lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - 65 (биография)

      С июльского номера 1907 года в журнале «Исторический вестник» начали печататься воспоминания Александра Павловича Чехова, старшего брата прославленного автора «Каштанки». В шестой главе первого выпуска мемуарист живописует нравы санкт-петербургской репортерской среды, к которой сам принадлежал – и, среди прочего, с особенными подробностями останавливается на типической фигуре этого сообщества; местном уроженце, на тот момент уже давно покойном. «Это был господин, в котором в одинаковой мере уживались и хорошие и дурные стороны. В общем он был малый недурной, а в частностях – не всегда безукоризненный. Прошлое его мне неизвестно и короткого знакомства у меня с ним не было. Я застал его уже прочно установившимся репортером. Работал он главным образом в «Новостях», но не брезгал в то же время и другими газетами. Впоследствии он окончательно перешел в мелкую прессу, где обнаружил самую разностороннюю деятельность, был и репортером, и романистом – писал сердцещипательные уголовные романы с тем обилием любви и страшных подробностей, от которых у доверчивого читателя волосы на голове становятся дыбом. <… > Мастер он был на все руки. До репортерства, говорят, занимался тем, что скупал платину на Урале и перепродавал ее; числился кем-то в Человеколюбивом Обществе и носил поэтому вицмундир какого-то неопределенного ведомства; состоял членом Общества покровительства животным и даже редактировал журнал этого общества. Редактировал он его удивительно просто: перепечатывал из газет скачки и бега и на том и заканчивал» etc - деталями в этом роде заполнены четыре страницы убористого шрифта. В принципе, для «Исторического вестника», который вечно вынужден был довольствоваться материалами, не подошедшими в «Русский архив» и «Русскую старину», не было ничего необычного ни в стиле, ни в интонациях заметки: благо, журнал Шубинского имел специальную регулярную рубрику для уточнений, извинений и опровержений. Таким образом, вероятно, главный редактор был не слишком удивлен, получив несколько дней спустя следующее письмо:

      «Милостивый Государь, г. Редактор!
      В июльской книге Вашего журнала помещена статья некоего Александра Чехова содержащая гнусный пасквиль на Н. Н. Животова.
      Сведения сообщаемые Чеховым ложны и факты искажены.
      Не знаю причин, побудивших указанного полу-писателя-полурепортера по истечении восьми лет со смерти Н. Н. развеселым кабачным языком возмущать покой усопшего, облыгать и чернить его имя, набрасывая таким образом тень на все семейство Животовых. Полагаю – просто уверенность в полной безнаказанности.
      Г. Чехов ошибся: в настоящий момент я – сын Н. Н. Животова требую немедленной и полной реабилитации имени покойного. В противном случае сию же минуту, выезжаю в Петербург для сведения личных счетов с пасквилянтом. Решаюсь заметить, что литературным лаврам «Вестника» мало может придать печатание на его столбцах завидно низкой статьи с определенным шантажным направлением и освещением фактов из жизни скромного труженика восемь лет тому назад сошедшего в могилу при общем сожалении всей Петербургской и провинциальной прессы. <…>
      Реабилитация, о которой я говорю – должна заключаться в напечатании в том же «Вестнике» на видном месте опровержения в следующих словах:
      «Все сведения сообщенные мною о жизни Николая Николаевича Животова в статье «Записки репортера» оказались вымышленными и не соответствующими действительности. В виду этого я – Александр Чехов раскаиваюсь в написанном и прошу у наследников покойного извинения
                        (подпись)
      Засим я требую повторения тут же некролога помещенного в Новом Времени после смерти Н. Н. (1900 г. – число 28, 29 июля)»

      Письмо это было подписано: «Студент медик Университета Св. Владимира Николай Николаевич Животов. Адрес: Киев. Святошин. Собс<твенный> дом» - автор его и есть наш сегодняшний герой.

      Он родился 22 сентября 1887 года; об истории семьи мы не знаем почти ничего – впрочем, если уступить соблазну извлекать из стихов автобиографический субстрат, можно предположить, что род ведет свое начало с северо-запада Литвы – тому свидетельством и рифмованные «Юношеские воспоминания о Жмуди», и строки из былевых «Старосветских помещиков»:

Дед был помещик, поручик, затем
Долго служил в управленьи уездном.
Рослый, дородный, в плечах Полифем,
Дед отличался здоровьем железным

<…>

Вместе гуляли по саду в цветах,
Пробуя фрукты; внимали напевам
Жмудских крестьян, отдыхая в кустах,
В райской тени, под каштановым древом.

      Биография отца, за честь которого он вступился страницей выше, ныне подробно описана: был он мелким чиновником, тщательным репортером (чтобы исследовать изнутри жизнь «ваньки» или «шестерки» нанимался то извозчиком, то официантом), плодовитым детективщиком – в общем, что-то вроде Реймонда Чандлера, но с русским именем и без гроша в кармане (официальное жизнеописание заканчивается: «умер в бедности»). Каким образом его вдова с единственным сыном оказывается в дачном пригороде Киева, да еще и в собственном доме – нет ни малейшего представления; местные адресные книги либо не учитывают Святошин, либо она по каким-то причинам не хочет там фигурировать, так что мы даже не знаем ее имени. Известно, что к литературным опытам сына она относилась с деятельным одобрением (что было зафиксировано в дедикации его дебюта: «Посвящается критику и сотруднику моему – матери»), благо и сама, кажется, была не чужда литературы («тоже пишет», - характеризовал ее Брюсову один из его киевских корреспондентов).
      (Кстати сказать, к концу 1900-х годов в небольшом дачном Святошине ощущалась известная концентрация начинающих писателей – там проживал будущий сотрудник «Северных цветов» Навашин (его трагическая смерть в духе шпионской фильмы четверть века спустя всколыхнет Париж); на одной из соседних улиц с весны 1909 года гостит никому еще неизвестный Хлебников; я уж молчу про представительную киевскую делегацию: Лившиц, Эльснер, Сандомирский, Зубовской и другие).
      Для любого поэтического поколения свойственно искать протекции и сочувствия в единоверцах-предшественниках; для русских модернистов 1900 – 1910-х годов в обычае адресоваться Блоку, Сологубу, Вячеславу Иванову – но самый большой урожай неофитских писем традиционно собирал Брюсов. Киевские юные поэты писали к нему едва ли не поголовно; одним из первых был Навашин. Предъявив весной 1909 года верительные грамоты за подписью профессора Зелинского («Я знаю его, во первых, как серьезно отданного своей специальности неофита науки, и во вторых как талантливого молодого поэта»), он в длинных и малоразборчивых письмах подробнейшим образом живописует киевскую литературную жизнь – прежде всего, неорганизованное, но страстно стремящееся к объединению сообщество молодых поэтов. 20-го ноября в одном из отчетов появляется и имя нашего героя, причем в контексте, подразумевающем небезызвестность его для адресата: «На днях выходит сборник г-на Животова с его вещами в древне рус. стиле. Если интересует могу Вам прислать экземпляр». Последняя предупредительность вряд ли оправдана – о чем Навашин сообщал полторы недели спустя, попутно комментируя литературные новости:

      «Демонстрировали у нас вчера Остров Искусства. В газетах встретили его безобразной травлей, публика вела себя неважно, в общем было обидно за Кузмина, которого я очень люблю, и за Гумилева, который так гадко читает. Не думаю, чтобы такие выступления имели смысл, не связанные в одно хорошим рефератом. Г-н Животов сам намерен послать Вам свой сборник. Я считаю «очень интересными» только некоторые пьесы, стоящие в книге совсем особняком – стилизации <…>» -

      И, действительно, на другой день сам Животов, повинуясь общему порыву, писал тому же адресату:

      «2 декабря <1909>
      Киев

      Многоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Посылаю на Ваш суд недавно изданный мною в Киеве сборник «Клочья нервов». Вашим уважаемым мнением чрезвычайно дорожу. Многое в сборнике неудачно, недоделано и вышло не так как я хотел вначале.
      Обратите внимание на стихотворения, помеченные различными веками в древнерусском стиле. Колеблюсь – бросать литературу или нет. Особенно при безработице в журналах. Я медик – чем и думаю серьезно теперь заняться. Боюсь Вас затруднять далее.
      С уважением Н. Животов

      Киев, Святошин, д. Бернштейна»

      Отзыв был по брюсовским меркам вполне положительным: «Г. Животов в своих стихах всегда как-то неустроен, хаотичен; на каждой странице он огорошивает читателя какой-нибудь выходкой, каким-нибудь неожиданным словцом, иногда просто необычным в стихах, иногда прямо грубым. <…> Г. Животов идет безо всяких дорог, ломит какие-то заросли, силится найти новые пути и поминутно завязает в болоте. <…> Лучше всего ему удаются не подделки под старину, но те стихи, где он непосредственно касается современности. В них есть у него острота наблюдений, сила чувства и смелость говорить о том, о чем до него молчали. Поэт ли г. Животов мы судить не беремся, но уверены, что он может стать писателем интересным». Формальные основания для этой благосклонности очевидны: собственно, сама поэтика «Клочьев нервов» весьма напоминает брюсовскую – обилием технических экспериментов, богатством тематического репертуара (от новгородских древностей до тонкостей пчеловодства), склонностью к каталогизации. Добавляет своеобразия первой книге и медицинская выучка автора, отнюдь не склонного изолировать поэзию от ученых занятий: «Белеющие массы оссеина... / В пыли, и на мешках, и скрытых под стеклом / Безличных черепов смеющаяся мина, / И бальзамический, напитанный теплом / Тяжелый воздух...» («В скелетной»); «Будят гнутой пилой / трупа вечный покой: / пилят лоб. /// В коридоре, в углу / у стены, на полу - / белый гроб» («Вскрытие») и т.д.
      Особый раздел книги составляет поэтический каталог ядов (которые он профессионально-залихватски во множественном числе ударяет на «ы»: «Темных стклянок, мрачных стклянок, / видишь, - вдаль идут ряды: / в них яды...») с рифмованными симптомами соответствующих отравлений; макабрический эффект нагнетается тем, что все названия означены на латыни: «Галлюцинация.... кружится голова... / но в общем хорошо.... холодный пот... усталость... / вот жаль... забыл вписать.... кружится голова... / да!... что же я хотел... писать.. вписать... усталость!..» (Morphine).
      Упомянутый выше «Остров искусств» - шумные, но не слишком удачные киевские гастроли Гумилева, Потемкина и Кузмина; возможно, среди прочего они ознаменовались встречей с нашим героем. Последний из перечисленных, вероятно, к тому времени уже успел отдать в «Аполлон» (номер к 30-му ноября был сверстан, но не вышел) в высшей степени благожелательную рецензию на «Клочья нервов»:

      «Если бы старые дубы могли говорить и рассказывать, что они видели, за свою пятисотлетнюю и более долгую жизнь, - дубы подмосковные, с сербских гор, с больших дорог Франции, из окрестностей старо-немецких городов, - вероятно они зашумели бы языком г. Животова, кряжистым матерым, полнокровным, тяжеловесным, часто невразумительным, местами вещим, дубовым языком. Конечно, г. Животов начитан в старорусских и других хрониках, но нам кажется, что y него есть и подлинное ясновидение старины и ее речи, особенно русской. <…> Язык тяжел и невыкорчеван, но какая-то настоящая новая сила в нем кроется»

      Всем участникам события предстояло сойтись в проспекте совместного петербургско-киевского альманаха; Навашин, взявший в 1910 году за обычай сообщать Брюсову обо всем, происходящем в Киеве, писал:

      «Вышла неприятность: хотят издать в Киеве сборник – инициаторы известный Вам В. Эльснер и М. Гальперин. Предполагается три отдела: 1) Петербургские молодые – Гумилев, Кузьмин <так> и Потемкин сошлись с Эльснером на Острове искусств и обещали участие из любезности, насколько я понимаю. 2) Пять свободных поэтов Киева – Животов, Эльснер, Никонов (мое милое дитя), Лившиц и я (?). 3. Гальперин и несколько газетных и одиноких, которые дают деньги (бррр...) ради удовольствия напечататься вместе с Петербургскими. Мы тоже даем, но непропорционально мало. Как Вам все это нравится? Мне нет, но комбинацию эту я узнал только вчера, а согласие дал раньше (т.е. не давал, а как-то само так вышло)»

      Альманах этот не состоялся, а через пару месяцев прекратились и разговоры о его издании; причины этого объяснял тот же корреспондент:

      «Большинство поэтов (здешних да и вообще) юристы, здешние – молодые юристы и потому весна для них тяжелое время. – В двух словах – держат экзамены – не пишут стихов и не говорят о них.
      Исключение, и немного печальное по-моему – Животов. Он студент медик и на ближайшие три года ему надо выбирать между литературной и университетской работой. Знаете ли Вы, что «Клочья нервов» он написал в один год? Ваша рецензия доставила ему величайшее удовлетворение – это я слышал от его матери, которая тоже пишет. Но я боюсь, что они ее не всегда верно понимают. Вы говорите «о стихийной первобытной оригинальности», они понимают «стихийный талант, сила». Боюсь неверно. Затем Вы указываете, как понравившиеся Вам, стихотворения, непосредственно касающиеся современности. Они считают, что это одобрение относится к «Эпизоду 1905 г.», который по мне очень плох. Но во всяком случае думаю что Вам было бы приятно видеть, какое удовольствие Вы доставили им»

      Упомянутый здесь «Эпизод 1905 года» - единственный текст Животова, который спустя полвека припомнит и осудит его земляк и недолгий союзник по журнальной работе Александр Дейч. Собственно, содержание этого «эпизода» вполне невинно – студента, раненого во время разгона демонстрации, укрывает добросердечная леди, муж-генерал которой находится в отъезде; исцеление физических ран способствует душевному сближению молодых людей etc – странное чувство узнавания охватывает читателя, и точно – история Алексея Турбина и Юлии Рейсс, описанная однокашником Животова по медицинскому факультету, вполне могла быть переложена такими же незатейливыми ямбами:

- Сменился день... Он поправлялся,
Совсем окрепнув от вина,
Уйти из дома порывался,
Но воспротивилась она...

- Как, без пальто?... Что за причина?...
Ах, перестаньте бунтовать...
Стыдитесь, глупо, вы мужчина,
Себя так дать арестовать...

      Сам автор, несмотря на благожелательную прессу, остался своей книгой решительно недоволен. Лишь год спустя он отправил Брюсову следующее письмо:

      «27 октября 1910

      Многоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Благодарю Вас за рецензию помещенную в апрельской книге Русской Мысли.
      Следуя Вашим наставлениям, маэстро, я совсем не писал стихов. Все лето я отходил от морального краха, который устроил себе изданием «Клочьев Нервов», а теперь собрался с духом писать прозой. Пока написал небольшую повесть «Верный читатель», которую и препровождаю на Ваш уважаемый суд. Еще раньше я задумал написать прозой «Книгу иллюзий» и прилагаю законченный отрывок из жизни матросов грузовых судов и каботажа.
      Не могут ли эти вещицы быть напечатанными в Русской Мысли.
      С полным почтением
                  Николай Животов

Киев, Святошин, дача Бернштейна»

      Письмо это не имело ни ответа, ни последствий (так что автору пришлось месяц спустя вежливо напоминать о нем); также канул в Лету и «Верный читатель» - а вот «Книга иллюзий», чудесным образом предвосхитившая одноименный роман нашего современника, увидела свет – но годом позже. К осени 1911 года потребность киевского литературного мира в объединяющем периодическом издании сделалась очевидной – и наш герой, принявший на себя миссию организатора, торжественно рапортовал в Москву:

      «Многоуважаемый Валерий Яковлевич!
      Дорогой маэстро, маленький Киевский Парнас проснулся. В первых числах октября выходит в Киеве журнал еженедельный, литературно-художественный «Лукоморье», основывается и книгоиздательство под тем же девизом. Художественным отделом заведует Александра Экстер, литературным – я, при участии трех членов редакции Лившица, Эльснера и Никонова – а засим под моим знаменем собралось 14-ть киевских поэтов и привлечено еще человек 16-ть прозой пишущих, критиков et cet, с именами и без имен – словом, если не считать чисто газетной богемы, это все литературные силы Киева, без малого... Все горим желаньем что-либо сделать, собрали для начала небольшую сумму денег и думаем продержаться месяца три, четыре, пока выяснится положение вещей. Дорогой маэстро, если наше «Лукоморье» вызывает ваши симпатии просим т.сказ. благословления и разрешения указать вашу фамилию и, если возможно две, три Ваших строфы на первую страницу. Как только выйдет первый номер пошлю для ознакомления Вам. Строго не судите, ибо я буквально замотался, собирая всех, и чувствую, что мои вещи недостаточно хороши, а переправлять нет ни минуты времени. Иначе вся компания разбежится и потеряет терпенье. Относительно «Верного читателя» я уже весной и не сомневался, что его постигнет печальная участь – он действительно «не устроен» также как и «Книга иллюзий».
      Если рукопись еще не затерялась, пожалуйста, возвратите ее мне, я может быть еще над ней поработаю.
      Остаюсь Ваш
                        Ник. Животов»

      Журнал получился отменный (несмотря, кстати, на то, что Брюсов приглашение проигнорировал); пишущим киевлянам удалось преодолеть взаимные трения и объединиться - в первом номере напечатаны стихи Лившица, Эльснера, Сандомирского, Брандта (поклонник Анненского; образованный и мрачный последователь символистов: «Под клич весны, под лепет листопада, / За даром дар кладу я к алтарю / И, с лебединой песней, как лампада, / У ног твоих, Евтерпа, догорю»), Юрия Зубовского; первую прозу свою напечатал здесь в будущем не тем знаменитый Вертинский; обложку (с пушкинским котом) и рисунки делала Александра Экстер… и именно благодаря последней разразился нешуточный скандал.
      Сразу после выхода первого номера в «Киевской мысли» и – почти немедленно – в эфемерном журнальчике «Маски» было напечатано возмущенное письмо недавних вкладчиков «Лукоморья»:

      «Милостивый Государь,
      Господин Редактор!

      Не откажите поместить в Вашем уважаемом журнале нижеследующее.
      При возникновении еженедельника «Лукоморье» была образована для заведывания редакционной частью комиссия в составе 6 лиц: Николая Животова, С. Никонова, Н. Бранта <так>, г. Аксенова, Бенедикта Лившица и Владимира Эльснера.
      В первом номере под репродукцией картины Александры Экстер находится составленная, без ведома и согласия художницы, на языке желтой прессы надпись и напечатано малограмотное сочинение З. Радус-Зенькович. И то и другое помещено в еженедельнике по единоличному усмотрению г. Животова. Находя поступок г. Животова, выражаясь мягко, некорректным и неколлегиальным, мы выступаем из состава редакции.

                        Аксенов
                        Бенедикт Лившиц
                        Владимир Эльснер»

Чуть позже к ним присоединилась и сама потерпевшая:

      «Милостивый Государь,
      Господин Редактор!
      Прошу не отказать напечатать в Вашем уважаемом журнале нижеследующее.
      Согласно просьбе члена редакционной комиссии г. Животова, я представила для воспроизведения в этом издании мою, еще нигде не выставлявшуюся картину, высказав категорическое желание о непомещении под нею какого-либо текста, кроме подписи и названия, что и было обещано мне г. Животовым» etc

      Сейчас трудно судить об истинных причинах этого конфликта: пара нейтральных фраз, сопровождавшая репродукцию Экстер, никак, на внешний взгляд, не могла вызвать такую бурю. Но факт остается фактом – журнал теряет авторов одного за другим; в экземпляры третьего номера вложена листовка с подробными объяснениями нашего героя, демонстрирующая во всей красе его памятную еще «Историческому вестнику» вспыльчивость – здесь и угрозы третейским судом, и предложение перенести дело в петербургскую юрисдикцию, и слово «марающий» применительно к эпистоле оппонента, и исполинские списки свидетелей – словом, все непременные атрибуты добротного литературного спора. Но все оказывается тщетным и на третьем номере журнал прекращает свое существование, о чем его инициатор и вдохновитель пишет несостоявшемуся столичному патрону:

      «3 ноября 1911

      Многоуважаемый Валерий Яковлевич!
      «Лукоморье» погибло в виду отсутствия средств. Собрано было всего 200 р., а расходы по изданию трех номеров равнялись 350ти. Излишек покрыло само издание. Мы терпели убыток, несмотря на то что весь № расходился целиком в количестве 2000 экз., но у нас абсолютно не было объявлений и мы не сумели сразу отыскать агентов. Это-то нас и доконало. Кроме того дрязги внутри, о которых, вероятно, Вам передавали, ускорили быстроту крушения и заставили опустить руки. Посылаю Вам уважаемый маэстро несколько стихотворений на Ваш суд. Не хочется отдавать их в мелкие приложения к газетам в Киеве или в самые газеты. Буду весьма рад, если что-либо окажется пригодным для напечатания в журнале.
      Это крохи от Лукоморья. – Впрочем у меня есть и еще. Думаю снова взяться за прозу. Пока занят в университ<ете>, я умудрился в прошлом году сдать ряд экзаменов и таким образом не попал под циркуляр Кассо.
      Уважающий Вас
                        Ник. Животов»

      После этого эпизода наш герой на некоторое время сходит с киевской литературной сцены - и отрывочность доставшихся нам сведений приходится восполнять вчитыванием в художественный текст. В 1912 году выходит из печати его вторая книга – «Южные цветы». Место ее издания на титульном листе не означено, но, согласно цензурным требованиям, указана типография: она расположена в городе Ананьеве – с этим небольшим городком Херсонской губернии будут связаны все ближайшие упоминания о нашем герое. На шмуцтитуле книги значится: «Посвящается жене моей Анне Владимировне Животовой»; среди составивших ее стихотворений есть небольшой одесский цикл («Воспоминаний ценный слиток - / Одесских золотых ночей») с лирическим переложением общих воспоминаний:

Когда ж пустели тротуары
И парапет на Бирже Старой,
Мы нанимали лихача.
Я поднимал тебя, как ношу,
И, не боясь, что Музу брошу,
Ты вырывалась, хохоча...

      Имя А. В. Животовой появляется под единственным за всю историю Ананьева местным регулярным изданием – еженедельником «Южное слово» (формально этот журнал нелегкой судьбы обозначен то Киевом, то Одессой, но типография – та же, что выпустила «Южные цветы» - остается неизменной); неудивительно, что наш герой и его литературные друзья в изобилии представлены на этих страницах. «Южное слово» явно наследует «Лукоморью», заимствовав оттуда даже логотип с котом – но здесь Животов, явно не стесненный соображениями корпоративной справедливости, разворачивается вовсю. Из номера в номер он печатает лирические стихи, эпиграммы, теоретические заметки (сильно налегая на самобытность украинского искусства: ««В наши дни нравственного убожества и неблагородства критики толстые и тонкие журналы и ежедневные газеты одинаково предпочитают умалчивать об истинных художниках пера, скрывающихся на Малорусском Парнасе»), этнографические очерки («Малороссийская женщина стоит совсем в особых условиях. Она самостоятельная бесконтрольная царица в домашнем быту малоросса, вообще не лишенном некоторой доли тонкого мазохизма. <....> Такой порядок вещей рождает в женщинах необыкновенную серьезность и устойчивость взглядов. Переубедить в чем-либо заупрямившуюся малоросску задача всегда непосильная, перед которой пасует всякий мужчина, а тем более апатичный «чоловiк»») и многое другое. Среди прочих ведомых им постоянно рубрик – «Книга иллюзий», экземпляр которой был в свое время загублен черствым Брюсовым: это что-то вроде вариаций на тему «мир опять предстанет странным / окутанным в цветной туман»:

      «Туалетная губка будит смутные представления о ловле губок и раковин у берегов Суматры. Светло-зеленое море и перламутровое небо. Узконосые лодки и голые – темнокожие туземцы. Прыжок в воду гибко-изогнутого дикаря – и мокрый трофей коричневая цимокка в его руках»

      Вокруг «Южного слова» постепенно образуется круг постоянных авторов и тем; среди планов журнала – исследование заброшенных усадеб, циклы стихотворений о городе и его обитателях «в котором сотрудники постараются открыть перед читателем кулисы современного Содома, познакомив публику с нравами всех слоев его населения» (в формулировке явно чувствуется стиль нашего героя, у которого Содом через слово). К седьмому номеру коллектив считает необходимым верифицировать свое творческое кредо и художественные ориентиры, поместив маленький тост-декларацию:

      «Покамест Валерий Яковлевич Брюсов занят водворением порядка в младших классах своего поэтического колледжа, в виду появления подозрительного акмеизма и эго-футуризма, мы – представители содружества поэтов «Южный Парнас» предлагаем во всеуслышание тост за здоровье и процветание фельдмаршала новой поэзии, лучезарного белокрылого Константина Дмитриевича Бальмонта – дорогого нашего маэстро, по случаю его возвращения на родину» (подписано: «Содружество поэтов «Южный Парнасс»)

      Десятый номер журнала (сменившего, в попытке спастись, еженедельный формат на ежемесячный) оказался последним – но пожаловаться на очередную неудачу было уже некому, ибо среди столичных литераторов сочувствующих не осталось: вторая книга Животова была встречена куда хуже дебютной. ««Южные цветы» Н. Животова после его же «Клочьев нервов» — значительный шаг назад. Здесь царит уличная циничная и развязная грубость (не экзотика!), а такие стих<отворения>, как «Светка» и «Пикник» (с тонкой строкой: «Одинаковы все пикники!») непонятно-счастливо избежали применения ст. 1001-й», - писал Нарбут (1001-я – статья за порнографию); «Никогда еще, кажется, мне не приходилось читать более грубой книги стихов», - резюмировал свои впечатления Гумилев.
      После этого Животов, имевший, похоже, какой-то облегченный доступ к услугам ананьевских типографий (коих было минимум три), принимается печатать какие-то полукниги-полуальманахи. Облаченные в глухие серые обложки, зачастую без титульных листов, эти эфемериды, маркированные «Ананьевым» без обозначения издательств, выпускались в 1914 – 1915 годах; всего их было около двух десятков. Иногда стихам Животова аккомпанировала проза Евгения Смеречинского (этот универсал делил свои досуги между педагогическими трактатами и водевилями в стиле «Противутещный порошок», после ананьевского бурного периода промелькнул в Виннице, чтобы в 1941 году вылезти в Краснодаре с сочинением «За передовую птицефабрику»), редко – той самой З. Радус-Зенькович, из-за которой обиделась Экстер. Печатал Животов по преимуществу стихи, но иногда высказывался и по жгучим вопросам – так, например, издал специальную брошюру «Южно-русский архив», подробно и не без пышности излагающую историю Киевской комиссии для разбора древних актов («Секрет творчества южно-русских археографов заключается в их любви к истории» etc).
      Не вполне понятно, как сложились и чем закончились отношения нашего героя с медицинским факультетом Университета Св. Владимира. Дело в том, что поступил он туда не позже 1907 года (письмо к Шубинскому подписано уже студентом), следовательно, закончить должен бы в 1914-м (Булгаков поступил двумя годами позже, а в 1916 получил диплом). Но в тщательном и полном «Русском медицинском списке» Животов не поминается ни разу (последний выпуск – 1917-й); также нет его и в киевском врачебном справочнике «Эскулап», учитывающем, кажется, всех представителей смежных профессий. Между тем, в 1914 году Животов печатает довольно длинный текст «Записка медицинского студента» (помечено: Киев), где подробно излагает свой взгляд на обязанности врача и современное состояние медицины:

      «В богатстве материала психической личности врача-христианина заключается теперь надежда на успехи современной жизни и науки!
      Остается ли врач в недрах города или обрекает себя на служение обществу в провинциальной глуши, он должен нести с собой не одни только ремесленные знания своей профессии, но и главным образом сосредоточивать в своем психическом «я» все приобретения и запросы старого и нового времени. Являться бережным хранителем исторического багажа медицинской науки, заветов прошлого и совместить все это с требованием настоящего. <…>
      Каждый истинный врач-гуманист из евреев является последователем учения Христа. Торжество идей материализма в медицине, когда врачебная помощь отпускалась, как товар, по определенной таксе, прошло <…>
      Такой простоты и сердечности <как у Пирогова> не встречает, к сожалению, теперь учащаяся молодежь в стенах высшего учебного заведения. Коллегия преобразована на иностранный общеевропейский лад. Жутко слоняется толпа чуждых абитуриентов в аудиториях негостеприимного рассадника науки <…>
      Только тогда, когда разворачивается истрепанная пожелтевшая книга старого издания, становится легче дышать и верится в гуманную славянскую родную науку и ее возрождение <…>
      Всеобъемлющее влияние золотого тельца, вокруг которого пляшет иностранная наука и жизнь, проникнутая меркантильными интересами, утилитаризмом и немецким материализмом, противна нашему славянскому духу! Мы не соглашаемся продать за груду золотых монет наши истрепанные старые идейные хоругви <…>
      Русские врачи <...> не прятались в момент катастрофы, не скрывались при приближении эпидемии, не объявляли себя хворыми в минуту опасности, шли по первому призыву к больному во всякое время года, при всякой погоде и во всякий час дня и ночи, зане носили высокое звание русского врача!»

      Судя по всему, судьба почти немедля потребовала от него подтверждение серьезности деклараций: следующая (и последняя) его книга называется «Поход в Галицию: Батальные эскизы, 1914-1915 гг.». По тонкостям и деталям похоже, что он сам участвует в войне – стихи озаглавлены «Бой 13 августа 1914 года под Петричем», «Фланговая контр-атака венгерского корпуса под Равой-Русской», «Разгром австро-венгерской армии при ночном отступлении под Немировым, Яновым и Краковцом» и т.д.; с поэтической точки зрения они совершенно нехарактерны для изобильной батальной поэзии первой мировой – в них нет ни грана патриотической утилитарности:

На поле битвы стихла буря,
И Дева-Слава, как во сне,
По трупам, голову понуря,
Скользит на призрачном коне и т.д

      Анонсированная на спинке обложки этого сборника новая книга «Акварели юга» так и не была воплощена, а сам автор на три года пропадает из вида. В 1918 году в киевских журналах напечатано несколько его стихотворений, после чего тьма над его судьбой сгущается окончательно. Судя по киевским газетам 1919 года, в одно из очередных взятий города красными, Святошин пострадал более других районов – «ни один дом не остался неразграбленным»; вероятно, этого года Животов не пережил, иначе в шумной, памятной и хорошо описанной литературной жизни конца 19 – начала 20 годов кто-нибудь бы да заметил нашего несостоявшегося медика и необычного поэта.

==

ИСТОЧНИКИ: А. Архивные: Животов Н. Н. – Брюсов В. Я. // РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 56; Животов Н. Н. – Шубинский С. Н. // РНБ. Ф. Шубинского. Оп. 2. Ед. хр. 316; Животов Н. – Редакции газеты «Речь» // РГАЛИ. Ф. 1666. Оп. 1. Ед. хр. 2967; Навашин Д. С. – Брюсов В. Я. // РГБ. Ф. 386. Карт. 95. Ед. хр. 46 и 47; Б. Печатные: Петровский Мирон. Городу и миру. Киевские очерки. Изд. 2-е. Киев. 2008; Дейч А. День нынешний и день минувший: Лит. впечатления и встречи. М. 1985; Тименчик Р. Д. «Остров искусства». Биографическая новелла в документах // Дружба народов. 1989. № 6. С. 244—253; Тименчик Роман. Один из выходцев серебряного века // Даугава. 1996. № 1. С. 106 – 109; aonidy. Дмитрий Сергеевич НАВАШИН (1889-1937); Рейтблат А. И. Животов Николай Николаевич <старший> // Русские писатели. Биографический словарь. 2. Г – К. М. 1992. С. 268. Южное слово. Ананьев. 1913. № 1. 21 Апреля – № 6 26 Мая; Лукоморье. Еженедельник. 1912. № 1 – 3; Южное слово (Киев). 1913. № 7 – 10 и др.

Стихи - в следующей записи
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments