lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ТАИНСТВЕННЫЙ ПЕВЕЦ

      В 2000-м году в 45-м (посвященном Бродскому) номере журнала «Новое литературное обозрение» был напечатан небольшой мемуарный очерк Сергея Максудова (А. Бабенышева) «Командировка в Норенскую». Нам понадобится большая цитата оттуда:

      «Я не писал стихов. Но был знаком с несколькими неофициальными московскими поэтами, назову их условно «кружок Ландмана». Михаил Ландман, 1932 года рождения, еврей из Вильнюса, приехал в Москву в 1955 году поступать в Литературный институт. Его не приняли, он работал на стройках, подрабатывал переводами и рецензиями, посещал поэтический семинар Светлова и, главное, любил, знал и с удовольствием читал множество стихов. С его голоса я помнил десятка полтора понравившихся мне стихотворений. В том числе небольшую поэму «Гнездо лебедей» и два стихотворения некоего Григорьева. Этого человека я никогда не видел, ничего о нем не знаю и не видел его стихотворений в печати. Но вот уже почти сорок лет являюсь добровольным пропагандистом его творчества. Я прочитал его стихи Бродскому и рассказываю об этом, поскольку сюжет одного из них, возможно, связан с некоторыми мотивами его поздней лирики. Стихотворение называется «Письмо Овидия к Цезарю». Приведу его полностью, поскольку не знаю, было ли оно когда-либо опубликовано».

      Далее следует текст стихотворения (оно помещено ниже), вызывающий в прилежном читателе русских стихов странное чувство. Что-то в этом роде, наверное, ощущает палеонтолог, когда в отвале породы вдруг блеснет панцирем находка, закрывающая брешь в подвижной лестнице Ламарка: настолько оно напоминает раннего Бродского и при этом укоренено в современной ему и, особенно, предшествующей поэтической традиции. Вопрос о взаимных поэтических влияниях я люблю едва ли не сильнее, чем дискуссии о числе ангелов на острие иглы, но здесь ситуация, в общем, исключительная: через тридцать шесть лет после описываемых событий мемуарист по памяти цитирует стихотворение, которое, по сути, содержит в себе чрезвычайно плотно уложенный и весьма новаторский поэтический инструментарий с инструкцией и иллюстрацией: и свидетельствует о вручении его реципиенту. Другое дело, что и реципиент к этому моменту сам все это умеет не хуже: к 1963 году уже написаны «Исаак и Авраам», «В твоих часах не только ход, но тишь…» и много чего еще. Но вот вопрос: этот полуанонимный Григорьев – первый из подражателей Бродского (число которых будет стремительно нарастать) или все-таки одинокий талант, следующий собственными тропами, случайно совпавшими с маршрутом главного русского поэта второй половины века? Тем временем текстов Григорьева прибыло.
      Несколько лет назад выдающийся знаток поэзии и издатель Виктор Кудрявцев, разбирая некоторый частный архив, обнаружил там маленькую машинописную папку. На обложке значилось: «Григорьев. Стихи», а внутри находились следующие тексты:

      1. Прогулка в лесу («Деревья шумят над нами...»)
      2. Путешествие в листопад («Я вас не поведу, я вас не уведу...»)
      3. Алла Дарская («По краю жизни, как проходят...»)
      4. Письмо Овидия Августу («Здравствуй, цезарь! Ты еще живой?...»)
      5. Война миров («Как при батюшке-Горохе, в ту седую старину...»)
      6. Комната дураков («На рассвете весь город – из тлеющих углей курган...»)
      7. Из античного цикла. Геракл («Правду я вам расскажу о днях последних гиганта...»)

Под № 3 стоит дата «1957», № 4 («Письмо Овидия Августу») датировано 1961-м годом; остальные недатированы. На № 2 – карандашный инскрипт: «Танечке. 8-9/VI-62 г.». На спинке папки – женским почерком и синими чернилами: «Миша! Вот стихи. Жду библию. Позвоните мне <пятизначный номер!> Таня Светланова» (вероятно, эта самая Танечка).
      Поиском мы все более-менее пользоваться умеем (хотя высокочтимые labas и riftsh лучше остальных) и Аллу Ивановну Дарскую, адресата ст-ния № 3, с легкостью обнаружим – и дальше-то что? Ни один из очевидных поэтических Григорьевых, кажется, не подходит на роль автора этих стихов. В сети их нет (за исключением текста из мемуарной заметки, фрагментарно оцифрованного кем-то алчным). Остается опросить благосклонных любителей словесности: это вам ничего не напоминает?
      Стихи вот:

<1>

ПИСЬМО ОВИДИЯ АВГУСТУ

Здравствуй, цезарь! Ты еще живой?
Я уже не юный и не пылкий…
Цезарь, вороти меня домой!
Здесь такие олухи — зимой
Молоко едят ножом и вилкой.

Цезарь, вороти меня к весне!
Что – поэт без родины? Нет гаже.
Живописец - он в любой стране
Может нарабатывать пейзажи,
А поэт? что значу я вдали
От рисунков золотой латыни,
Среди трав, бушующих в пустыне,
Где пролетом стонут журавли?

Что за жизнь без письменности? Ад!
Здесь меня не любят и не ценят.
«Олух ты, — крестьяне говорят, —
Жизнь дана для добыванья денег».
Пахарь синеглазый, как топор, -
На искусство он не разорится:
«Можно ведь и даром веселиться!»
(Это называется фольклор).

Здесь, где небо сходится с землей,
(Некоторым даже удается
До луны дотронуться рукой),
Как река, неторопливо льется
Жизнь. Растет жестоко, как трава,
Вслед за поколеньем поколенье.
Это царство не людей — растений,
Чужды им и краски, и слова.

                        1961 г.

<2>

АЛЛА ДАРСКАЯ

1.

По краю жизни, как проходят
По пригородам поезда,
Когда над зданьями в дремоте
Дрожит хрустальная звезда,
И в синий вечер горб моста
Плывет над мутным половодьем, -
Она прошла. Как поезда
В дыму сквозь пригород проходят.

Как поезда, как корабли,
Как звезд мерцающее пламя, -
Звезда несбывшейся любви
Парит хрустальными крылами,
И в этой радости лучей
Забыт и ход мостов чугунных,
И схематичный, как рисунок –
Ее рисунок, свод ночей.

Мы стали тверже на ногах:
Иной язык, иная повесть.
Мы позабыли о мостах.
И поезда для нас не новость
Да, поезда для нас не новость:
Нас столько носит взад-вперед,
С конца в конец, из года в год,
Что поезда для нас не новость.

2.

Погасишь свет – и тени фонарей,
Как крылья, бьют над проймами дверей.

Над тусклою булыжной мостовой,
Над чахлой прорастающей травой –
Стожар полет. Медведиц звездных бег.
И – грохотанье мусорных телег.

Любовь! Любовь! Ты – камня тяжкий гром –
Здесь яблони осыпались во мрак –
Ты – зноя след за дремлющим углом,
В ночной тиши – искристый звездный прах!

Ты – первый дождь на окнах в желтой мгле,
Где ястребы сцепились на стекле!

Ты запрокинь мне голову навстречь.
Поверь: не я – это слова горят,
Которых мы, не в силах уберечь,
Отдали миру для поденных трат,
Когда их следовало поберечь.

Их, стершихся, не трогай, не зови.
Кому нужны истертые вконец
Слова, когда булыжники сердец
Дрожат под колесницею любви!

3.

Мансарду, словно иволгой гнездо
Сплетенное, раскачивает в кронах.
(Или обман самой листвой рожден? –
Земли не видно из-за волн зеленых)
И если птицу шумные крыла
Взнесут над беспорядочным движеньем,
Сквозь переплет прозрачного стекла
Она увидит мусор запустенья.

Да, мусор запустенья. И в углу
Его трюмо заброшенное вторит,
И груда книг тяжелых на полу –
Хозяин их давно уехал к морю!
И фотография: крутой разгон
Блестящих рельс на дальнем повороте.
Хозяин далеко! Под говор волн
Он в этот миг по отмели проходит.

Под шелест титанической волны,
Где в брызгах льются солнечные искры,
Пусть вспомнит ясени родной страны! –
Я оставляю на столе записку:
«Где б ни был ты, куда б ни унесло,
А дома лучше, милый! Здесь кружится
Сплетенье крон, и трепетные птицы
Глядят к тебе в прозрачное стекло».

4.

Вот я пришел домой. Заката
Уже не видно за стеной –
Иль застит клен листвой косматой
Пред застекленной тишиной,
Что комнатой моей зовется? –
Сюда луч солнца не прорвется,
Сквозь чащу, вниз, за частокол,
На дно бетонного колодца
Из бездны, где дымит и рвется
Громада красных облаков.

А впрочем, сколько ни гляди,
Из тьмы не выглядишь червонца,
И дома пусто. Лишь в груди –
Осколок виденного солнца,
Да шум листвы. Да мерный звук
Чего-то четкого, как зданье –
То стук часов? Иль сердца стук? –
Так мерно стукается в слух
Не приходящее в сознанье.

Стучит. И ветви, что сплелись,
Шумя листвою, смеркнут вскоре...
Но, чу! Вот солнца яркий диск
Послало луч прощальный в дворик! –
Пронзил листву его полет
И дворик весь – как ветхий ящик,
И голубь крылием горящим
Над осененным камнем бьет!

                        1957 г.


<3>

КОМНАТА ДУРАКОВ


                        «Сами боги испугались потопа. Они подняли в небо Ану, и
                          сидели там, дрожа в оцепенении, как псы»
                        «Гильгамеш»

На рассвете весь город – из тлеющих углей курган.
Отражение пламени лихо отплясывает на стене.
По дощатому полу проносится таракан
С яйцами на спине.
Словно шелест золы в треске пламенных вихрей,
Шепелявит голос певца в такт расстроенной лире:
- Гори, о, Рим!
И в такт набата зовам глухим
Кто-то бормочет: - Вот так же когда-то вспыхнул
Храм Дианы Эфесской – роскошные времена.
Лавровый венец отворачивается от окна –
Это Нерон – он лениво сплевывает на плаху:
- Молчи, скотина! Я жгу для общего блага!
Они теперь поневоле оденут город гранитом,
А ты со своим поджогом был и остался бандитом!
Герострат обижается: - Что ж я, авантюрист, по твоему?
Ведь эти храмы с эстетикой – в глазу народном сучок!
В разговор втирается черный сухонький старичок –
Он, словно гигантская бабочка с крыльями за спиной,
Он по затылок увяз в гофрированной бороде:
- А вот я за грехи всю землю
Сорок дней продержал в воде.
Тут уже оба поджигателя набрасываются на утопителя:
- А то, что это всеобщая гибель, Вы этого не предвидели?
Тогда как боги, тогда как правители
Существуют только в мозгах людей!
Знай об этом здешние жители, вы, бессовестный иудей!...
- Ну будет Вам, будет, - оправдывается старичок. –
Я вовсе не иудейский, а шумерийский бог.
А что до людей, так – во веки веков!
Я их оставил на семена!...
Господи!
Занесло, очевидно, меня
В комнату дураков!
Вот они здесь собрались после бессонной ночи,
Бледные, лопоухие, мерзкие,
Смотрят, как пламя в людских жилищах клокочет.
И только один не насмотрится в зеркало –
Сидит, почесывая в груди,
И бормочет: - Мать твою на три точки,
Как я все-таки красив!
Нарцисс.
И вообще это только цветочки.
Ягодки – впереди!
Пока что один только город – из тлеющих углей курган.
Еще куда-то яйца зарыть надеется таракан.
За окошком – солнце и пламя. И пошлые крики: «Горим!»
И пошлая песенка из окна: «Ну что же, гори, о, Рим!»...
Tags: Собеседник любителей российского слова
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 111 comments