lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ – 2 (БОТСФЬОРД – ОКРЕСТНОСТИ РОВАНИЕМИ)

      1. Язык определяет не только ракурс зрения на предмет, но и направление пути: речь, соединившись с географией, рождает топоним и тот, едва ступив в мир, начинает в нем властвовать: – путник отправляется в Горелово, а приезжает в Благодатное (а если чуть замешкается – то и в «Заветы Ильича») – место остается прежним, а вот человек меняется. - Так думал пожилой... по лесу... нет, не так: на крайнем севере Норвегии многие населенные (и опустевшие) пункты имеют по два имени, норвежское и поморское. Угрюмый Танафьорд носил среди мурманских рыбарей гривуазное звание Танькиной Губы (и лучше не фантазировать на тему генезиса этой номинативной практики); поселок Vadsø назывался Васиным, Vardø – Варгаевым; рыбацкий поселок Mehamn отзывался на имя Шестопалихи (четное число пожаров? регулярная мутация кисти?) – и эта двойная система координат зыблет местное мироустройство.
      2. Странствующий по этим местам, как правило, лишен проблемы выбора: из большинства приморских деревушек выводит только одна дорога. Пережив самую жаркую ночь десятилетия в Ботсфьорде (старожилы не припомнят etc), поехали обозревать окрестности. Дорога, виясь вдоль океана, вдруг вывела к необычной для этих каменистых мест картине – гигантский песчаный пляж, обнаженный отливом; по периметру небольшие дюны, поросшие невысокой травой; на песке – цепочка оленьих следов; вокруг ни души. В самой низкой точке вода обнажает узенький перешеек между материком и небольшим островком, усеянным птичьими гнездами; судя по отпечаткам, в этот час туда наведывается лисовин, вынужденный тщательно хронометрировать свои гастрономические променады – иначе возвращаться будет вплавь. Вода холодная, соленая и густонаселенная до крайности – все окрестные камни испещрены следами чаячьих пиршеств: скорлупки морских ежей, створки мидий и даже колючие сочленения камчатского краба.
      3. С этим крабом – занятная история (слышанная мною лет пять назад в одном из местных музеев). Изначально это крупнейшее и вкуснейшее ракообразное было чуть ли не эндемиком Японского моря, но примерно в середине ХХ века большевики, с присущим им постмодернистским отношением к природе, придумали интродуцировать его в Баренцевом море (передовица в «Правде»: «А че, прикольно, - считает министр рыбного хозяйства»). Тяжело груженые живыми крабами самолеты взлетали на Дальнем Востоке и садились в Мурманске. Сотни животных, пошатываясь от джетлага на негнущихся клешнях, опасливо входили в неприветливые северные воды. Будучи существом сообразительным, краб быстро смекнул, что от царящих на берегу большевиков хорошего ждать не приходится и начал медленный дрейф на запад. К 70-м годам авангард мигрантов достиг побережья Норвегии, да тут и осел. Первый абориген, извлекший из своего вентеря вместо милой трески это шестиногое чудовище, попал в кардиологическое отделение психбольницы с инфарктом и помешательством (этого в музее не говорили, но мне так кажется). Сейчас, под строгим наблюдением береговой охраны и королевского комитета по краболовству бедное животное процветает на глубине в несколько сотен метров и лишь иногда его вечный покой нарушается деликатным, хотя и масштабным отловом.
      4. Дорога кончается в довольно крупном по местным меркам Берлевоге, за которым, по уверениям путеводителя, лежит маленькая заброшенная деревня – несколько руинированных домов, покинутых его обитателями полвека назад. По грунтовке подмосковного качества под рокот надвигающейся с океана грозы доезжаем до обещанного Геркуланума: из ближайшей чистенькой избы выходит норвежка с уставленными яствами подносом и с изумлением всматривается в нас; за ней виден пиршественный стол, за которым собралась большая и недружелюбная к пришлецам норвежская семья. Бормоча беззвучные извинения (что говорят рыбы в аквариуме, когда задерживаешься с кормежкой? наверное, лучше не знать), я торопливо разворачиваюсь и, проклиная безмозглых авторов путеводителей, ретируюсь. (NB будь на моем месте герой готического романа, он первым делом проверил бы, не тролли ли это, вышедшие из подземных городищ блаженствовать на солнышке да морочить голову скитальцам).
      5. Суровый быт заполярья не щедр на развлечения: это касается и размеченных пешеходных маршрутов. В, условно говоря, Швейцарии (не в порицание будь сказано), на любом взгорке торчит с десяток указателей туристических троп с точным хронометражем прибытия; на весь округ Берлевог таковых два – на мыс Квитнес и к скале Танахорн. В последний мы, прельстившись описанием («отвесная скала высотой 270 м., священное место саамов») и отправились, невзирая на неблагонадежные ауспиции: со стороны Северного полюса на нас ползли обложные тучи. Бросив автомобиль на площадке, рассчитанной на три машины (что неплохо свидетельствует о популярности здешних мест), мы пошли по узкой, вьющейся в ущелье, тропке, размеченной при помощи воткнутых в землю пластиковых трубок. Внизу журчал небольшой ручеек, берега которого поросли кучерявым кустарником; выше на сопку отваживалась взбираться только невысокая и невзыскательная травка да мох, образовавший за сотни лет на каменистой основе нетолстую торфяную подушку, приятно пружинящую под ногой. Примерно через два километра (и 150 м набранной высоты) исчезает последняя растительность и остаются только каменистые осыпи, в которых, тем не менее, теплится высокоорганизованная жизнь; неврастенические птички, вообразив, что ты приближаешься к их гнезду, начинают неумело изображать увечных в надежде, что сработает охотничий инстинкт; эта постоянная готовность к самопожертвованию сначала восхищает, но потом от их писков и притворств начинаешь уставать. День становился все жарче; из-за вершины ближней сопки выпрастывался черный гребень Танахорна; птицы визжали; туча погрохатывала: из привычных глазу обстоятельств оставался лишь прозрачный воздух и собственные спутники – все остальное ласкало и тревожило обострившиеся чувства. Последние полкилометра тропа идет резко вверх и заканчивается у каменного знака с латунной табличкой, под которой укреплен ящик с книгой почетных посетителей. Ненормальных в мире не так уж много – в книге встречается когда одна запись на день, а иногда и ни одной. Украсив ее своими росчерками, мы отправились вниз и уже почти у самой стоянки были-таки настигнуты сильным северным дождем.
      6. Остановились в Kongsfjord: здесь, на вершине омываемой океаном сопки, сохранились остатки немецких укреплений времен Второй мировой войны. Время их пощадило, да и строили явно на века: сложная система обложенных камнем траншей соединяет исполинские каменные пентаграммы, предназначенные для артиллерийских орудий – все, кроме самих орудий, цело. Трудно вообразить, что чувствовал, условно говоря, резервист из цветущей Баварии, попавший сюда: в черную полярную ночь под зеленоватым северным сиянием вглядывался он в антрацитовые грохочущие волны в ожидании... чего? Эсминца союзников? Воителей из Вальгаллы? Транспорта с шнапсом и штруделем?
      7. В той же деревне заехали в кафе... точнее, это что-то вроде культурного центра, куда окрестные рыбаки съезжаются за мелким припасом, несложной мануфактурой, топливом и просто потусовать; звериный оскал капитализма, опутав все сетью своих одинаковых супермаркетов, эту часть бытия пощадил, отчего мы можем наблюдать естественное ее устройство. Когда мы только входили и оглядывались, первая встреченная официантка, наскоро поздоровавшись, поинтересовалась, говорим ли мы по-французски; наше изумленное “Oui” еще только срывалось с уст, но она уже убежала. С тем же вопросом к нам обратилась леди на кассе и, минутой позже, широкоплечий ковбой в шляпе, который, услышав утвердительный ответ, вдруг заорал, не хуже змея в Эдеме: «Еваааааа!» Тотчас, комкая передник, явилась с кухни Ева – юная парижанка, осевшая здесь, на краю земли, пару лет назад – и рассыпалась в галльском щебетании. Расстались друзьями: нам подарили наклейку с надписью «Kongsfjord – се парадиз» (по-норвежски), которую мы немедля и инсталлировали на заднее стекло автомобиля.
      8. Здешние немногочисленные дорожки провоцируют на то, чтобы добраться по каждой до конца; так, ничего не зная про Syltefjord, где земля в очередной раз закругляется (т.е. дорога кончается прямо в океане) поехали туда: неказистая грунтовка вдруг оказалась густо обставлена претендующими на роскошь пустующими коттеджами; из одного из них выпорхнула голубая Honda и, обогнав нас на бешеной скорости, скрылась за поворотом.
За полчаса добрались до самой деревни; в самом конце ее, на моле, была устроена беседка и маленькая автостоянка. Кругом не было ни одной живой души – в полночь, невзирая на палящее солнце, все спали. Справа был виден мыс, на котором мы были год назад: здешняя жизнь устроена так, что до него можно плыть семь километров по морю или добираться более четырехсот по суше (кстати сказать, тамошний город Хамнинберг по-поморски будет Питер). Пришпиленный тут же указатель обещал, что, если пройти берегом одиннадцать километров, то в конце есть шанс увидеть длинномордых тюленей. Повздыхав об упущенной возможности, отправились в гостиницу.
      9. Очень медленно, почти уподобляясь пешеходу, мы ползли в Mehamn (он же Шестопалиха): кругом лежал туман, равного которому я не видел в жизни. Как технический директор провинциальной рок-группы, дорвавшийся на гастрольной сцене до продуцирующего воздушный пар аппарата, врубает его на всю катушку, так, что пространство между кулисами полностью заволакивает клочковатым шумным туманом и лишь в промоинах его видно, как мыкается потерявшийся бас-гитарист, так сочетание факторов (или же высшие силы) заволокло наш путь. Видно было метра на три впереди и сбоку: пунктир разметки, фактура асфальта, каменистая обочина с редкими пятнами мха; по счастью, на этой дороге обычно не бывает ни встречных, ни попутчиков. Спустя час поселяется твердая уверенность, что ты ездишь кругами, а повторяющиеся валуны и моховые пятна сливаются в регулярный узор. Вдруг грянул дождь, окрестности чуть рассеялись и мы оказались в месте, исполненном мрачной красоты – на вершине каменистой сопки. У дороги почему-то паслись три брошенных снегохода – зрелище не слишком обычное для июля. Спустя еще пару десятков километров мы приехали в Mehamn.
      10. После импрессионистской дороги, выдержанной в серо-зеленых полутонах, он ошарашивает брутальным натурализмом сутинской школы – вонь гниющей рыбы! крики миллионов чаек! ветер! волны! яркие домики на сваях! – но вскоре нарушенный баланс выправляется и, вселившись в одну из красных избушек, путник по-хозяйски оглядывает горизонт – рыбачьи лодочки, стаи деловитых пернатых – и вдруг, с басовитым гудком, в нашу бухту сонную заходит здоровенный Hurtigruten – корабль регулярной линии, соединяющей порты центральной и северной Норвегии. Беседа с отельным администратором (который тут и портье, и повар – благо, номеров в отеле только пять) – сплошное огорчение: не успеваем ни на крабовое сафари, ни к птичьему острову, ни на глубоководную рыбалку. Приходится утешаться страноведением – едем обозревать самый северный в мире материковый маяк за деревней Gamvik, попутно выясняя щемящее души аборигенов огорчение: дело в том, что полуостров Nordkinn, на котором мы находимся, кончается одноименным мысом, расположенным на той же 71-й параллели, что и знаменитый Нордкап, лишь буквально на километр южнее, отчего именно Нордкап считается самой северной точкой Европы и генерирует гигантский туристиченский поток. Но Нордкап-то на острове! А Нордкинн-то материк! И осознание этой несправедливости не одному честному норвежцу мешает заснуть – да и нам, признаться, тоже.
      11. На другой день начинаем долгий путь на юг – но по пути заворачиваем в чудесный Kjollefjord: дивной красоты поселок, хорошо защищенный высокими стенами фьорда и оттого цветущий. Карабкаясь, как дикие козы на скальные кручи, выбираем ракурс, чтобы половчее сфотографировать Finnkirka – здоровенное скальное строение, выглядящее точь в точь, как рукотворная церковь, но поставленная прямо в океан. В местном книжном, куда забежали, алкая крупномасштабной карты, столкнулись вдруг со съемочной группой норвежского телевидения; статная продавщица, давая интервью, явно волновалась, отчего характерный местный утвердительный возглас (звучащий как русское «я», произносимое на вдохе) звучал еще ярче обычного; наговорившись с ней, оператор стал для оживляжа фиксировать жанровые сценки – вот школьница пришла за карандашами, вот старушка покупает открытки, вот русские туристы приволоклись за картой... оператор, шаля, снимал крупным планом как я набираю пин-код от кредитки на терминале, так что теперь у меня не осталось секретов от народа королевства Норвегии.
      12. Обратно в Финляндию засобирались с раннего утра - перегон выходил немаленький. От Ifjord повернули не на известную и короткую дорогу к Тana Bru, а к безжизненным пустошам на Kunes. Пейзаж превзошел все ожидания: гигантская каменная равнина, окаймленная бурыми сопками, выглядела как потухший кратер исполинского вулкана или воплощенная фантазия автора антиутопий; тяжелое сумрачное небо (температура понизилась до 5-ти градусов тепла) венчало картину, как стекло – чашку Петри с активной колонией сложных, но печальных микроорганизмов. Один из изгибов шоссе вывел к фьорду, отмель которого была усеяна одинаковой формы валунами – как будто ягоды высыпали из лукошка, да и позабыли о том. На первые встречные машины в районе города Lakselv смотришь, как будто вышел к людям из леса после многомесячных скитаний – и дальнейшая лесная и цветущая дорога кажется легкой прогулкой.
      14. Через саамскую столицу Karasjok, где готовят самые вкусные гамбургеры в Заполярье, спустились вниз по пустынному холмистому шоссе, переночевали в финской Саарисельке (которая за семь лет, что мы тут бываем, превратилась из деревеньки с одним отелем в крупнейший туристический центр), а на другой день отправились селиться в коттедж близ Рованиеми, где я, сидя на веранде с верной фляжкой “Konjakkiа”, дописываю эти строки. Анонсированная еще в Норвегии тема парадиза получила здесь очевидное продолжение: дикие кряквы выпрашивают лакомство, юные тетеревята позируют на ветке, заяц приходит клянчить морковку, а олени пасутся прямо рядом с домом – и, кажется, водись здесь лев, он бы рядом с ними то и дело возлегал. Завтра предстоит снова отправляться в путь; фрагменты окрестных недалеких поездок я надеюсь описать, комментируя фотографии; скажу только, что рыба щ. из озера Sonka оказалась на диво консервативна и, отвергая все новомодные приманки, демонстрировала готовность оскоромиться лишь при виде классической блесны модели полувековой давности, что, гармонируя с архаичностью здешних мест, не может не внушать почтительного уважения.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments