lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 62 (биография - окончание)

Начало - здесь

      Вообще ландшафт литературной жизни с началом войны поменялся весьма решительно. Это проявлялось не только в размежеваниях по линии «патриотизм / пораженчество» (хотя для целых литературных групп сотрудник, условно говоря, суворинского боевитого «Лукоморья» автоматически делался персоной non grata), но и в нивелировании казавшихся ранее непреодолимых противоречий. Смену обстоятельств чутко уловил, в частности, Философов, написавший Сологубу примирительное письмо, перечеркивающее всю полемику предыдущего года:

      «Вы состоите уже сотрудником журнала, и я бы ограничился лишь «кратким извещением» о происшедших переменах, если бы не некоторые особые обстоятельства, а именно моя бывшая полемика с «Дневн. писателей». Но полемика происходила до войны. И я по совести скажу, что ввиду переживаемых нами жарких событий все произошедшие между нами недоразумения кажутся мне потерявшими свою остроту»

      По тексту письма (я цитирую черновик с обильной правкой З. Гиппиус, опасавшейся пустить составление такого важного дипломатического документа на самотек) видно, что речь идет о журнальном сотрудничестве – и это правда: Философов сделался руководителем еженедельника «Голос жизни» и на волне примирения былых соперников тамошним автором сделался среди прочих и наш герой. В первых числах января 1915 года он вступает в переписку с Философовым как ни в чем не бывало – как будто не они еще полгода назад бранили друг друга на чем свет стоит:

      «Очень благодарен Вам за присланную хрестоматию; на отдельном листочке прилагаю адреса лиц, просящих о присылке им повесток рел.-фил. о-ва. Если Вас не затруднит, то не откажитесь написать мне о судьбе стихов и рассказа – сейчас у меня довольно узкие обстоятельства и меня поэтому очень интересует возможность какой-нибудь получки из «Голоса Жизни».
      Ваш Ремизов в полной сохранности»

      В процитированной эпистоле обращает на себя внимание фраза об узких обстоятельствах – что, собственно, имеется в виду? Вряд ли дела исключительно финансовые: в 1915 году Крючков вполне обласкан в редакциях – помимо «Голоса жизни» он печатается в «Отечестве», «Лукоморье», «Вершинах» и где-то еще: все это издания, норовящие поправить свою не вполне благостную репутацию размером гонораров. Это, конечно, не означает, что литература сделалась для него исключительно средством прокорма: в те же дни (и, полагаю, с большей охотой) он отдает стихотворение в эстетский и небогатый журнал «Любовь к трем апельсинам»; Блок, участвующий в его издании, отозвался в письме к Мейерхольду: «Дм. Крючков всегда мне казался человеком литературным, умным, очень чистым и очень мало даровитым в стихах. Он гораздо лучше Парнаха, например, которого мы печатали. В этом стихотворении есть какая-то сжатость, признак движения, несмотря на то, что есть и все выше указанные свойства»: в результате, стихотворение было опубликовано. Одновременно Крючков работает в издательстве «Деятель» (пишет в энциклопедический словарь статью о Розанове – и под этим предлогом вновь просится в гости – «о многом поговорить с Вами, просто увидать Вас»).
      Другая странность этого времени – регулярные переезды с квартиры на квартиру – после двух жилищ на Кирочной за два года он сменил минимум три адреса: «Певческий, д. 3», «Пески, Мытнинская ул., д. 5», «3-я Рождественская, д. 6». Человек с опытом жизни в ХХ веке предположил бы уклонение от военной службы – но нет, в 1916 году его, несмотря на припадки эпилепсии, забирают в армию. На фронте он, судя по всему, пробудет до переворота 1917 года – по крайней мере, в нескольких статьях конца 1916 года звучат очевидные военно-полевые реалии («<...> сейчас я снова далеко от родного города, в маленьком моем домике частой, звонкой дрожью дребезжат стекла от немецких выстрелов, над сжатыми, колючими ивами носится холодный, кусательный ветер, но на сердце у меня радостно <...>») и лишь год спустя они преподаются с мемуарными интонациями: «<…> мне приходилось <…> заслушиваться солдат-сказочников при ночлегах в белорусских избах в страдную пору боев с «германом»» etc.
      В 1917 году начинается новый этап его биографии: не порывая с литературной работой, он все больше склоняется к религиозной стезе. В автобиографии-исповеди 1921 года он подробно описывает этапы своего духовного пути:

      «Мне пришлось выступить на епархиальном съезде с речью относительно организации православной миссии; после нее я, по предложению покойного о. протоиерея Философа Орнатского, был избран членом Миссионерс¬кого совета, а речь, по желанию съезда, напечатана в «Церковно-общественном вестнике». Затем приступил к практической миссионерской деятельности, работал в церкви св. Марии Магдалины на Малой Охте под руководством почившего ныне о. прот. Феодора Малова, на Васильевском острове и участвовал в Братстве св. Софии. Последовавшее затем время было для меня крайне тяжело в матери¬альном отношении и не давало мне возможности для каких бы то ни было систематических богословских занятий. В настоящее время я, приведя несколько в порядок мои личные дела, снова возобновил миссионерскую деятельность, начал вести, с благословения о. прот<оиерея> Александра Введенского, еженедельные беседы на св. Евангелие от Матвея в церкви св. и прав. Захария и Елизаветы».

      За пределами этого отрывка остался развод и новый брак (вторую жену зовут Мария Александровна), работа в журнале «Книжный угол» и газете «Вечернее слово» и довольно успешная попытка возвращения в литературное сообщество. В августе 1920 года Крючков подает заявление о вступлении во Всероссийский союз поэтов; ареопаг судит с приятным единообразием:

      «Дм. Крючков – слабый поэт, но чувствует и понимает поэзию. У него есть литературные навыки. Думаю, что его можно принять в действ. члены.
                              Ал. Блок

      Конечно, Дм. Крючков должен быть принят в Союз Поэтов.
                              М. Лозинский

      Дм. Крючков имеет уже некоторое (во всяком случае почтенное) имя в поэзии, так что никаких сомнений даже возникнуть не может насчет принятия его в С. П.
                              М. Кузмин

      Дм. Крючков во всяком случае поэт и должен быть членом Союза.
                              Н. Гумилев»

      Помимо скудного пайкового ручейка вряд ли это решение имело существенные практические последствия: литературная хроника 1920-х годов фиксирует единственное публичное выступление нашего героя – 13 октября 1920 года он читает стихи вместе с Кузминым, Верой Аренс и Пястом (с последним, кстати, в эпоху работы в «Дне» у него были смешные контры – каждый хотел писать рецензии на стихи; тогда – единственный, кажется, раз в жизни – в соперничестве победил Пяст). В том же году он получает заказ на переводы Гете и Гофмана в горьковской «Всемирной литературе», а позже – еще небольшую работу для издательства “Academia”. Редкие появления в периодической печати также не участились после обретения им официального статуса – стихотворение в «Жизни искусства», несколько заметок в «Книге и революции» и «Записках Передвижного театра».
      Эти рецензии были напечатаны в 1923 году – и это последнее появление Крючкова в печати. Двумя годами раньше он поступил в Богословский институт – высшую церковную школу, организованную взамен закрытых новой властью духовных академий (и без ограничения абитуриентов по полу и возрасту). В первом наборе студентов вместе с нашим героем учились В. Пропп, В. Лозина-Лозинский (брат покойного поэта), Б. Коплан и другие. Спустя год наш герой был переведен на второй курс, но занятия не продолжал, за что и был изгнан в декабре 1922 года. Вероятно, эта несвойственная ему нерадивость была связана с новым и чрезвычайно важным для него знакомством – осенью этого года он сближается с главой русских католиков Леонидом Федоровым.
      (Ретроспективно вглядываясь в духовную эволюцию нашего героя, можно увидеть предвестия его будущего поступка – так, говоря о своем любимейшем французском поэте Ф. Жамме, Крючков с особенной приязнью отмечает его правоверное католичество).
      Гибельная тень, следовавшая за российским экзархом, была различима уже тогда – все-таки первый раз за религиозные убеждения он был арестован еще в блаженной памяти 1914-м году. Поэтому, вероятно, у Крючкова, становящегося его учеником, не было иллюзии относительно собственной судьбы. В конце 1922 года Федоров был схвачен ГПУ, но почти сразу отпущен; 5 декабря была закрыта церковь Сошествия Святого духа – последний католический храм Петрограда. Отныне община, насчитывавшая полторы сотни человек, оставалась без своего храма и богослужения проводились на квартирах. 10 марта 1923 года Федоров был арестован в Москве, после чего дни его российских единоверцев были сочтены – и в этой обстановке наш герой 19 августа 1923 года принимает католичество.
      В небольшом кругу петроградских католиков он быстро делается весьма заметной фигурой – горячность неофита в сочетании со склонностью к умственной работе приводят его к организации богословского кружка, объемлющего десяток ревнителей религиозного просвещения. Кружок действовал все лето, осень и начало зимы. 7 декабря 1923 года Димитрия Александровича арестовали.
      Виновным он себя не признал, на допросах держался смело, на снисхождение не рассчитывал и не просил о нем; на «суде» 24 апреля 1924 года был признан виновным и постановлением коллегии ОГПУ 19 мая 1924 года получил десять лет тюрьмы – так же, как еще пятнадцать его единодельцев. 31 июля 1924 года он был доставлен в Иркутский политизолятор – и только год спустя человек из прошлой жизни получил от него подробнейшее письмо:

      «Иркутск, 15 июня 1925

      Многоуважаемый Федор Кузьмич.
      Простите, что я теперь по памяти нашего знакомства и Вашего прекрасного отношения ко мне, решаюсь обеспокоить Вас кое-какими просьбами. Дело в следующем: 1) Быть может, Вам приходилось хотя бы случайно слышать, что я был арестован 7-го декабря 1923 года, увезен в Москву и там приговором судебной коллегией О.Г.П.У. от 19 мая 1924 г. осужден на 10-тилетнее тюремное заключение с обычной изоляцией по ст. 61 (дело католических русских общин восточного обряда). С 31-го июля 1924 года я нахожусь в Иркутском изоляторе. Сознание полной моей невиновности в какой бы то ни было преступной деятельности и несомненного права открыто исповедовать мои религиозные убеждения не дают мне, конечно, никакой нравственной возможности просить ВЦИК о помиловании, снижении наказания или о чем-нибудь подобном. Но все же мне крайне тяжело жить в Сибири, вдали от родины, вне возможности заниматься систематическим литературным и научным трудом. Мои родные не могут приехать сюда, и я не видал их уже 20 месяцев – матери около 65 лет, она все время больна; жена не имеет лишнего гроша в кармане, - обеим им, вероятно, не суждено меня видеть вовсе, если я только буду оставаться дольше в Иркутске. Пользуясь правом установленным ныне действующим пенитенциарным кодексом, обе они послали 17-го июня во ВЦИК в Москву ходатайство о перемещении меня из Иркутска в Ленинград, по месту оседлого жительства. Быть может, Вы нашли бы возможным поддержать это ходатайство от имени Союза, или, в случае невозможности, от себя лично, - доктор установил у меня еще в Москве эпилепсию, истерию, неврастению и невроз сердца. – 5000 верст этапа и полтора года заключения не прибавили, конечно, к этому диагнозу чего либо хорошего. Жизнь без возможности видеть близких людей, без необходимых книг мне крайне тяжела – так как я постоянно работал, сидя в тюрьме, в бухгалтерии и культпросвете, то с 22 сентября 1924 г. был переведен в разряд исправляющихся. В случае, если для исполнения моей просьбы Вам понадобятся какие-либо дополнительные сведения, то прошу Вас обратиться к матери моей – Прасковье Николаевне Крючковой (Кирочная ул., д. 29 кв. 10) 2) Быть может, Вы найдете возможным дать хоть какую-нибудь работу жене моей – Марии Александровне Крючковой (адрес – ул. Белинского – б. Симеоновская – д. 6 кв. 14) – она очень нуждается и только урывками может зарабатывать гроши за продажу газет, шитье белья и тому подобную случайную работу. 3) Мне лично изредка присылают по несколько рублей родные и церковные люди – не найдет ли Союз возможным помочь мне, как постоянному своему члену? К сожалению, я сам справиться со своей нуждой не могу, так как прокуратура снимает с работ всех политзаключенных.
      Еще раз прошу извинить меня за это длинное письмо – обращаюсь к Вам в моей нужде и горе как к собрату по литературе, как к человеку, сердечно и снисходительно относившемуся ко мне с самого начала моей литературной деятельности. Будьте добры написать мне хотя бы пару строк в ответ на это письмо, - я приношу Вам заранее мою глубокую, сердечную благодарность за Ваши труды и любезность. Полагаю, что лучше бы всего было снестись (в случае благоприятного Вашего решения) со ВЦИК относительно ходатайства телеграммой от имени Союза – впрочем Вам, конечно, виднее. Прошу Вас передать мой привет всем помнящим меня и прежде всего Алексею Павловичу Чапыгину и Вяч. Я. Шишкову. Будьте здоровы и счастливы – да хранит Вас Христос и Пречистая Его Матерь. Ожидаю с нетерпением Вашего ответа. Адрес: Иркутский изолятор, 8 пост, камера 55 Дмитрию Александровичу Крючкову
      Искренне Вам преданный Дм. Крючков»

      Выбор адресата (а им, как все догадались, был ни кто иной, как Федор Сологуб), оказался абсолютно безупречным – не говоря уже о его неоспоримом деятельном благородстве, занимаемая им в те годы номинальная, но звучащая вполне внушительно должность Председателя правления Ленинградского отделения Всероссийского союза писателей, давала некоторые надежды на успешный итог ходатайства. 1 августа 1925 года на официальном бланке Союза писателей Сологуб пишет запрос во ВЦИК, а копию – в Политический красный крест, адресуясь его председателю Н. А. Муравьеву. Последний отвечал быстро, но неутешительно:

      «Многоуважаемый Федор Кузьмич,
      Я не состою Председателем Комитета Политического Красного Креста, который вообще сейчас не существует.
      Ваше письмо с приложением копии письма Д. А. Крючкова я передал моему прежнему сотоварищу по работе в Политическом Красном Кресте Екатерине Павловне Пешковой, адрес которой – Кузнецкий мост, 16, и которая продолжает от себя лично хлопотать за арестованных, с просьбой оказать содействие Д. А. Крючкову в облегчении его участи»

      Это было еще более удачно. Сологуб препровождает Пешковой документы по делу Крючкова, но к этому времени последний уже в некотором роде является ее подопечным: дело в том, что возглавляемое ею и движимое исключительно ее энергией и добротой, дело помощи политическим заключенным взяло Крючкова под свое покровительство с весны 25 года - Помполит регулярно посылал ему то десять, то пятнадцать рублей. Вообще, объемы помощи, которые в 20-е годы получали от Е.П. жертвы кровавых любимчиков ее бывшего мужа, довольно трудно оценить: гигантский фонд Политического красного креста в ГАРФ'е содержит десятки тысяч писем с просьбами, заявлениями, благодарностями… По понятным причинам я просматривал письма заключенных с фамилией на «К»: за каждый год их число измерялось сотнями – и, кажется, ни одному из них не было отказа ни в заступничестве, ни во вспомоществовании. Несмотря на это, вся ее помощь нашему герою в этом году ограничилась несколькими денежными переводами: похоже, что ходатайство во ВЦИК результата не возымело. И, год спустя, Крючков предпринимает еще одну попытку обратить на себя внимание Пешковой (которая, кажется, представляется ему куда более влиятельной, нежели на самом деле), адресуясь для этого к Екатерине Павловне Летковой-Султановой. Первое его письмо к ней не сохранилось, но оказалось результативным: Пешкова прислала ему (также пропавший) запрос о подробностях дела; он отвечал:

      «Александровск, 11 июля 1926 года

      Многоуважаемая Екатерина Павловна!
      Письмо Ваше от 1 июля за № 8279 получил – очевидно, оно явилось следствием беседы с Е. П. Султановой-Летковой, которой я незадолго до того писал о моем положении. Дело обстоит следующим образом: мною послана бумага с ходатайством о пересмотре приговора или в случае невозможности освобождения о переводе в Ленинград, где живут мои жена и мать. Это ходатайство вместе с ходатайством моих родных и врачебной справкой выданной в АИСК будет направлено в Союз Писателей – члены его лично меня знающие – А. П. Чапыгин и В. Я. Шишков хотят дать поручительство в моей полной непричастности к каким-либо организациям, так как я жил всю мою жизнь исключительно интересами религии и искусства. Все перечисленные бумаги союз вероятно направит через наркома просвещения Луначарского по адресу. Вопрос о замене заключения высылкою еще до сих пор не вставал передо мною. Конечно всякая ссылка лучше сидения за решеткой, но тут появляется целый ряд вопросов. Если меня сошлют в какой-нибудь далекий регион, то я могу оказаться прямо в безвыходном положении: к физическому труду я неспособен, значительной денежной поддержки получить неоткуда, медицинской помощи, в которой я нуждаюсь, там не найти и вдобавок старуха-мать больная и неимущая не сможет ведь приехать куда-нибудь в Нарым. Таким образом с моей теперешней точки зрения, в случае отказа в освобождении, перевод в Ленинград является для меня наилучшим исходом. Я не имею строгой изоляции, назначен к содержанию в ИТО, состою в среднем разряде. Находясь в Ленинграде в Исправтруддоме, я смогу видеть регулярно моих родных, получать от них поддержку в виде домашней пищи и кроме того работать по своей специальности, получая книги из дому и от знакомых. Быть может я и ошибаюсь и неверно представляю всю обстановку – прошу дать мне в данном отношении совет и указания как поступить. Доктор установил у меня наличие невроза сердца, эмфизему легких, начинающийся склероз сосудов и общую неврастению – к этому следует еще прибавить отсутствие большого количества зубов, расстройство правильного пищеварения и геморрой. Справка имеется у матери моей П. Н. Крючковой – Ленинград, Кирочная ул. д. 29 кв. 10. Если будет надо то она может выслать Вам заверенную копию с нее. Я во всяком случае прилагаю при этом заявление в Особое совещание по высылкам и прошу Вас сообщить мне о его получении и также о Вашем решении по этому вопросу – быть может Вы найдете более целесообразным, до посылки его, пока что либо с Вашей стороны поддержать вышеупомянутое ходатайство Союза. Приношу Вам мою глубокую благодарность и с нетерпением ожидаю Вашего ответа. Искренно уважающий Вас Дм. Крючков»

      - и в этот же день благодарил Леткову-Султанову:

      «Александровск, 11 июля 1926

      «Многоуважаемая Екатерина Павловна!
      Простите, что снова беспокою Вас. Прежде всего благодарю Вас за хлопоты – в пятницу 9-го июля я получил письмо от Е. П. Пешковой, где мне предлагают послать заявление в Особое совещание по высылкам. Я им сегодня отвечаю – конечно заявление я пишу, но все же вопрос о высылке меня смущает по весьма многим причинам. Как Вам известно, я – эпилептик, к физическому труду неспособен, три года я не видал ни жены ни матери – если меня сошлют куда-нибудь далеко хотя бы в Нарым, то я могу очутиться в безвыходном положении.
      Дело сейчас обстоит так: я послал на адрес моей матери медицинскую справку и заявление от моего имени с ходатайством о пересмотре приговора, адресованное во ВЦИК. К этому мои родные прибавят свое ходатайство и передадут все в Союз Писателей. А. П. Чапыгин и В. Я. Шишков, как мне сообщено, готовы дать свидетельство о моем незапятнанном прошлом и лояльном отношении к Советской власти. Не считая себя виновным ни в чем, я ходатайствую о пересмотре и освобождении или уж, если власти угодно карать меня за мои религиозные убеждения, о переводе в Ленинград. Последнее кажется мне, в случае отказа в освобождении, наиболее желательным, т.к. не имею строгой изоляции, должен содержаться в ИТО, состою в среднем разряде – следовательно, при переводе в Ленинград, буду иметь возможность регулярно видеть родных, лечиться, получать диэтическое питание и наконец работать с помощью книг, доставляемых из дому. Таково положение дела – быть может я и ошибаюсь, но мне оно кажется таковым. Если Вы найдете возможным присоединиться к заявлениям Чапыгина и Шишкова, то я очень просил бы похлопотать о том, чтобы бумаги пошли от имени Союза через наркома просв. Луначарского во ВЦИК. Я понимаю, что приговор вынесенный нам был невольною данью известному настроению царившему в то время – теперь многое изменилось, в особенности отношение к религиозному вопросу, и поэтому можно ставить прямо вопрос о моем освобождении. Если только найдете возможным, то очень прошу Вас написать мне по получении этого письма – за два с половиною года многое пришлось испытать, сам я превратился в какой-то комок обнаженных нервов и теперь с началом хлопот мучаюсь еще сильнее чем прежде.
      Мой привет Юрию Николаевичу. Да сохранит Вас от всякого зла Христос – простите еще раз за назойливость, примите мою благодарность за Ваши хлопоты и не откажите дать ответ на это письмо.
      Искренне Вас уважающий Дм. Крючков
      Адрес мой: Иркутская губ. Усольское почт. отд. Александровский изолятор. пост. 3. комн. 38 закл. Крючков Д. А»

      В делах Комитета помощи политическим заключенным сохранилась копия отправленных в ГПУ материалов и среди них – экстракт отчаянных писем Крючкова; по ней видно, как Пешкова (или, вернее, служащие ее аппарата) умели переводить с человеческого языка на официально-полицейский; как оттеняется политическая безвредность просителя, а фразы сами собой строятся с умоляющими интонациями:

      «Выдержка из заявления КРЮЧКОВА Дм. Ал., заключ. в Александровском Изоляторе.

      19/IV- 1924 г. присужд. по 61 ст. У. Код. к 10 г. заключения с обычной изоляцией (по делу русских католиков восточного обряда). В Заключении наход. с декабря 8 дня 1923 г., причем все время в изоляторах спец. назначения – в Иркутске и в Александровске. Заключение тяжело отразилось на состоянии здоровья – страдая в течении 18 лет припадками эпилепсии, а в наст. время по свидетельству врача – невроз сердца, эмфизема легких, склероз сосудов и общая неврастения; расстройство пищеварения, вызываем. отсутствием большого количества зубов и геморрой. Мне идет уже 40-й год и дальнейшее пребывание грозит гибельными последствиями. Не признавая за собой никакой вины и чувствуя себя вполне правым перед Советской властью, я обращаюсь со следующей просьбой: если, несмотря на то, что я в любую минуту могу фактически доказать мою полную невиновность и непричастность к каким-либо контр-революц. организациям, все же невозможно пересмотреть приговор, то я прошу, по крайней мере, заменить мне заключение ссылкой, не в столь отдаленные места. Я нуждаюсь в постоян. медицин. помощи, неспособен к физическому труду, со дня ареста не видел жены и матери – обе они не имеют никаких средств, а мать к тому же больная старуха, и потому куда-нибудь в отдаленный край не сможет приехать. Прошу при назначении места высылки принять во внимание все вышеизложенные обстоятельства.

Александровск. 11/VII-26 н.».

      Все эти попытки оказались тщетными и были прекращены. В конце 20-х из сравнительно безопасного для жизни политизолятора Крючков был переведен в Осиновское отделение Сиблага, на рудники Араличева и Осиновки. В последнем из них, уже в 1932 году он – тесен мир, суженный колючей проволокой! – встретил Валентина Васильевича Дягилева, дальнего родственника Философова. В своих воспоминаниях тот подробно описал нашего героя:

      «На территории Осиновской командировки был небольшой пруд, куда мы ходили умываться, а иногда и купаться. Там я встретил в первый раз Крючкова. Он был некрасив, коренаст, небольшого роста, в очках, с большой головой. Вскоре Крючков стал преподавать немецкий в возникшем тогда кружке. Я тоже стал в него ходить. Как-то мы разговорились о религии, и Дмитрий Александрович стал меня склонять к переходу в католичество. Летними вечерами я издали наблюдал, как по центральной дорожке прогуливались Крючков, архимандрит Лев, ксендз Михаил Бугенис из Омска, ксендз Роберт Гласнер из поволжских немцев и священник Конский из Киева. Последний мне рассказывал, что основная дискуссия шла между Крючковым и архимандритом, причем Дмитрий Александрович яростно атаковал своего оппонента. Остальные лишь внимательно слушали спор. Изредка вставлял свои замечания Бугенис, очень умный и образованный, но осторожный человек.
      Зимой 1932 пришли документы об освобождении Крючкова. Первый узнал Шавров, запретивший говорить об этом, ибо опасался, что внезапная радость может слишком потрясти Дмитрия Александровича. Он сам постепенно его подготовил. Когда встал вопрос, куда Крючкову ехать (в Ленинград нельзя было возвращаться), он попросил написать, как выразился, «эпистолию» моей маме, которая была комиссована из северных лагерей и поселилась в Тутаеве. Я написал маме письмо, и Дмитрий Александрович поехал в Тутаев. <…>
      После своего освобождения, приехав в Тутаев, я узнал, что Крючков устроился работать в Волгострое на Толге. Однажды мамочка говорит мне с заговорщическим видом: «Отгадай, кого я сегодня видела?». Оказалось, она видела в церкви Крючкова с какой-то дамой. Он причащался. В тот же день вечером Дмитрий Александрович нас навестил чисто одетым, причесанным. На вопрос, почему он, ревностный католик, пошел в православный собор, он ответил: «Я считаю, что у нас должна быть общая чаша». В заключение поэт прочел свое новое стихотворение. Начиналось оно в каждой строфе со слов: «Я устал безумно...», а заканчивалось словами: «Это праздник твой, Елизавета». Елизаветой звали его невесту. Читал он каким-то мрачным загробным голосом.
      Когда стали строить плотину за Рыбинском, Крючков перебрался в Ярославль и стал преподавать вокал в музыкальном училище. Он очень темпераментно рассказывал, как он на всех рычит и как от него плачут. Вместо первой Лизы, которая, видимо, дала ему от ворот поворот, поэт стал ухаживать за другой Лизой. Следующая наша встреча была летом 1937, тоже в Ярославле, в театре, на гастролях Свердловской оперы. Шла «Пиковая дама». В антракте я встретил в фойе Крючкова с женой. Мы обнялись. Он пригласил меня зайти на следующий день. Работал он переводчиком на военном заводе. Мы проговорили часа три. Своей семьей (жена и маленькая дочь) он был доволен. Когда спустя полгода я приехал снова в Ярославль и пришел на его квартиру, то узнал, что Крючкова арестовали, а его дочь умерла».

      В справке для «Книги памяти» написано, что работал он преподавателем иностранных языков Ярославского института повышения квалификации ИТР Наркомтяжпрома, арестован был 3 августа 1937-го и расстрелян 18 января 1938 года.

* * *


      (Краткий очерк источников. А. Сетевые: 1) биографическая справка по католической линии (с чрезвычайно важным ключом к материалам ГАРФ); 2) Биографическая справка по поэтической части; Б. Архивные: Заявление Крючкова в театральное агентство Россохиной // РГАЛИ. Ф. 2492. Оп. 1. Ед. хр. 402; письма Крючкова А. Блоку (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 42), Д. Философову (РНБ. Ф. 814. Ед. хр. 64), Ф. Сологубу (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 370; письмо из тюрьмы я цитирую не по оригиналу, который в свое время не переписал, а по копии ГАРФ); С. Боброву (РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 2. Ед. хр. 523 и РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 36), В. Брюсову (РГБ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 7), П. Карпову (РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2274), Е. Летковой-Султановой (РГАЛИ. Ф. 280. Оп. 1. Ед. хр. 168), В. Мейерхольду (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 1807), неизвестному (РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2275), В. Розанову (РГБ. Ф. 249. Карт. 4212. Ед. хр. 31 и РГБ. Ф. 249. Карт. 3876. Ед. хр. 8), А. Тинякову (РНБ. Ф. 774. Ед. хр. 23); Анкета, посланная П. Заволокину // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 80; Материалы Политического Красного Креста (ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Ед. хр. 70; ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Ед. хр. 74; ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Ед. хр. 120; ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Ед. хр. 121); Письмо С. Боброва Р. Ивневу // РГБ. Ф. 629. Карт. 5. Ед. хр. 13; Письмо А . Конге Б. Садовскому // РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. хр. 73; Письмо Д. Философова Ф. Сологубу // РНБ. Ф. 814. Ед. хр. 87; Письмо Е. Лундберга в журнал «Современник» // ГАРФ. Ф. 1167. Оп.1. Ед. хр. 2904; В. Печатные: Никольская Т. Л. Крючков Димитрий Александрович // Русские писатели. 1800 – 1917. Биографический словарь. М, 1994. С. 191 – 192; Шкаровский М. В. Римско-католическая церковь на Северо-западе России в 1917-1945 гг. СПб. 1998 (ук.); Бовкало А. А. Д. А. Крючков и Петроградский богословский институт // Русская литература. 1997. № 1. С. 182 – 185; Бовкало А. А. В. Я. Пропп и Петроградский Богословский институт // Кунсткамера. 1995. № 8-9. С. 174; Дягилев В. В. Из моей долгой жизни. (Продолжение) // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. <Т.> VII. СПб. 2006 (ук.) и мн. др.)

* * *






Стихи - здесь
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments