lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Вяч. Иванов: НЕИЗДАННОЕ И НЕСОБРАННОЕ

      У «космической» (по слову Мандельштама) поэзии Вячеслава Иванова было немного любителей: нагромождение архаизмов вкупе со сложным синтаксисом и экзотическим содержанием затуманивали смысл, ставя порой в тупик проницательнейших современников; прошедшие десятилетия отнюдь не развеяли марево этой умственной лощины, ментального урочища. Но в обширном его стихотворном наследии есть область, которая иным из ценителей кажется едва ли не первейшей – если не по значению, то по собственно качеству стиха: тексты, писанные на случай и дружеские послания. В самом деле, в них вдруг исчезает надменный ересиарх и на его месте является поэт остроумный и живой. Интересно, что схема дешифровки в стихах этого рода подобна применяемой в «серьезных» текстах, но источники для нее требуются иные, а результат, как правило, оказывается не в пример занятнее. Основная часть дружеских посланий Иванова давно напечатана, но бездонные глубины его архива таят еще несколько неизвестных стихотворений, четыре из которых ныне предлагаются вниманию благосклонного читателя.



<1>

Земной наместник Эскулапа,
Благодарю, заступник мой!
Уж опускалась надо мной
Тевтонов тягостная лапа...

Но ты мне был оплот и щит:
Ты, с песнью Музы сладкогласной,
Из тьмы духов, тебе подвластной,
«Двойной» наслал мне «Пневмонит».

И не дерзнул за мною враг
На край зияющей могилы...
Но те же вновь всевластный Маг
[Восстановил мне] Мне возвращает жизни силы.

На долгий месяц мне дана
Выздоровления отрада...
Готовь, Зенобия-Мэнада,
Богам козленка и вина!

И ты в булонскую обитель
Приди на жертвенный наш пир,
О мой убийца и целитель,
Залить вином горячий жир

Вином! нам «уксуса не надо»!
Нет, не угоден уксус нам!
Козленка и вина богам
Готовь, Зенобия-Мэнада!

[Двойной коллега Аполлона,
Жрец Эскулапа и Харит!
Когда с вершины Геликона
Ты мне в защиту от Тевтона
Прислал с Каменой «Пневмонит», -

В одушевлении пиндарном,
Забыв [ум] цикуты [тяжкий] гнет,
Увы, восторгам благодарным
Я дам несдержанный полет]


(РГБ. Ф. 109. Карт. 2. Ед. хр. 60 (черновой автограф). Печатается по последнему слою правки с указанием наиболее значительных из опущенных вариантов. Стихотворение обращено к Владимиру Августовичу Гольштейну (ок. 1849 – 1917) – человеку, влияние которого на молодого Иванова еще предстоит описать в подробностях. Врач по образованию, пламенный революционер по призванию (обвинялся по нечаевскому делу, был осужден, бежал за границу), почти анархист по убеждениям (был близок с М. А. Бакуниным), ценитель искусств (состоял в родстве с М. В. Якунчиковой), публицист по основному роду деятельности (печатался в «Вольном слове») познакомился с молодым поэтом в Париже в 1895 году при посредстве И. М. Гревса; Зиновьева-Аннибал была и ранее знакома с женой В. А., видной общественной и литературной деятельницей, держательницей французско-русского салона Александрой Васильевной Гольштейн.
      Биография Иванова изучена у нас пятнисто; так, например, при чрезвычайном объеме малоизвестной его эпистолярии, переписка с А. В. Гольштейн издана дважды: 1) "Обнимаю вас и матерински благословляю..." Переписка Вячеслава Иванова и Лидии Зиновьевой-Аннибал с Александрой Васильевной Гольштейн. Публикация, подготовка текста, предисловие и примечания А. Н. Тюрина и А. А. Городницкой // Новый мир. 1997. № 6 (есть здесь); 2) Переписка Вяч. Иванова с А. В. Гольштейн (Вахтель М. и Кузнецова О. А.) // Studia Slavica Hungaricae. T. 41. Budapest, 1996. С. 335 – 376 (во втором варианте комментарий побогаче).
      Сюжет, вызвавший к жизни этот шуточный opus, незамысловат: Иванов на четыре года задержал сдачу и защиту диссертации в Берлинском университете (душераздирающие подробности см.: Wachtel M. Вячеслав Иванов — студент Берлинского университета // Un maitre de sagesse au XXе siecle: Vjaceslav Ivanov et son temps [Cahiers du monde russe. XXXV. 1—2]. Paris, 1994. P. 353-376); оказавшись в ситуации дедлайна, знакомой многим из нас не понаслышке, он прибег к освященному веками способу смягчить профессорский гнев: попросил Гольштейна изготовить ему фальшивую медицинскую справку. Тот исполнил его просьбу, заочно диагностировав двустороннее воспаление легких (собственно, «двойной пневмонит» из стихотворения). Отправляя лжесвидетельство адресату, добрый доктор закончил послание строками:

      Веленью Вашему послушный,       Сертификат я написал,
      Но комиссар, ленивец равнодушный,
      Его в участке задержал.
      Итак, теперь я лжесвидетель...
      Мзды жаждет вечно добродетель:
      И от Зенобии менады
      Жду приглашения на пир,
      Который удивил бы мир.
      Но помнит пусть Зенобия менада!
      Козленка в уксусе не надо!

      (письмо 3 ноября 1896 года // Цит. по: Переписка Вяч. Иванова с А. В. Гольштейн (Вахтель М. и Кузнецова О. А.). С. 374).
      Вероятно, это письмо было получено Ивановым в Париже, где он с некоторой долей конспирации (поскольку Зиновьева-Аннибал находилась в состоянии сложного бракоразводного процесса и нельзя было дать ее мужу формального повода упрекнуть ее в неверности) пребывает в ноябре и, судя по всему, почти сразу набрасывает печатаемое выше стихотворение – дело в том, что на том же листке есть зачеркнутый адрес «[17 Chausse la Pont, Boulogne s/Seine]»: накануне визита музы он предназначался для письма. В первых числах декабря Иванов уезжает в Берлин, чтобы решить вопрос с диссертацией, везя с собой Гольштейновский «сертификат»-справку; 7/19 декабря он пишет Зиновьевой-Аннибал: «С деканом сегодня виделся. Он возвратил мне мое письмо и certificat Гольштейна со словами: «Beides war überflüssig» <«оба были лишние»>» (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. 1894 – 1903. Подготовка текста Д. О. Солодкой и Н. А. Богомолова при участии М. Вахтеля. Т. 1. М. 2009. С. 478). На следующий день тема доктора–благодетеля возникает вновь: «Вчера вечером я написал три сонета Гольштейну, а сегодня прибавил четвертый: таким образом, долг мой перед ним (я разумею его справедливое требование обращенного к нему послания) с лихвой покрыт. Прилагаю листочек. Если ты найдешь, что все в порядке (только при этом условии), пошли ему, снабдив предварительно, если хочешь, пометкой: «разрешено цензурой». — Понравятся ли тебе стихи? И какие больше?» (Там же. С. 482). Эти четыре сонета сохранились и напечатаны в приложении к переписке с А. В. Гольштейн (Переписка Вяч. Иванова с А. В. Гольштейн (Вахтель М. и Кузнецова О. А.). С. 374 – 375). «Наше» стихотворение, таким образом, не вписывается во вполне прозрачную конструкцию; вероятно, оно было первым экспромтным откликом на получение сертификата (об этом, кроме парижского адреса, свидетельствует еще прямая текстуальная перекличка со стихом Гольштейна, не так выраженная в сонетах), отброшенным впоследствии за недостаточную витиеватость – или просто забытым в спешке сборов.
      С такими читателями, как у меня, цитаты из Пушкина комментировать зазорно: я и не буду.

<2>

Славою, нам соименной, молю, мусикийский мой тезка,
Место мне дай на щите мощной форминги твоей.


(РГБ. Ф. 109. Карт. 2. Ед. хр. 54 (беловой автограф). Черновик: РГБ. Ф. 109. Карт. 2. Ед. хр. 53). Иванов, чувствительный к мистическому значению своего имени (ср. хотя бы: «Князь чешский, Вячеслав, святой мой покровитель, / Славянской ныне будь соборности зиждитель!» («Моление Св. Вячеславу» (1917)), весьма привечал немногочисленных тезок в своем окружении, но особо благосклонен он был к адресату этого дистиха, всеобщему любимцу, Вячеславу Гавриловичу Каратыгину (1875 – 1925). Мне приходилось уже писать о нем и за дальнейшими подробностями я отсылаю любезного читателя не столько к своей заметке, сколько к аккумулированной в ней библиографии.
      Познакомились они, по всей вероятности, в самом начале 1906 года; описывая башенную «среду», состоявшуюся 8 февраля, Зиновьева-Аннибал, в частности, писала: «Был композитор с Вечеров Современной музыки: Коротыгин <так>» (письмо к М. М. Замятниной 11 февраля 1906 года // Богомолов Н. А. Вячеслав Иванов в 1903—1907 годах: Документальные хроники. М. 2009. С. 166). (Возможно, впервые Каратыгин попал на «башню» на правах давнего друга и родственника уже обласканного там Верховского; он был женат на его сестре, но не на Лидии Никандровне, как полагают некоторые исследовательницы, а на Ольге). Среди посетителей «башни» начала 1906 года он запомнился латышскому поэту В. Эглитису, попавшему туда по рекомендации А. М. Ремизова: "Едем в Таврический дворец, к Вячеславу Ивановичу. Алексей Михайлович старается сказать мне все. <...> Наконец дворец. На чердак к Вячеславу Ивановичу. Народ уже сидит за столом. Встречает в красной греческой мантии златоволосая, сильная Зиновьева-Аннибал. Глаза в темных кругах, лицо напудрено. Возвышенная и любезная, как в раю. А там грядет выше среднего, златоволосый, в шиллеровских локонах до плеч Вячеслав Иванович, сама любезность. Про меня знает уже все, и что я переводчик и т. д. Спешит обо всем спросить, спешит познакомить с прочими. Наперебой с Алексеем Михайловичем выкрикивает "латышский поэт Эглит Виктор Иванович". А вот Поляков, а вот Аничков, потом Чулков Георгий, жена его и жена Мейерхольда, затем поэт - Городецкий, Годин <...>, Дмитрий Цензор, а вот композитор Каратыгин <...>, затем Кругликова» (цит. по: Спроге Л. «Башня» Вячеслава Иванова и ее лифляндские гости // Вячеслав Иванов и его время: материалы VII международного симпозиума. Вена. 1998. С. 399). Среди обыденных посетителей «сред» Каратыгина упоминает Н. Бердяев: «Частыми посетителями и участниками собеседований по средам были Е. Аничков, М. Волошин, Л. Габрилович, проф. Ф. Зелинский, Вяч. Г. Каратыгин, проф. Н. Котляревский, В.Мейерхольд, В. Нувель, проф. М. Ростовцев, Ф. Сологуб, Г.Чулков, К. Сюннерберг» (Русская литература ХХ века. 1890 – 1910. Под редакцией профессора С. А. Венгерова. М. 2004. С. 463).
      Лидия Вячеславовна Иванова, живописуя башенный быт, среди прочего вспоминала: «Вот музыкальный критик Каратыгин приходит к отцу и играет ему на рояле вещи Дебюсси и Равеля, чтобы познакомить его с новой музыкой. Равель отцу нравится, а Дебюсси ему чужд» (Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. Подготовка текста и комментарий Дж. Мальмстада. М, 1992. С. 33). Многочисленные визиты Каратыгина на «башню» зафиксированы в дневнике М. А. Кузмина (см.: Кузмин М. Дневник 1905 – 1907. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. 2000; Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. <2005> (ук.)).
      После переезда Ивановых в Москву их дружеские связи ослабевают, хотя и не прерываются. Отдельный сюжет был связан с устройством серии мероприятий, посвященных памяти Скрябина (подробнее см. письмо Иванова Каратыгину и комментарий к нему: Письма Вячеслава Иванова. Публикация А. В. Лаврова // Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. Аннотированный каталог. Публикации. М. 1989. С. 358 – 359). Экземпляр книги Каратыгина о Скрябине хранился в библиотеке Иванова (см.: Обатнин Г. В. Материалы к описанию библиотеки Вяч. Иванова // Europa Orientalis. 2002. Vol. XXI. № 2). Каратыгин высоко оценил скрябинскую лекцию Иванова: «Почитатели глубокомысленной поэтической музы В. Иванова и посетители его публичных лекций знают, что каждая его идея, каждый художественный образ отмечены печатью чрезвычайного своеобразия, великой силы и яркой индивидуальности. Тем не менее, лекция В. Иванова о Скрябине произвела эффект неожиданности» (Каратыгин В. Лекция-концерт памяти А. Н. Скрябина // Речь. 1915. 13 декабря. № 343. С. 6).
      8 марта 1916 года В. Пяст писал М. М. Замятниной: «Извините, что поздно написал Вам: прошел уже месяц с лишком, как я был в Москве, и Вы, вероятно, забыли об этих жалких и хлопотных для Вас днях и обо мне. Я ожидал все время Вашего и Вячеслава Ивановича приезда в северную столицу, был на той лекции об «Английской литературе и России», где был обещан его доклад и думал лично передать Вам «хронику». Знаете ли, что доклад Вяч. Ив. читал Каратыгин, что было довольно пикантно? Но публика не наполняла зал городской думы, и собрание не было ярким» (РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 35. Л. 1 – 1 об.) По всей вероятности, речь идет о выступлении 29 февраля на «Днях Английского флага» в Петрограде, где Иванов должен был читать статью «Байронизм как событие в жизни русского духа» (другие выступающие: Н. Котляревский, Ф. Зелинский, Ф. Батюшков, К. Чуковский; анонсы: День. 1916. № 57. 28 февраля. С. 2; Голос. 1916. 28 февраля. № 116. С. 4). О причинах неучастия В. И. можно лишь догадываться: в один из первых дней марта его дочери делали операцию и, вероятно, это задержало его в Москве (вопросы о здоровье Л.В. начинаются с 7-го числа: «Я очень беспокоюсь, как здоровье Лиды, как сошла операция и какое теперь ее положение» (письмо М. И. Балтрушайтис к М. М. Замятниной 7 марта 1916 // РГБ. Ф. 109. Карт. 12. Ед. хр. 1. Л. 2); «Как здоровье Лидии? Очень надеюсь, что она оправилась. Напишите ждать ли ее» (письмо В. В. Вульф к М. М. Замятниной 7 марта 1916 (в рукописи ошибочно: 6 февраля) // РГБ. Ф. 109. Карт. 15. Ед. хр. 31. Л. 2) и т.д.).
      Печатаемое стихотворение, по всей вероятности, относится к известному эпизоду чествования Каратыгина, в ходе которого поклонники его творчества преподнесли ему рояль (ср.: «Одна из родственниц критика вспоминала о ценной реликвии в квартире Каратыгина – рояле, который был подарен ему Шаляпиным, Горьким и другими художественными деятелями. Их имена были выгравированы на крышке рояля» (Дмитриевский В. Н., Катеринина Е. Р. Шаляпин в Петербурге – Петрограде. Л. 1976. С. 162; сообщение С. Г. Каратыгиной о том, «что в доме Каратыгина бывал М. Горький, который вместе с Шаляпиным, певицей Жеребцовой и другими деятелями искусств участвовал в подарке Каратыгину рояля (их имена были выгравированы на крышке инструмента)», впервые приведено в работе: Данскер О. От составителя // Каратыгин В. Г. Избранные статьи. М. – Л. 1965. С. 22; не исключено, что ретроспективная передача инициативы дарения кругу Горького делалась мемуаристкой в расчете на большее сочувствие властей к памяти брата). Таким образом объясняется и щит, и мощная форминга (обычная форминга, само собой, щита не имеет).
      Эту гипотезу подтверждает и набросок, сделанный неизвестной рукой (возможно – С. Городецкого) на том же листе, на котором начертан черновик печатаемого дистиха:

      Ах, как жаль!
      [Что одна] На рояль
      Не вместится поэма, -
      Тесно [подписям] росчеркам здесь
      Каратыгин же – весь
      Музыкальная тема (РГБ. Ф. 109. Карт. .2. Ед. хр. 53)

      Остается добавить, что листок этот – печатный бланк издательства «Оры» 1907 года.


<3>

(а)

Коту: Шуберту
Сонет:
«Оскорбление»

Весна в лазури разлита,
И звон по Сапожку пасхальный.
Идут под аркой Триумфальной
Два заслуженные кота.

Кто эта славная чета?
То не союз ли достохвальный,
Что носит титул музыкальный:
«Эль-О-Эль»?.. Иль пора не та?

И Шуберт-кот, в мохнатой шубке,
В очках, надувши строго губки,
Расширив ноздри, - не следит

Как за решеткой мышки скачут:
До-ре-ми-фа... И рыжий Жид
Его сменил... И Музы плачут.

Л.<апа> о. Л.<апу>


(б)

Коту-Шуберту
Сонет 2ой:
Опровержение 1-го

О, нет! Воспрянет Шуберт-кот,
Хоть он лежит, больной и хилый.
Отточит когти, с новой силой
На мыший выпрыгнет приход.

И вновь союз наш процветет,
Воскреснет вновь с весною милой!
Клянуся в том воловьей жилой,
Что некогда, - молва идет, -

Из [дет<ских>] тесных [выпрыгнув] вырвавшись пеленок,
Меркурий натянул, ребенок,
На черепаший новый щит.

И тенор чердаков толстовских
Своею славой не затмит
Красы сограждан сапожковских.


(РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 52 (автограф). По не вполне достоверному источнику впервые напечатано в работе: Глухова Е. Вячеслав Иванов: биографический и творческий сюжет для марта 1911 // Судьбы литературы Серебряного века и русского зарубежья. СПб. 2010. С. 76 – 84. Автор работы совершенно справедливо полагает эти два стихотворения обращенными к Лидии Вячеславовне Ивановой (чему ниже будут приведены фактические свидетельства), но, на мой взгляд, датировка их весной 1911 года не имеет под собой особенных оснований. Рассмотрим этот сюжет поподробнее.
      В частично систематизированном недавно поэтическом бестиарии Вячеслава Иванова (см. крайне любопытную работу: Павлова Л. В. У каждого за плечами звери: символика животных в лирике Вячеслава Иванова. Смоленск. 2004) коты занимают не слишком принципиальное место: по сути, немедленно вспоминается только «Кот-ворожей» («Два суженных зрачка, — два темных обелиска…») и кода позднего стихотворения из цикла «Серебряный бор»:

      Пришельцы древние из солнечной земли,
      Любезны кошки мне, и — помнится — влекли
      В повозке Вакховой меня младенцем тигры,
      Я с пардами делил в раю невинном игры.
      Подалее ж уйдем, о Муза, от охот
      И чар лесных под кров, где ужин, свет и кот.

      (И редко кто вспомнит псевдоперевод из Алкея, моностих «Брысь…» 1920-х годов).
      Совсем иначе обстоит дело в собственной домашней мифологии семьи Ивановых. Кстати сказать, это типичная символистская ситуация, когда довольно ощутимый ореол понятий нагружается для вхожих в круг чередой дополнительных смыслов, неведомых чужакам. Ведущая свое начало от пушкинской поэтической традиции (когда инициалы, сокращения, дружеские намеки и прозвища, преодолев очевидные границы стихотворных petit jeux, сделались возможными для литературы), эта часть символистского вокабуляра трудно определяется и нелегко расшифровывается – ибо мы, по определению будучи фармацевтами (как сказал бы покойный Борис Константинович), не всегда можем понять, когда нас дурачат. Вернемся к котам.
      В семействе Ивановых они жили с женевских времен (история сохранила их имена: Пострел, Jungle и Медея), но первое животное, пробравшееся в литературный быт – башенный кот Флекин. Считался он принадлежавшим кухарке Матреше и, по воспоминаниям Лидии Вячеславовны, собственно в жилые комнаты его не пускали. Происхождение его туманно: думаю, что он ведет свой род от кошек, живших в загородном доме Анны Митрофановны и Евгения Васильевича Аничковых «Ждани», располагавшемся недалеко от г. Боровичи. Лето 1910 года Лидия проводила у них; присматривавшая за ней А. М. в тревоге писала Марье Михайловне Замятниной, домоправительнице Ивановых:

      «Лида Вам кажется писала, что она собирается везти в Петербург двух котят. Разрешаете ли это? Возни при переезде будет конечно очень много с котятами и досадно было бы если при доставке оказалось, что Вам этих простых, далеко не красивых зверьков совсем не нужно. Пожалуйста ответьте Лиде на этот вопрос» (письмо 15 августа 1910 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 11. Ед. хр. 39. Л. 10 об.).

      Полагаю, что разрешение было получено и в конце августа этого года (Лидия вернулась около 26-27 числа) животные воцарились в доме. В том, что речь идет именно о Флекине и его сестре, убеждает нас полное сходство двух ивановских кошек, которое станет очевидным из следующего письма – оно написано примерно через год и представляет собой подробный отчет Замятниной перед Лидией о кошачьей транспортировке.
      Надо сказать, что этим летом забот хватало и без кошек: Лидию довольно рано опять отослали в Боровичи к Аничковым, Вяч. Ив. с Верой Конст. собирались плыть в двухнедельный круиз по Волге, а Замятнина, воспользовавшись нежданной свободой, хотела уехать под Лугано к бывшей однокурснице. Но все как-то не складывалось; план с путешествиями по России потерпел фиаско, тем более, что В.И. и В. К. не хотелось так надолго оставлять Лидию с хоть и очень ее любящими, но чужими и своеобразными людьми; возникла идея снять дачу где-то вблизи Верховских-Рачинских; прояснить этот вопрос поручили хорошо знакомому нам Юрию Никандровичу, но он, как обычно, с этим делом не справился. В результате уже к концу июня арендовали мызу в Силламягах (дер. Канука, дача Михеля Орго) на Балтийском море, прельстившись ее достоинствами: дешево, близко, рядом – Сологуб с женой и свояченицей (а именно Кассандрой – ближайшей подругой дома Ивановых), дом – большой, так что можно пригласить пасынков. Погода стояла дурная: холодно и ветер. (Ради экономии я опускаю ссылки примерно на полтора десятка документов, сведения из которых соединены в этом абзаце). Вот тот фон, на котором происходит перевозка домашнего животного:

      «Я ведь тебе, Ли, ничего не написала о переезде Флекина, совсем забыла. Я ведь его с собой везла в корзине с ручкой, которая сверху была зашита холстом. Корзина была с большими дырами в плетеньи, так что я его могла видеть и он из корзины смотрел с любопытством на мир открывшийся ему. Перед отъездом часов в 7 утра я его заперла вместе с другой кошкой похожей на него в кухне (вместе чтобы не так вопил, т.к. иначе они через дверь друг с другом перекликались. Я все боялась, как бы мне вместо Флекина не увезти другую кошку похожую, ты ведь знаешь. Правда, Саша перед уходом повязала на Флекина ошейник чтобы отличить. Да и когда они были обе, уже по морде и, главное, по пушистому хвосту ясно было видно. Мих. Ал. <Кузмин> научил, что надо кошке при переезде положить непременно ее подстилку, тогда она на новом месте не потеряется, ну я и положила в корзину знаешь розовый ситцевый колпак от чайника, на котором Флекин оказывается спал между рамами в кухне. На извощике и в вагоне Флекин подвывал, но сравнительно очень мало и во все время езды до выхода из вагона в течении 5 ч. никакого бесчиния не сделал; я его кормила через отверстие время от времени котлетой, для него взятой. По приезде мы его на 1 ½ дня заперли в комнату, а потом вынесли на террасу и предоставили свободу. Сначала два дня он почти не появлялся, забрался в подвал, а потом стал страшно ласкаться и нежничать и совсем освоился. Теперь он стал неузнаваем – грациозный, ласковый и главное чистенький – такой беленький и не пугливый, но все еще худой, т.к. он последнее время в городе очень волновался (ведь кошки предчувствуют переезд) и ничего не ел и очень исхудал. Вот тебе сколько о Флекине» (Письмо 5 июля 1911 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 19. Ед. хр. 52. Л. 12 – 13 об.).

      Уже из этой истории видно, что главным энтузиастом кошачьей темы на «башне» была Лидия Вячеславовна и – по мере ее взросления – роль патронируемых ею животных, равно как и ее собственная, начинает возрастать. Центральный момент в истории внутрисемейных отношений – весна 1912 года, когда Вяч. Ив. и Вера Константиновна вынуждены довольно спешно уезжать за границу. Лидии предлагается на выбор – ехать с ними или оставаться в Петербурге под присмотром Замятниной. Она выбирает первое и через несколько дней они переселяются во Францию. В получившемся почти полном уединении тип отношений дочери и отца постепенно меняется: из объекта спонтанного приложения педагогических усилий (несмотря на прогрессивные - временами даже чересчур - взгляды, положение детей в домашней обстановке Ивановых всегда было весьма традиционным), Лидия становится для В. И. другом и едва ли не равноправным собеседником. Много лет спустя она вспоминала:

      «Не только мое отношение к Вячеславу стало иным, но он сам сделался совсем другим: простым, полным юмора, лирическим, беспомощным. Я долго не могла опомниться от удивления, что вот сижу за столом с совсем простым человеком, с другом, товарищем, с которым можно говорить и об умном и о всяком вздоре, который всем интересуется во всех подробностях, с которым можно даже играть. Я стала писать музыку на его стихи и одну балладу мы сочинили совместно. <…> Мы шуточно основали совместное творческое содружество с девизом: «Лапа об лапу». На нашем гербе изображался куб, называемый основой, на нем стояла лира, а по бокам два кота подавали друг другу лапы. Кот был тотемом нашей семьи» (Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М. 1992. С. 47 – 48).

      В последующие несколько лет весь быт семьи воспринимается и описывается ею сквозь кошачью мифологию. Обычное начало письма к сестре выглядит так: «Милый мой мохнатый котенок! Наконец то я получила вчера твое кошачье письмо. Московские коты приветствуют тебя Пушок! Ну, за кота!!!»; всей семье вкупе отправляется такое послание: «Дорогие мохнатые, славные неописуемо пушистые, обворожительно опьяняющие и прочая, и прочая, и прочая коты и котята!!!» (РГБ. Ф. 109. Карт. 25. Ед. хр. 56. Л. 2, 3) и т.д. Письма, которые в детстве она подписывала «Черная Пантера», теперь украшает автограф «Курлыков» (ср., кстати, «курлык» у Цветаевой) и рисуночек с котом (позже она станет подписываться «К. И.» - «Кошка Иванова»). Веру она переименовывает в Китамура, а встреча с ней описывается так: «<...> воздух наполнился мурлыканьем, гармонией и мяуканьем и вдруг мягкие лапы Китамура обвили мою шею» (РГБ. Ф. 109. Карт. 25. Ед. хр. 53. Л. 2 об.). Надо сказать, что самого Вяч. Ив. станут звать Котом и Пуффи гораздо позже – пока он фигурирует в письмах как Сударь (а исходящие от него тексты – как чешуйчатые).
      Стихия переименования не ограничивается ближним кругом и кошачьей тематикой: вообще письма Лидии Вячеславовны второй половины десятых годов настолько насыщены прозвищами и необычными словечками, что понять их может только член семьи – или историк, по прошествии лет чувствующий себя таковым. Эрна она называет Софофилом (от «философ»; так же, но с намеком на страсть к конкретной Софье будет шутить Ф. Зарин-Несвицкий несколько лет спустя), Пушкина – Пушкинзоном (рифмуя его с добрейшим Михаилом Осиповичем), а Аристофана – не чтобы зашифровать, а для смеха: Аристохваном. Но пора, кажется, переходить к собственно комментарию.
      Кот-Шуберт. – Сопоставление Лидии Вячеславовны с Шубертом мне известно только одно, причем существенно более позднее: «<…> недаром ты сама — Шуберт, и с ним wahlverwandt <сродни>» (письмо Вяч. Иванова к Л. В. Ивановой 17 июля 1927. – Письма В. И. Иванова к сыну и дочери (1927 г.). Вступительная заметка, подготовка писем и примечания Д. В. Иванова // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М. 1996. С. 27).
      … звон по Сапожку … - Сапожок – одновременно город Рязанской губернии в 150 км от губернского центра и один из старейших московских топонимов (Сапожковская площадь). В начале ХХ века – нарицательное имя для обозначения глухой провинции (ср. в романе Б. Зайцева «Дом в Пасси»: «Невеста в подвенечном платье, с белой фатой и флёрдоранжами, взволнованная, раскрасневшаяся (а не бледная, как обычно невесты), была хороша — русской мещанской миловидностью, неистребимым духом Сапожка и Темникова, здоровьем, недалекостью — особой женской теплотой»), конституированное в символистской среде после статьи Андрея Белого «Далай-Лама из Сапожка»: «В этом смысле и пространства великой страны нашей суть огромнейший Сапожок» (Весы. 1908. № 3. С. 64; Сологуб, творчеству которого посвящена эта статья, чрезвычайно на нее озлился). В похожем смысле Сапожок воспринимается и в семейной переписке Ивановых: «Наконец был <В. В.> Успенский (из общества, заикающийся) и страшно уговаривал Софофила (я усиленно извиняюсь за неожиданное выражение) ехать (простите!) в ПЕРМЬ, четвертую (после Сапожка) столицу отечества нашего» (письмо Л. В. Ивановой к Вяч. Иванову 21 сентября 1916 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 25. Ед. хр. 56. Л. 16 об.). (Много лет спустя арендованный дом в семейной переписке Ивановых будет называться «Красным Сапожком»).
      … под аркой Триумфальной … - второй условно-московский топоним, убеждающий меня, что ст-ние написано после переезда в Москву.
      …«Эль-О-Эль»… - «Лапа об лапу» - см. выше соответствующую выписку из мемуаров Л. В., которая датирует создание этого общества 1912-м годом; косвенно это подтверждается тем, что первые упоминания о «Лапе об лапу» в переписке относятся лишь к 1913-му году: Иванов напутствует уезжающую в Москву дочь словами: «<…> будь уверена в незыблемости чувства, соединяющего тесными узами членов общества Лапа об Лапу» (письмо 1 (14) мая 1913 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 10. Ед. хр. 9. Л. 9 об.). К началу 1915 году, когда будет создаваться домашний журнал «Бульвар и переулок», зооморфные символы уже намертво закреплены за членами редколлегии: Ивановы – коты, Бердяевы – собаки (см.: Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. СПб. 1998. С. 245 – 247).
      … чердаков толстовских … - Еще один довод в пользу московского происхождения текста: дом на Зубовском бульваре, который был выбран Замятниной и в котором они поселились, расположен достаточно близко от дома Толстого, чтобы входить в его, простите за грубость, локус, ср.: «Когда-то, в сущности совсем недавно, у нас в Москве слово «Толстой» значило нечто видимое и физическое, оно означало живого человека, ходившего по Москве, встречавшегося на Зубовском бульваре, на Пречистенке, на Волхонке. Его знали извозчики, городовые, студенты, гимназисты, почтальоны, рабочие Хамовнического района, ученики школы живописи. То есть узнавали его на улице, кланялись ему, безмолвно провожали его глазами, некоторые даже решались заговаривать с ним.
      Вот идут по Зубовскому бульвару парами ученики Коммерческого училища (что было на Остоженке). С ними воспитатель Herr Wind, с выправкой солдата и с усами Вильгельма. Его предупреждающий голос: «Дети, Лев Николаевич идет». И вот, поравнявшись с Толстым, мальчики громко один за другим здороваются, пара за парой снимает фуражки, и слышатся звонкие голоса: «Здравствуйте, Лев Николаевич. Здравствуйте, Лев Николаевич».
      И Лев Николаевич отвечает им, слегка дотрагиваясь до шапки и уторапливая шаги» (отсюда)

      При этом надо сказать, что точного понимания, какое событие составило реальную основу стихотворения, у меня нет (в отличие от двух предыдущих примеров). По всей вероятности, это какой-то из эпизодов обучения Лидии в консерватории: на это указывает и музыкальная тема, и «рыжий Жид», который – вполне возможно - не кто иной, как Александр Борисович Гольденвейзер. (Познакомившись с ним, Л. В. его сильно не полюбила, настолько, что пришлось ей специально напоминать о его родстве с Гершензонами, чтобы она не сказала что-нибудь о нем недружелюбное в их доме. Впоследствии, не раз прибегая к его покровительству в административных внутриконсерваторских делах, она сменила свое мнение, констатировав, что «он не рыжий, а золотой»: собственно, последняя оговорка и вызвала мое не очень-то убедительное предположение).



(рисунки Л. В. Ивановой)


<4>

                        Н. Е. Пояркову

Поярков! я люблю твой молодой восторг:
Росистой свежестью тебя венчали розы.
Тебя, мой Ганимед, я б как орел исторг
Из дола темного в эфир огнистой Грезы!

Но Жизнь – жестка: спеши ковать доспехи Прозы.
Напрасно ты бежишь, Поэт, понюхать Морг
И ловишь толк блудниц и сутенеров торг:
Иного [virus’а] зелия тебе потребны дозы.

Меж тем, как ты поешь в лугах, как вешний Лель,
[Грозится] Смеется на тебя из чащ Мефистофель:
«Дерзни свой ум презреть, дерзни презреть науки, -

Как-раз в когтистые тебя сгребу я руки...»
К ретортам Прòсперо слетает Ариэль,
И в колбах струнные звенят воздушно звуки.



(РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 63 (автограф)). Николай Ефимович Поярков (1877 – 1918) был героем «летейской библиотеки», поэтому здесь нет нужды останавливаться ни на его биографии, ни на обстоятельствах его знакомства и этапах взаимоотношений с Вяч. Ивановым. Пылкая их дружба 1903 – 1904 годов, хотя и носившая несколько односторонний характер, зафиксирована была, помимо биографических документов, и в череде взаимных посвящений: со стороны Вяч. Ив. это ст-ние «Цветы» («Зачем вы так унылы…»); Поярков же отвечал стихотворением «Вячеславу Иванову» («Я окропил себя целебною водою…») и двумя текстами, адресованными Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: «Какие тихие, задумчивые дни…» и «Осени милой повсюду родные картины…» (Поярков Н. Солнечные песни. М. 1906. С. 61, 51; Поярков Н. Стихи. М. 1908. С. 55; см. также неизданный (но отправленный в Женеву) стихотворный набросок «A m-me Лидии Ивановой”. – Кузнецова О. А. К истории посвящений в сборнике Иванова «Прозрачность» // Русская литература. 2006. № 3. С. 105). Из соображений перфекционизма добавлю также, что в 1907 году Поярков намеревался писать роман «Кочевники красоты» (см. его письмо И. А. Новикову 29 июня 1907 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 2. Ед. хр. 49), название которого – цитата из неизданного романа Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Пламенники», взятая заглавием к ст-нию Вяч. Иванова («Вам – пращуров деревья…»).
      Принципиальный вопрос – о датировке печатаемого стихотворения. Оно точно не могло быть написано позже 1904 года, поскольку слова про «молодой восторг» смотрелись бы дикостью по отношению к адресату, заживо поедаемому страшной болезнью. (NB Поярков заболел в 1904 году; в 1906 Вяч. точно про это знал (см. запись в дневнике: «Письмо от милого и бедного Пояркова» (2 июня 1906) и далее, два дня спустя: «Просьба Пояркова о рецензии в «Весах»» (отсюда; рецензия была написана и напечатана: Весы. 1906. № 7. С. 58).
      Остается предположить, что оно относится к раннему периоду их отношений и, возможно, предназначалось для включения в сборник «Прозрачность», который при окончательном формировании в конце лета 1903 года пополнился группой текстов, долженствовавших манифестировать состав дружеского кружка, возникшего весной того же года вокруг Вяч. Ив. в Париже. Будущие номинанты этих дедикаций явно были в курсе событий; ср. в письме Пояркова Иванову: «Ал. Сем. Ящ<енк>о видел на днях – он приехал готовиться к защите диссертации и просил написать Вам, что хотел в Прозрачности встретить сонет, посвященный ему» (14 декабря 1903 // РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 21. Л. 3 об.; ср. в том же письме – и едва ли вне связи с процитированной фразой: «Дорогой Вяч. Иван., с громадным нетерпением жду Вашей «Прозрачности» и думаю, что мне вы пришлете ее одному из первых»).
      Сонет, посвященный Ященко, в «Прозрачность» как раз попал (напечатан под названием «Dem Weltverbesserer») , но любопытно, что рукопись его (РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 80; текст имеет ряд непринципиальных, но внятных отличий от канонического) выдает свою почти полную синхронность с печатаемым выше стихотворением: вплоть до одинакового номера 27 на каждом листе, неизвестно что обозначающего.
      Остается только гадать, почему Иванов заменил в какой-то момент дружественный и остроумный сонет, изящно живописующий адресата, на посвящение над вполне нейтральными «Цветами», не имеющими к Пояркову никакого очевидного отношения; вероятно, причины эти в большей степени психологического, чем какого-либо иного склада.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments