lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ВОСПОМИНАНИЯ Я. Л. ГОРДОНА об А. К. ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКОМ (начало)

      Действие печатаемых ниже воспоминаний Я. Л. Гордона об А. К. Лозина-Лозинском происходит в маленьком городке швейцарского кантона Во и охватывает примерно полторы недели из жизни двух поэтов – одного малоизвестного и второго – неизвестного вовсе. Между тем, факт создания этого текста и некоторые из описанных в нем событий открывают возможности проекции в смежные темы, принципиальные для понимания литературной жизни начала ХХ века.
      Герой воспоминаний, Алексей Константинович Лозина-Лозинский – редчайший пример почти полностью обособленного литературного существования в эпоху, не просто склоняющую, но прямо подталкивающую поэта к агрегации. Его писательские знакомства немногочисленны, неглубоки и бессистемны; художественная логика требовала бы для него контактов с акмеистами – и действительно, имена Гумилева и Городецкого встречаются в его переписке1 , но ни в какое подобие союзничества эти встречи не перерастают. Участвуя в освободительном движении (кажется, в большей степени из соображений упоения в бою, чем по идеологическим мотивам – ибо все без исключения упоминания соратников в его переписке выдержаны в крайне глумливом тоне2 ), он поневоле сошелся с соответствующим кругом литераторов; спасаясь от мнимых или действительных преследований (о коих см. ниже) и спланировав в эмиграцию (которую можно принять и за затянувшиеся вакации), он прибился к каприйской большевистско-знаньевской колонии, о которой также отзывался не без скепсиса:

      «Изредка меня посещают русские литераторы, но из второсортных. На Капри есть первый сорт – теперь, кроме Горького, Леонид Андреев и Бунин. Второй – поэт Астров, беллетристы Иван Вольный (смотри Заветы «Повесть о днях моей жизни»), публицист Старк (см. газету «Луч») и др. С Горьким по-прежнему странные отношения, с Андреевым и Буниным я не знаком, Вольный ведет себя всегда также как Горький (Горький лучше и он лучше, Горький хуже и он хуже), Астров очень противный, самомнящий, весьма льстивый жидок, которому я показываю презрение <…>»3

      Чуть более близкие отношения связывали его с двумя людьми, прикосновенными к литературному мейнстриму. Один из них – Константин Петрович Пятницкий, номинальный директор книгоиздательства «Знание» и последующих горьковских проектов. Лозина-Лозинский познакомился с ним в Италии; недружелюбие к громогласной свите каприйского затворника сблизило их:

      «Кой с кем подружился.
      И представь себе с кем больше всего?
      С одним стариком, Пятницким, издателем «Знания». Трогательно-добрый и очень оригинальный человек; приеду, расскажу тебе массу интересного о нем и вообще о каприйцах. Мы бродим с Пятницким ночью, говорим без конца и говорим одно и то же: оба осуждаем Горького и его свору и оба хвалим музыку, философию и Капри» 4 .

      Второй – вернее, вторая – Лариса Рейснер, адресат его протяжных исповедальных писем 1914 – 1915 годов5 . Эти отношения начались и продолжались в высшей степени логично; вокруг Рейснер с ее нерастраченным общественным темпераментом и литературным прекраснодушием, начал складываться студенческий (по преимуществу) кружок молодых поэтов, где Лозина-Лозинский оказался бы очень кстати – и по художественному единомыслию и по готовности к роли литературного патриарха – но этого не произошло6 .
      Вообще, надо сказать, что неистовый эскапизм, определивший его жизненный путь7 , выразился среди прочего в энергической тяге к перемене мест. В его хаотических перемещениях по миру был и специальный вызов обстоятельствам - Лозина-Лозинский был инвалид с протезом вместо ноги; изделие не выдерживало нагрузок, отчего по телеграфным проводам начинали летать зловещие тексты посланий: «Пожалуйста, телефонируй Беллингу, чтоб ногу выслал туда же, если он еще не послал ее в Ментону» 8 . Жандармские филеры, устанавливавшие наблюдение за ним, обязаны были занести в формуляр приметы: «Интеллигент. Ср. роста. Ср. телосложения. Брюнет. Лет 38-40. Лицо продолговатое худощавое нос средний прямой. Имеет порядочные усы и бородку бланже. Одевается поповская бобровая, верх бархатный шапка черное пальто с меховым воротником шалью и темно-серые брюки в руках имеет трость на правую руку хромает» 9 , - будь в протоколе место фантазиям, ручаюсь, они бы сравнили его с Байроном.
      Маршруты его поездок могут быть восстановлены только частично (так, например, почти неизвестны подробности его морских прогулок на яхте Mary-Valery10 ); насколько мы можем судить, список их открывается большим крымским путешествием 1904 года11 ; этот же маршрут отчасти был повторен в 1906-м; годом позже он лелеет планы отправиться в Норвегию («в фиорды, «зелень и холод Севера», как говорит Бьернстерне-Бьернсон» 12 ) – удается или нет – неизвестно, но на север он попадает – и шлет восторженные открытки: «Все Крымы со всего света ничего не стоят перед Валаамом» 13 . В 1908 он едет в Среднюю Азию – начинает недельный путь на поезде в качестве участника «научной экскурсии», но по пути вдрызг ссорится со спутниками14 и ступает на выжженную землю Самарканда уже вольным путешественником, хотя и с рекомендательными письмами к аборигенам – и сразу не обходится без разочарования:

      «Сами Грановские, и мать, и дочь, производят на меня прескверное впечатление, да и вообще все русское Самаркандское общество. Кроме «гарнизонной» публики – это сплошное церемонное и грубое мещанство с удивительными ухватками околпачить, прижать, надуть: целые дни только и слышишь: с него нужно стибрить – он богатый; о, этого я поприжму; здорово мы его надули и т.п.» 15

      Со следующего года16 начинается отсчет его европейских путешествий. По освященной веками традиции первым посещенным местом оказывается столица Франции («Но если я не осматривал Парижа, то Париж осматривает меня, мои длинные волосы, мятый плащ и специфически-зловещее прихрамывание» 17 ); оттуда он направляется в Женеву, где у него обостряется флегмона, выбивающая его из запланированного маршрута:

      «Только что прошла моя Женевская восьмидневная страда с флегмоной, как через 5 дней я слег от новой, тоже на ноге, в Мартиньи, маленьком городке-деревне по пути к Монблану, где, кроме содержателей отелей, проводников, туристов и десятка чахлых виноградарей, нет никаких жителей» 18

      Излечившись, он меняет свои планы:

      «Что касается меня, то я чуть получил возможность двигаться, уехал в Бриг, оставив планы на Col de Balme и Шамони, т.к. опротивело мне Мартиньи до чертиков, погода стоит ужасная (ливни так и льют и все горы в тумане) и кроме того, как бы нам с Юркой <Энгельгардтом> не потерять друг друга. Я и поспешил навстречу ему, тем более, что если ехать на лошадях, почтовой дорог<ой> через Симплон, то я повидаю и глетчеры, и ущелья, и горные цепи etc. Хотел было пойти пешком, но теперь, когда все дороги размыло, а нога у меня все еще в повязке для предосторожности, я предпочитаю ехать» 19

      Встретившись, Лозина-Лозинский и Энгельгардт некоторое время путешествуют по Швейцарии, после чего отправляются обратно в Россию (с заездом на север Италии); с пути в письме к отцу наш герой подводит предварительные итоги вояжа:

      «Путешествием я, конечно, доволен, хотя чувствую себя, к удивлению, настолько взрослым, что пейзажи, природа и т.п. не очень меня увлекают. К тому же, все они несколько дают чувствовать мне мою искусственную ногу и дразнят прелестями пешеходов. В Париже я основательно и добросовестно осмотрел исторические и художественные памятники, читал газеты, следил за политической жизнью, типами, познакомился с русской колонией, чего вообще туристы избегают делать. Здесь в Швейцарии, - поскольку я все-таки шевелился – я избрал опять-таки по своей специальности объекты наблюдения – взбираюсь на руины, в старинные монастыри, археологические музеи. Теоретически, конечно, следует пожалеть об узости моих интересов, но лично мне это доставляет массу наслаждений, мысль работает живо, с интересом, стараясь запомнить и обобщить. В конце концов я чувствую себя с удовольствием больше историком, чем туристом. Конечно, политики в Швейцарии никакой нет, т.к. все эти добрые республиканцы просто хозяева меблированных комнат. Среди рабочих же, вообще говоря немногочисленных, процветают либо профессионализм либо анархизм довольно крикливого, вульгарного, но в сущности, безобидного качества» 20

      В 1910 году он некоторое время живет в Финляндии (в Усикирко – ныне – пос. Поляны Ленинградской области); гостит у знакомых и родственников в Могилевской, Псковской и Новгородской губерниях. В следующем году по политической линии над ним сгущаются определенные тучи – с конца года за ним ведется слежка21 ; сначала его задерживают по анекдотическому поводу («В коридоре университета за свист и пение была арестована толпа студентов; в их число попал и я как-то» 22 ), потом – в ноябре – его арестовывают уже целенаправленно и помещают в «Кресты»:

      «Сегодня ночью меня арестовали и повезли в дом предварительного заключения. Все время не только очень спокоен, но даже положительно безучастен, так что начинаю упрекать себя в отсутствии впечатлительности и наблюдательности. Даже жалко, что не волнуюсь» 23 .

      Родственникам удалось достигнуть договоренности с кровавым царистским правосудием – грозившую Лозина-Лозинскому двухлетнюю ссылку в угрюмые окраины Ойкумены смогли променять на годовой отъезд заграницу – и он уехал в Неаполь и на Капри24 , путевые заметки о которых составили позже книгу «Одиночество» (с подзаголовком «Случайные записи шатуна по свету» (Пг. 1916)).
      Третья и последняя заграничная его поездка относится к 1914 году. Выехал он из Петербурга в середине или конце мая; в те годы накатанный путь на юг Европы пролегал через Варшаву и Вену – вероятно, он следует им. Некоторое время поэт проводит в городке Bex (Бэ), оттуда едет на юг Франции на рандеву с двоюродным братом, во второй половине июня встречается с ним в Ментоне; там они живут пару недель, потом заезжают в Монте-Карло, где спутник терпит существенные убытки, а наш герой мужественно фиксирует прибыль в 30 франков, потом через перевал Симплон они возвращаются в Швейцарию в тот же самый Бэ, где их и встречает будущий мемуарист.
      Поселяются они там около 4 августа («Ты знаешь, что я с Юрой в Бэ. Пиши: Suisse, Bex, Hotel Villa des Bains. Напишу потом подробнее, пока все хорошо» 25 ), и живут там, периодически посылая безмятежные реляции на родину26 . Наиболее подробное описание тамошней жизни находится в недатированном письме Лозина-Лозинского к отцу, также в этот момент находящемуся в Европе, но, кажется, где-то в Германии:

      «В Бэ недурно; все знакомые мне места, где я был уже пять лет тому назад. Сперва шли дожди, теперь очень тепло; вокруг снеговые шапки гор, сосновые леса, маленький, старинный городок, словом нечто типично-швейцарское. Очень дешево – я плачу 7 франков за очень хороший полный пансион. Prurigo мой кажется должен лечиться солнцем – тепло, он проходит совсем, сыро – начинается снова. Не Петербургская ли это болезнь? Но зато болят глаза; иногда вдруг перестаю видеть левым глазом, впрочем, не надолго, на несколько мгновений; вообще иногда плохо себя чувствую – болит голова. Впрочем, все это мелочи.
      Здесь взял себе работу по предложению одного старого приятеля, живущего постоянно в Женеве; я встретил его в Бэ. Он пишет историю рабочего движения в России, я помогаю ему, т.к. знаю подробно все перипетии подполья за пятилетие 1905 – 1910 года. Это занимает у меня часть утра, а днем я гуляю, играю в шахматы, читаю французские книги.
      С Юрой я в хороших отношениях; но терпеть не могу Дины и очень рад, что живу в другом отеле (они устроились очень дорого, хотя денег у них нет). Ссоры нет, но я просто перестал встречаться: противно видеть барыню с мозгом кухарки. Сплетница, злючка и препошлое существо. Пишу это все с точки зрения справедливости, т.к. ко мне Дина относится хорошо, по всей вероятности, из трусости перед мужем.
      Кроме них живут здесь еще Шейдеманы, наши дальние родственники (ты слышал о них?), а также некие Рабиновичи, которые знают тебя. Рабинович инженер на Путиловском заводе. Вообще, русских очень много и какой-то особый тип большей частью. Раньше заграницей был или prince russe или nigiliste, а теперь все какие-то буржуа, купцы, богатые мещане с барышнями, плохо говорящими по французски, без высшего образования, но с знанием тенниса и скачек. Впрочем, это не касается Рабиновичей (милая семья, кажется) и Шейдеманов.
      Несколько поколебавшись, я все-таки решил не возвращаться с тобой в Россию. Германию, и Мюнхен, и Мариенбад, я не люблю; дядю Сашу тоже не очень, а к тому же кто его знает, когда я еще раз выберусь заграницу и раз уж истрачены деньги на проезд, пусть уж поживу подольше. Наверно, я не заживусь в Бэ, а уеду куда-нибудь южнее; только Юра и моя «работа» задерживают меня в Швейцарии; я охотно пожил бы где-нибудь в Италии, на озерах или около Флоренции; говорят, что можно очень дешево вернуться в Россию морем из Бордо на купеческом корабле, заходя по дороге в Гавр, Киль, Лондон, Гамбург, Копенгаген, Стокгольм» 27 .

      Прежде всего, удивительно, что в этом подробном описании маленькой русской колонии нет ни слова о Я. Л. Гордоне (авторе нижеследующих воспоминаний), который несомненно там присутствует – остается только предположить, что человек, которого мы знаем под этим именем (и биография которого известна нам более чем поверхностно), принадлежит к семье упомянутых Рабиновичей… впрочем, кажется, настало время предъявить то немногое, что нам известно о нем.

      В воспоминаниях Ольги Мочаловой о своей двоюродной сестре поэтессе Варваре Мониной есть такой момент:

      «На даче в Пушкино произошла у нее <Мониной> встреча с Яковом Львовичем Гордоном. Он — синеглазый юноша крепкого сложения, лирический поэт и скрипач. Очень начитанный. Моложе Вари на несколько лет. Но дружба их была дружбой равных» 28 .

      По отсутствию в печатных и рукописных источниках следов начитанного скрипача, его можно было бы счесть мистификацией или аберрацией памяти не всегда точной мемуаристки, но это был бы поступок необдуманный – ибо существует как минимум один документ, подписанный этим именем - письмо к той же самой Мочаловой, датированное 1919 годом и содержащее некоторые подробности о жизни автора:

      «Моя личная жизнь в корне изменилась; работа по журналистике тем хороша, что она – творческая работа не только в прямом писательском смысле, но и чисто технически, т.к. систематичность и полнота моих обхватов творятся также мною: я организую труд, я же и выполняю его, и я же питаюсь его плодом – «натуральное хозяйство»!... Но зато такая работа отнимает все соки и нервы – и втягивает безвозвратно – на все время работа. Я чувствую себя крепким и твердым на занятой позиции; у меня есть идеология; моя позиция замечательно подошла к моей потребности в общественной деятельности – просветительной и, вместе, тайной. Я даю провинции ценнейшие, по-моему, сведения, отчеты и конспекты лекций, диспутов etc, и их охотно там печатают. Но я чувствую себя нищим в часы досуга, мне редко приходят в голову строки, которых раньше было столько, что я выбрасывал их сырыми, не умея даже выбрать в их массе лучшие из сырых... Впрочем, это нищенство, быть может, и на пользу. – Я рад признаться себе в том, что я удовлетворен той материальной независимостью, которую дает работа, и тем, что я – не чиновник все же и свободен над собой. С другой стороны, тем острее недавно возникший кризис с военной службой, в силу которого я, даже не будучи призваным, быть может, принужден буду уйти из «Роста», - острее потому, что я значительно поддерживаю уже мою маму...» 29 .

      Рассыпанные по этому письму самодовольные плеоназмы («Но я – поэт; сам я вижу не так, как простые люди. Я из тех, кому дано прозревать сокровенную сущность вещей» 30 etc) рисуют специфический портрет героя; обильные посвящения ему, сохранившиеся при стихах Мониной31 и язвительные комментарии к ним Мочаловой32 наводят на мысль о подобии любовного треугольника и сопутствующего ему легкого ослепления предметом; но есть весьма апологетическое суждение о Гордоне, исходящее от автора, не склонного очаровываться голубоглазыми юношами:

      «<…> Я встретился с ним полтора года назад на чисто деловой почве в Московском Пролеткульте, но несколько летучих разговоров с ним мне было достаточно, чтобы видеть, что я имею дело с человеком, вооруженным всеми завоеваниями в области анализа стихотворной формы и не бравирующим своими познаниями (что особенно ценно в поэте); во всем, что он говорил, сказывались – вкус, мера, острота взгляда и ум: не сухой ум, а окрыляющий, разрешающий мысль, чувство и волю к творчеству. Тогда же он предложил мне просмотреть его перевод Райнера-Марии-Рильке; немецкого текста у меня не было под руками, и, стало быть, я не мог сказать ничего о точности перевода. Но я увидел отчетливо, что я имею дело с незаурядным поэтом; это сказывалось во всем: в подборе слов, в ритме, в градации аллитераций, во внутренних рифмах и полурифмах, даже в расстановке знаков препинания. <…>
      Впоследствии я познакомился с рядом стихов его; и я увидел, что предчувствие не обмануло меня: перелистывая тетрадки его стихов, любезно предоставленные мне, я не мог оторваться от нескольких стихотворений, поражаясь их зрелостью, технической сознательностью, новизной тем и образов, сочетающихся с юношеской непосредственностью; что-то пленительно-свежее билось в изысканных ритмах его строк; в самом факте обилия стихотворений законченных, которые Я. Л. не спешил обнародовать, сказывалось серьезнейшее устремление, свойственное лишь настоящим поэтам, поэтам «божьей милостью»; всюду в стихах Я. Л. чувствуется овладение версификационными заданиями современности; и нигде нет желания щегольнуть виртуозностью: сдержанность и сквозь нее проступающие нежнейшие, непосредственнейшие ноты, характеризующие чистого лирика» 33 .

      До настоящего времени мне не удалось разыскать ни одной его стихотворной строчки, оправдывающей или опровергающей приведенные щедрые авансы: лишь как о каком-нибудь Стесихоре мы можем судить о его текстах по катрену, которые приводит Монина в написанном на два голоса стихотворении:

      «И они пойдут толпою серою
      Лечь под смерти хищную косу,
      Терпеливо и тоскливо веруя,
      Что я их от гибели спасу» 34 .

==

1 «Интересно было бы также получить какой-нибудь из последних №№ Аполлона. Кстати, Гумилеву я написал, но пока еще не имею ответа» (перечисляя в недатированном письме к брату желанные книжные новинки // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 94 об.); «Когда же будет рецензия в Аполлоне? Не поторопишь ли Гумилева?» (другое письмо того же корпуса // Там же. Л. 106 об.); Городецким был увлечен («между прочим – это прелестная штука» - о «Яри»), но обиделся за отрицательную рецензию на собственный сборник (Речь. 1913. 18 февраля) и выказывал деятельное недовольство: «Только что прочел газетную заметку Городецкого и она меня подвигла на ответ, что присылаю тебе и прошу немедленно послать в газету «Речь»»; «Посылаю тебе несколько фотографий. И ответ Городецкому. Пожалуйста, снеси лично и настоятельно попроси напечатать» (на письме помета получателя: «отказали»); «А что касается Городецкого, то так ему надо – посмотри, как его за его статью продерут в Современнике (см. отдел Заметки читателя). Если мое письмо не будет принято в «Речи», то отправь его в «День» с припиской, что «Речь» отказалась его поместить» (недатированные письма к брату // Там же. Л. 35 об., 102, 106 об.; любопытна его уверенность в благосклонности «Современника»: единственный в архиве журнала документа ЛЛ – лаконичная записка: «Прилагаю марки на возвращение непринятых рукописей. В.О. Тучкова наб. 10-1 кв. 41 А. Лозина-Лозинскому. Просьба к редакции не задержать с ответом» (ГАРФ. Ф. 1167. Оп. 1. Ед. хр. 2899. Л. 1). В 1916 году, подводя итог эволюции своих чувств к Городецкому, ЛЛ писал: «После выхода в свет «Яри» я стал покупать почти все, что писал С. Городецкий. Но уже следующую за «Ярью» книгу стихов С. Городецкого я не поставил на первую полку любимых книг. А все последующие я с веселой гримасой отправлял прямо на вторую... Сергей Городецкий, не как человек, а как автор (я не имею чести быть знакомым с С. Городецким) обладает умом Репетилова и горячим сердцем и экспансивностью Ноздрева» etc (Лозинский А. Бывший поэт (О последней повести С. Городецкого) // Журнал журналов. 1916. № 17. С. 9). Ср. также в письме В. А. Злобина к Лозина-Лозинскому: "Благодарю за Ваше письмо к Гумилеву. Я буду очень рад с ним познакомиться. Напишите мне в какой из его книжек находятся те стихи, которые Вы мне читали" (письмо 26 марта 1915 года // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 61. Л. 3); Гумилеву посвящено ст-ние ЛЛ «Ди Кавальканти» (Противоречия. С. 491).
2 «Революция здесь кипит, кипит, превращается в пар, снова кипит и снова превращается в пар. Можно сказать, что если бы в Питере было бы столько же анархистов, как в Ялте, то Петербург был бы маленькой Ялтой по той оживленности общественной жизни, которую мы здесь проживаем. Набережная и сквер на набережной – это явка революции от 7 до 12 ч. ночи. Там схватилась группа эс-деков с эс-эрами, там анархисты громят обе партии, там большевики сцепились с меньшевиками, там защищается от обвинения в предательстве кадет, там Марсельеза, здесь Дубинушка, Интернационал и т.д.» (недатированное (1906?) письмо к брату: РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 13).
3 Недатированное письмо брату: Там же. Л. 118. Ср. в одном из почти синхронных писем тому же адресату: «С русскими я здесь сошелся, но с Горьким и его придворными отношения немногим лучше. Сколько хамства среди них всех, не передать. Подлые сплетни, в которых не щадят девичьих честей, подлипательство, низкопоклонство перед этим Пешковым... мерзость» (Там же. Л. 108а); раздражение было взаимным – так, например, когда в 1916 году велись переговоры об издании травелогов у Бонч-Бруевича, на очередном напоминательном письме («Я озабочен, когда будет набираться моя книга о Капри? Меня огорчает замедление с выходом ее в свет – книга написана в 1913 году, в 1915 она принята Вами; а теперь конец 1916-го и книга все еще в рукописи») адресат делает пометку: «Деликатно послал его к чорту, надоел» (РГБ. Ф. 369. Карт. 296. Ед. хр. 36. Л. 5 об.; ср., кстати, диссонирующие впечатления: «<...> издание его книги «Одиночество» взял на себя В. Д. Бонч-Бруевич, отнесшийся к брату тепло и с интересом, что было в ту пору для брата редкостью» (Противоречия. С. 587).
4 РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 116. Контакты их не прерывались и после обоюдного возвращения в столицу; так, наблюдавшие за поэтом филеры Петроградского охранного отделения зафиксировали визит Лозина-Лозинского 11 февраля 1915 года по адресу «Знаменская, д. 16/20», где из всех жителей подъезда он мог зайти (как решили мы с полицейскими аналитиками, проработав список) только к Пятницкому (см. донесение: ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2169).
5 РГБ. Ф. 245. Карт. 6. Ед. хр. 103; обертона этих отношений видны из адресованного ей стихотворения ЛЛ: «Что тянет нас к тебе? Веселость, сожаление, / Иль тени прожитых, почти таких же дней? / Я так любил всегда подвальное растенье / И странно сходный с ним цветок оранжерей» (Противоречия. С. 473; «Посвящается Л. М. Р.», при жизни не печаталось; в этом источнике инициальное посвящение не раскрыто и не прокомментировано; имя адресата названо полностью при первой публикации: Лозино-Лозинский <так> А. К. В трауре по богу. Шестая, посмертная книга стихотворений. Составил В. Швыряев. М. 1979. С. 33 (машинописное издание)).
6 Ср., кстати: «Он <ЛЛ - ЛЛ> часто встречался с молодыми поэтами того времени (Л. Рейснер, Ахматова, М. Лозинский) и был очень окрылен их поддержкой и одобрением» (Противоречия. С. 587); спств. с описанной Г. Ивановым поминальной неловкостью, когда М. Лозинский в ответ на выраженное соболезнование по случаю утраты брата вынужден был публично прояснять генеалогию («был лишь однофамильцем, никогда не видавшим покойного в глаза» - отсюда).
7 Ср. в его раннем недатированном письме к В. Г. Короленко: ««<...> я вовсе не литератор. Я – «наездник». Меня тянет писать и право я мог бы издать 12 томов своих стихов, статей, рассказов и исследований, т.к. как графоман пишу каждый день почти. Но не кончаю, не отделываю, бросаю, потому что я не могу уяснить себе – литературой заниматься или наукой? Или – водку пить? Или – на бирже играть? Или в монастырь уйти? Или в Индии тигров стрелять?» (РГБ. Ф. 135/II. Карт. 28. Ед. хр. 56. Л. 1); в другом, более позднем и лиричном автоописании он говорит: «Ты пишешь, папа, о нашей семье так тепло и хорошо, что мне немного даже больно – я сам чувствую, что я, если не сердцем, то жизнью как-то немножко в стороне, но такой уж я человек – переменчивый, неустойчивый и бродяжный» (письмо отцу: РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 25).
8 Письмо брату с перевала Симплон от 2 августа 1914 (по почтовому штемпелю) // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 125
9 ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2169. Л. 1 об.; слежка за ним устанавливалась трижды; ср. описания, сделанные при других оказиях: «Лет 25-28, пенсне светлые стекла в золотой оправе, черное пальто с барашковым воротником, черные брюки, поповская меховая шапка, с бархатным верхом»; «Среднего роста и телосложения, хромой лет 25... 28 шатен, лицо продолговатое худое порядочный тонкий нос с маленькой горбинкой, усов бороды нет, одет черное пальто с барашковым воротом, черные брюки на голове поповская меховая шапка с бархатным верхом и имеет пенсне светлое с стекл. в зол. опр.» (ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2167. Л. 1, 8 об.)
10 Не морем ли был пройден маршрут, о котором он писал брату 8 июля 1913 года (? – помета получателя) «Моя экскурсия кончена – я сделал 800 верст в 19 дней – СПб – Ловиза - Гогланд – Гунгенбург – СПб» (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 91); яхтой гордился – и, в частности, не спустил Короленке неуважительного о ней отзыва: «Да будет Вам, многоуважаемый Влад. Гал., известно, что моя добрая Mary-Valery имела 25 футов по палубе, киль в полтораста пудов и ходила в Стокгольм и даже в Копенгаген. И сам я ходил на ней в Балтийское море и (ей Богу я не вру) много раз подвергался смертельным опасностям. И яхта Mary-Valery отнюдь не была «клубной яхточкой». Вы не имеете права унижать мою яхту. Она действительно была собственной «яхтой поэта», как Вы и предполагаете в дальнейшем» (РГБ. Ф. 135/II. Карт. 28. Ед. хр. 56. Л. 2).
11 Подробности – в письмах отцу: РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107
12 Недатированное письмо брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 28
13 Письмо брату // Там же. Л. 29 об.
14 «Из состава «научной экскурсии» я вышел, отчасти благодаря собственному раздражительному настроению, отчасти благодаря подозрительных кундштюков экскурсионных лидеров» (письмо к отцу 9 июня 1908 года // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 19
15 Письмо брату 27 мая 1908 года // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 44; брат в эти же дни был во Франции, что подвигло нашего героя к кросскультурным обобщениям: «Пишу из Самарканда в Париж, что за парадокс! Совсем как в сказке, где один брат поехал на восход, другой на закат и оба дошли до конца света» (Там же. Л. 45).
16 С определением дат и даже лет маршрутов Лозина-Лозинского связаны определенные трудности: письма его по большей части не датированы; на некоторых из них проставлены примерные даты рукой адресатов; комплекс выявленных таким образом реперных точек входит порой в некоторое противоречие с датами под стихами и с биографическим очерком, оставленным его братом (Лозина-Лозинский В. К. Материалы для биографии поэта Алексея Константиновича Лозина-Лозинского // Лозина-Лозинский А. Противоречия. Собрание стихотворений. Составление, подготовка текста и комментарии К. Добромильского. М. 2008. С. 569 – 593; далее: Противоречия), вынуждая нас к предуведомительной осторожности.
17 Письмо брату (1909) // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 50
18 Недатированное письмо отцу // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 26
19 Недатированное письмо брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 56
20 Недатированное письмо отцу // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 26 об. - 27
21 Начинается она 13 ноября 1910 года: «В доме № 48 по 15-й Линии прожив. студ. универс. Алексей Константинович Лозинский. Завтра укажите филерам»; тогда же ему присваивается кличка «Мудрый», под которой он в дальнейшем будет значиться в делах охранного отделения (ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2167).
22 Недатированное письмо брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 82
23 Недатированное письмо отцу // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 22. Поскольку все эти письма недатированы, остается шанс, что речь в них идет об одном и том же аресте, хотя шанс этот невелик; ср. «Нужно сказать, что поводом ареста послужило его выступление на студенческой сходке по поводу казни испанского анархиста Ферреро» (Противоречия. С. 584).
24 Эта поездка документирована хуже прочих; есть недатированное письмо брату с пути: «Доехал до Вены. Никаких препятствий на границе не было, все обстоит благополучно. Брожу по музеям, хорошо сплю, т.к. путешествие в вагоне при моем prurrigo, или если ты так непременно хочешь, почесухе, было достаточно мучительно. Отсюда поеду на юг Италии, где и проживу до Рождества» (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 101).
25 Письмо брату 4 августа 1914 года (дата по почтовому штемпелю) // Там же. Л. 126
26 В Bex ЛЛ перешел на открытки; благодаря принудительному датированию их на почте, мы можем хронометрировать эту часть поездки с точностью до дня: «В Бэ дурная погода и я торчу на террасе, читая книги. Что ты делаешь в СПб? Очень скверно или нет? Не было ли ответа о моей рукописи от Л. Андреева через Рейснер или из Шиповника?» (6 августа); «В Bex (Villa des Bains) дожди, но в отеле много русских; милые люди. О retour’е пока не думаю» (8 августа) и т.д. (письма брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 127, 132).
27 РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 24 - 25
28 Мочалова О. Голоса Серебряного века: Поэт о поэтах. М. 2004. С. 64
29 Письмо 19 февраля 1919 года // РГАЛИ. Ф. 273. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 1
30 Там же
31 Цикл «Синие сказки» в рукописном сборнике 1916 года (РГБ. Ф. 653. Карт. 50. Ед. хр. 8); ст-ние «Ангел смерти моей» (РГБ. Ф. 653. Карт. 50. Ед. хр. 11. Л. 53) и др.
32 Так, среди писем Мониной к Мочаловой хранится машинопись посвященного ей ст-ния «Осенью» («Настояла осеннее зелье...») с кодой: «Как уводит его – не вижу... / Осень в кустах вырастает. / Плач падает ниже. / Ветер, крутя, - срывает» и датой 21 октября 1918; под ним пометка рукой Мочаловой: «Ревность. Но я Яшу Гордона не уводила» (РГАЛИ. Ф. 273. Оп. 3. Ед. хр. 37. Л. 1).
33 Белый Андрей. <Предисловие>. – Райнер Мария Рильке. Песнь о любви и смерти Корнета Кристофа Рильке. Перевод с немецкого Я. Гордон // Свиток. 3. Альманах литературного общества «Никитинские субботники». М, - Л. 1924. С. 66 – 67; чтобы исчерпать наличные сведения о Гордоне, назову еще непринципиальные упоминания о нем в дневнике Т. Мачтета («Плохо одно что 4 месяца не пишу ни строчки новых стихов. Хотя и Н. П. Кугушева после люминизма своего тоже замолчала. У ней однако это хорошая прелюдия к новому, как выразился о ней Гордон, мое же молчание не знаю чему приписать». - Запись 12 ноября 1921 года // РГБ. Ф. 162. Карт. 8. Ед. хр. 1. Л. 4 об. – 5) и письмо участника той же компании, хорошо нам известного Д. Майзельса: «Пишите обо всем этом подробно, также, как поживают мои «бывшие» друзья – Кугушева, Боря Кисин, Хориков, Гордон и др.» (письмо к Т. Г. Мачтету 24 мая 1923 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 68. Л. 3 – 3 об.)
34 «Ангел смерти моей» // РГБ. Ф. 653. Карт. 50. Ед. хр. 11. Л. 53

Окончание - здесь
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments