли etc etc. На второй час смотрения чувствуешь себя сервером, не справляющимся с чередой запросов (не хуже родимого ЖЖ) – ибо бьющее в глаза великолепие не способно разместиться в скудной человеческой душе. Чтобы справиться с величием целого, начинаешь, как слонолюбивый слепец из восточной мудрости, распознавать его фрагментами – в частности, я придумал отдельно высматривать на картинах зверюшек – и, незамечаемые прежде, вдруг со стен хлынули ослики, собачки, кошки, олени, ящерицы, змееголовые скелетированные рыболягушки (спасибо, Иероним) и тьма иных существ. Преследуемый ими, я вымелся из картинной галереи и лишь дивное спокойствие тициановой росписи в Марии-делла-Салюте вернуло на следующий день моим глазам способность видеть окружаюшее неискаженным (или, скорее, привычно деформированным).
      8. Из Венеции мы отправились в Кремону – кстати сказать, идеальный диджестив после пиршества в La Bella: насколько в первой требуются глаза, настолько во второй – уши: в первый вечер уикенда на нескольких площадях города играют оркестрики струнных (так что воображаемый слепец-меломан мог бы ориентироваться в городе, следуя исключительно на звук). Пышное венецианское космополитичное многолюдие сменяется здесь демонстративным итальянским междусобойчиком – так хозяева квартиры, проводив после многолюдного приема последнего из припозднившихся гостей, отправляются на кухню пить в одиночестве чай и судачить о прошедшем вечере: в городских кафе нет меню на английском, за соседними столиками только итальянская речь, а на московские номера автомобиля смотрят с веселым изумлением – впрочем, с тонким намеком приносят к кофе сахар в пакетике с портретом Горбачева. Отужинав в аутентичной пиццерии и тщательно заблудившись в кирпичных лабиринтах старого города, мы на другой день покинули Кремону, направившись на юго-восток Франции – где кончается очередная глава этого затянувшегося правдивого повествования.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 67 comments