lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Юрий Верховский: НЕИЗДАННОЕ И НЕСОБРАННОЕ - 2

Продолжение. Начало - здесь



<12>

Татьяне Григорьевне Цявловской-Зенгер

                              NB Только для вас двоих

Эпистолярная строка
С трудом ложится на бумагу,
Над ней работа не легка,
Засяду ль я или прилягу.

Совсем не то мой старый стих,
От детства мне приятель чудный, -
Послушлив, ласков, нежен, тих
И верен в жизни многотрудной.

Но не под силу и ему
Поверх ярма навьючить грузы,
Что переполнили суму
Житейской тягостной обузы.

А потому, покой храня,
Минуя пни и буераки,
Перескочу к «повестке дня»....
Да лих, и тут-то западня
Или возня открытой драки.

Сказать по правде, не чинясь,
Ведь перепашет разве трактор
То месиво, ту гниль, ту грязь,
Что стряпает «из грязи князь» -
Для переводчика редактор.

Таков-то здесь А. А. Смирнов, -
«Желанием честей размучен»,
Хоть в диалектике и нов, -
И хоть учен, да мало учен.

Срамит меня под старость лет
Мозглявый этакий молодчик:
В издательстве я не поэт,
А заурядный переводчик.

Здесь говорят: мой слог тяжел,
Изящной Щепкиной не пара
(«Дух века вот куда зашел!»):
Я ловкости не приобрел
Смягчать Петрарку и Ронсара.

Я не поэт – ну что ж? О том
Я не печалился б нимало,
Когда б уж заодно, гуртом
Мой толстый «юбилейный» том
Редакция не прижимала.

Обидно толстяку худеть,
Осанистому – молодиться...
Куда ж себя, свой пыл мне деть?
Тут кровь моя, а не водица!

«Тебе пора бы на покой,
Вот – редактируй Теплякова».
Да, знаем мы, покой какой:
Согнет дугой, пошлет с клюкой...
«Пообожди годок-другой
До договора: не Благой,
Потерпишь малост <так>, что ж такого?»

Хоть в ней намек, а сказка – ложь,
Был разговор таков не сплошь,
Но суть правдива и в намеке;
Для книг – закон: вынь да положь,
Тогда пойдут рубли и сроки.

Пусть это временный указ
(Меня утешил Петр Иваныч), -
О нем я, не смыкая глаз,
Порой боюсь подумать на ночь:

Тут времени подпал точь-в-точь
Мой Боратынский, мой Евгений -
И от меня уходит прочь
В недосягаемую ночь
Его печальный, мудрый гений.

Нет, право – без элегий в дрожь
Вогнать бы мысль могла простая:
И матерьял, и план хорош,
Да ненароком глядь – помрешь,
И пропадет все ни за грош, -
Так тут-то вот и запятая.

Такие думы – ну, хоть брось! –
Способны лошадь огорошить;
Да мой ямщик кричит: «Небось!»
И, помня русское авось,
Бодрится подставная лошадь.

И, к цели сладостной влеком
По жизненному захолустью,
Все ж от поденщины тайком
Я с музой милою знаком
И с тихой стариковской грустью.

Нет-нет, украдкою втроем
Вслед Боратынского идем,
И дух смятенный уврачеван.
Судите же, каким огнем
При вашей весточке о нем
Я и обласкан, и взволнован.

Ночь 24-25 декабря 1940
Ленинград

Примечания и дополнения <ЮНВ>

Строфа VI, стих 5. Редактор – сторонний. См. ниже. Штатные редакторы здесь культурны, образованы, благожелательны и обходительны.
IX, 5. Смягчать – собственно даже не смягчать, а упрощать, облегчать, снижать, опошливать. Вывод такой, что для меня в дальнейшем вряд ли будет работа. Ленинградские планы мои подрываются. Однако перспектив и в Москве никаких. Как не кинь, все клин.
Х, 5. Редакция – До редакции, вообще до издательства дело еще не дошло, а застряло в предварительной стадии – у рецензента, настаивающего на сокращениях. Этот том, кажется, единственная «канкретная» <так> опора – и та шатается. Не знаю, как жить и как быть.
XII, 2, Теплякова – издание отложено; следственно нет договора. Тоже и это подрыв. Не за что ухватиться. «Быт» мой и «самочувствие» в полном расстройстве.
      За сим кланяюсь низко. Мстислава обнимаю. Здесь я, вероятно, до конца февраля. Подожду, а там видно будет. Порадуйте меня и утешьте, напишите еще и еще. Жду снимка. С новым годом!


(РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 1738. Эпистолярная строка / С трудом ложится на бумагу … - Жалобы на аграфию – традиционный зачин писем Верховского; ср.: «Только не упрекайте меня за мое молчание – и что другим друзьям писал. Вы спросите у Цявловского, какие две даты стоят в начале и в конце письма к нему» (письмо к Н. Г. Чулковой 27 декабря 1926 / 9 января 1927 // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452. Л. 1 об.); А. А. Смирнов – знакомый Верховскому едва ли не с университетских лет (а уж точно - со времен «Физы») Александр Александрович Смирнов (1883 – 1962), биография которого до известного момента почти параллельна биографии Верховского (с отдельными совпадениями прямо удивительными – вроде поэтического дебюта в 1905 году или недолгого пермского изгнания), но с радикально отличными траекториями в 1920-х и особенно 1930-х годах. В 1929 году Смирнов присутствовал на юбилее Верховского (Струны. С. 806). Ср.: «Сверх всего этого легла мне на нервы, отняла время, силы и спокойствие длительная распря со «сторонним» (поэзии?) «редактором» Петрарки – небезызвестным А. А. Смирновым. В этой истории – удручающий прогноз дальнейшего» (письмо И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.). В 1940 году социальное положение и научный вес деклассированного вольного филолога Верховского и благополучного профессора Ленинградского университета Смирнова несоизмеримы. О Смирнове помимо статьи в словаре «Русские писатели» см. отличную работу: Эдельштейн М. Ю. Письма А. А. Смирнова к А. А. Ахматовой // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М. 2010. С. 580 – 593. «Желанием честей размучен» - Державин. «На смерть князя Мещерского». … Изящной Щепкиной не пара … - т. е. Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874 – 1952). «Дух века вот куда зашел!». – Пушкин. «Езерский». … Смягчать Петрарку и Ронсара. - Верховский, слушавший в университете курс А. Н. Веселовского о Петрарке (см. в автобиографии: Струны. С. 730 и некрологе Веселовскому: Весы. 1906. № 12. С. 43 - 45) и сам читавший лекции о нем (Струны. С. 891), регулярно упоминал Петрарку в стихах («Захочешь – и с душой сольются нежно-ярки, / Свободна как она – созвучия Петрарки» и др.) и многократно переводил его стихи (подробности: Франческо Петрарка. Библиографический указатель русских переводов и критической литературы на русском языке. М. 1986 (ук.)); переводить Ронсара Верховского побуждали Гершензон и Вяч. Иванов (см.: «Дальнейшее пишу по уговору с Вяч., так как он все не соберется написать. Он говорил о Вас с Сабашниковым, и С. изъявил охотную готовность печатать Ваши переводы. Известен ли Вам характер его «Памятников мировой литературы»? Вероятно да; итак, выберите что-нибудь такое, что могло бы войти в эту серию, как том или два тома. Хрестоматия (переводная) из Виллона, Ронсара и пр. – можно; еще бы лучше – одно цельное произведение, Ариосто или подобное что-нибудь. Выберите и напишите нам, а остальное мы здесь устроим» (письмо М. О. Гершензона Верховскому 27 мая 1914 // РГБ. Ф. 218. Карт. 1262. Ед. хр. 10. Л. 3 об.; возможно, идея была подсказана строками самого Ю.Н.: «Меня влекут истлевшие царицы, / Владычицы Ронсара и Маро» (из сонета, посланного Иванову // РГБ. Ф. 109. Карт. 42. Ед. хр. 23. Л. 4). В конце 1940-го года обсуждался план издания Петрарки и Ронсара в переводах Верховского; о сложностях с его реализацией он сообщал своему молодому другу: «Посудите сами: ни одно дело, с каким я в этот раз приехал, не удалось, а с выполненными работами - по Петрарке, а отчасти и по Ронсару - вышли неприятнейшие осложнения, с которыми по сю пору я еще не до конца разделался: целая распря, чуть не до рукопашной, с внешним или сторонним редактором (штатные - хорошие и знающие люди). По всему этому вместе - бесконечные хождения, объяснения, волнения, а в итоге - потерянные бесплодно недели, даже месяцы и усталость, доходящая прямо до болезненного состояния» (письмо к Л. Горнунгу 27 февраля 1941 года // РГБ. Ф. 697. Карт. 1. Ед. хр. 8). Издание тогда не состоялось (ср.: «По всем пунктам, на которые я мог рассчитывать – полный провал. Обе исполненные работы – Петрарка и Ронсар – в этом году не выйдут» (письмо к И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.)) ; книга вышла только после войны: Поэты Возрождения. В переводах Ю. Верховского. М. 1948; Мой толстый «юбилейный» том… - В автобиографии 1944 года Верховский вспоминает об этом эпизоде: «<…> незадолго до начала Великой Отечественной войны, в издательстве «Советский писатель» по постановлению Президиума ССП мною была сдана большая одобренная к печати рукопись моей «Антологии» - избранные стихи и переводы за 40 лет литературной работы (1899 – 1940). Война приостановила выход в свет этой книги» (Струны. С. 897). Действительно, в 1940 году был запланирован к выходу ряд стихотворных сборников не вполне ортодоксальных авторов, среди которых – Г. И. Чулков (к тому моменту уже покойный), А. Ахматова и Верховский. Последний описывал в письме к вдове первого ход событий: «На опыте предполагаемого издания моих стихов я убедился, что это – дело очень трудное. Для меня оно, несмотря на предварительную подготовку, за все эти месяцы не подвинулось почти ни на шаг. Только стало очевидно, что сдвинуть что-нибудь может, в сущности, одно прямое распоряжение из Москвы, т.е. московской редакции Советского Писателя – или правления союза. Полной неопределенностью встречено было и мое дело, и вопрос об избранных стихах Георгия. Остается, я думаю, хлопотать, начиная Союзом и уже с книгой в руках. Этим подготовлением я и хотел бы, если позволите, заняться вместе с Вами по приезде в Москву. <…> О других могу сообщить Вам очень мало: слишком устаю от хождений неизбежных, выхожу из дома с трудом, вижусь с немногими и преимущественно в полу-деловом плане. К Анне Андреевне <Ахматовой> никак до сих пор не могу собраться, хотя непременно хочу побывать у нее. От общих друзей знаю, что она здорова и деятельна, живет хорошо. Ждут издания ее стихов, но и тут, по-видимому, дело подвигается медленно» (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452. Л. 3 – 3 об.). Ср.: «Наконец – том моих стихов («юбилейный»). После нескольких месяцев волокиты – совет: начинать все дело с начала – в Москве. Другой совет – связать его с собранием моих избранных переводов» (письмо к И. А. Новикову 31 декабря 1940 – 27 февраля 1941 // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 34 об.). Вопрос о композиционном соответствии невышедшего тома и книги Верховского «Будет так» (Свердловск. 1943) сейчас не может быть решен. … Вот – редактируй Теплякова. – Тепляков Виктор Григорьевич (1804 – 1842) – поэт пушкинского времени, приобретший в первой четверти ХХ века известную популярность – не без влияния давнего нашего знакомца А. А. Тамамшева, напечатавшего в 1918 году его письма к В. Одоевскому (Пушкин и его современники. Вып. 29. Пг. 1918), за чем последовала даже отдельная – хоть небольшая – монография: Беридзе Ш. Один из забытых. Тифлис. 1920. Верховский включил три его стихотворения в составленную им антологию: Поэты пушкинской поры. М. 1919. С. 181 – 192. В 1939 году возник план подготовки его сочинений в «Библиотеке поэта», который, собственно, и имеет в виду ЮВ., ср.: «Советский писатель <...> предоставил мне подготовку и редактуру Теплякова, он же наконец склонен издать избранные мои стихотворения» (письмо к И. А. Новикову 11 февраля 1940 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 32); … не Благой … - стремительно набиравший административную мощь пушкинист Дмитрий Дмитриевич Благой (1893 – 1984) – начинавший, кстати, как поэт-младосимволист. Петр Иваныч … - не понимаю; Тут времени подпал точь-в-точь / Мой Боратынский, мой Евгений. - Верховский занимался биографией и творчеством Баратынского всю жизнь и именно с ним была связана основная часть его ученых огорчений. Начав свои штудии в этой области под руководством А. А. Шахматова в начале 1900-х (см.: Струны. С. 732), Ю. Н. был приуготован к ним самой судьбою – его жена находилась с Баратынскими в дальнем родстве. В 1903 году, встречаясь с родственниками, он заводит разговор на интересующую его тему: «С Анной Ал. <Рачинской> беседовали сегодня много о Баратынском, о вдове Дельвига, о его дочери, которая, оказывается, живет и сейчас в своем имении Тамбовской (кажется) губернии. А. А. думает, что если бы у Рачинских были какие-нибудь рукописи Баратынского, которые можно издать, то они были бы напечатаны в Татевском сборнике. Но писем etc - есть много. Говорил о возможности достать. И о Дельвиге и о Соболевском. Отправившись в Татево, увидеть и прочесть безусловно многое было бы можно. Сын Баратынского, - Лев, который его издавал – часто, по ее словам, бывает в Москве, многое, конечно, мог бы рассказать, но говорят, что он не вполне нормален» (запись 11 декабря 1903 года // РГБ. Ф. 697. Карт. 3. Ед. хр. 38. Л. 23 об. – 24). Вскоре он выхлопотал себе при участии Шахматова ученую командировку в Смоленскую и Казанскую губернию, в имения потомков Баратынского, где сохранялись его бумаги; выявленные и приобретенные им материалы были переданы в Пушкинский Дом, а результаты поездки описаны в: Верховский Ю. Отчет о поездке [в Смоленскую губернию] летом 1908 года. СПб. 1908; год спустя он захотел продолжить работу с этими материалами, но, согласно правилам архива, получил отказ, так что пришлось подавать специальное прошение, которое, впрочем, было удовлетворено: «Доложена просьба Ю. Н. Верховского о разрешении ему использовать те материалы Татевского Архива, которые не имеют отношения к Баратынским и их современникам или, хотя и имеют такое отношение, но не войдут в издание Архива. ПОЛОЖЕНО просьбу г. Верховского удовлетворить» (выписка из протокола хранится среди писем А. А. Шахматова к Верховскому // РГБ. Ф. 218. Карт. 1262. Ед. хр. 16. Л. 13); позже часть разысканных бумаг напечатана им в: Верховский Ю. Н. Е. А. Боратынский. Материалы к его биографии. Из Татевского архива Рачинских. Пг. 1916. В середине 1910-х годов Верховский напечатал две (не считая указанных выше) работы о Баратынском: ″О символизме Боратынского″ (Труды и дни, 1912. № 3. С. 1—9; ср. вариант: Струны. С. 716 - 727) и ″Новые воспоминания о Боратынском″ (Утро России. 1916. 16 апреля. № 106). В 1915 году в Тифлисе вел семинар по изучению его творчества (ср.: «Единственное утешение <в Тифлисе> - семинарий или кружок по Боратынскому – неофициально, 3-4 слушательницы. Я тебе о нем говорил. Но утешение слабое, тем более, что выходит не то, что я хочу» (письмо к Вяч. Иванову 12 апреля 1915 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 14. Ед. хр. 51. Л. 34 – 34 об.) В этом же году получил взволновавшее его предложение: «Котляревский предложил мне написать листов десять на тему: Боратынский среди современных ему поэтов» (письмо к М. Гершензону 16 августа 1915 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 30. Ед. хр. 15. Л. 11), оставшееся без последствий. К началу 1910-х годов относится и чрезвычайно грустный эпизод: Верховскому (по протекции Вяч. Иванова, см. черновик его рекомендации: «Просьба относ<ительно> издан<ия> Баратынского» etc // РГБ. Ф. 109. Карт. 8. Ед. хр. 35) было поручено составление и подготовка академического собрания сочинений Баратынского, но он, по своему обыкновению, задержал сроки, отчего редактирование книги было у него отобрано и поручено П. Щеголеву, а потом М. Гофману (подробнее см. комм. Т. И. Краснобородько к письмам М. Л. Гофмана к Б. Л. Модзалевскому // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2000 год. СПб. 2004. С. 206 – 207 и особ. 218). В середине 1920-х он делает несколько докладов о Баратынском (см. выше, в комментарии к первому ст-нию к Цявловской). В начале 1930-х годов возник проект двухтомника стихов Баратынского в издательстве «Academia”, растянувшийся на много лет. 20 октября 1931 года Ю.Н. выехал из Москвы в Ленинград имея в виду, среди прочего, работу с бумагами Баратынского; впрочем, жизнь внесла свои коррективы: «Пока что за Баратынского не принимался, а за Достоевского – едва-едва» (письмо к Горнунгу 23 октября 1931 // РГБ. Ф. 697. Карт. 1. Ед. хр. 8. Л. 6 об.). Работа над изданием продолжается всю первую половину 1932 года: «А сейчас очень много сижу каждодневно над мелочами к тексту и комментариями Баратынского – и это успокоительно действует на нервное мое состояние» (ему же – 27 марта 1932 // Там же. Л. 13 об – 14; ср.: «Для начала – о делах литературного порядка – скажу, что приобретаю некоторое спокойствие и внутреннее равновесие, когда часами копаюсь в мелочах и подробностях вокруг да около Боратынского. <...> Подготовительных карточек для комментария <...> набралось у меня... вершка полтора, а то и два. Занятие душеспасительное, хотя предаюсь ему, к сожалению, не только днем, но преимущественно ночью: сон у меня опять разладился». – Письмо И. А. Новикову 8 марта 1932 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 566. Л. 56 об. ). 17 июля 1932 он сообщал Бонч-Бруевичу: «Сейчас беда моя в том, что болезнь надолго задержала меня в Ленинграде – и до сих пор задерживает, не дав мне довести до конца и той работы, ради которой я приехал – издания Боратынского» (РГБ. Ф. 369. Карт. 250. Ед. хр. 18. Л. 3). К осени стало понятно, что в срок книгу сделать не удастся и он стал искать возможности отсрочки: «Первый срок представления I тома был 1-го июня . К этому времени я наработал правда очень много, несмотря на все препятствия, но ясно видел грозившее мне банкротство – написал приятелю моему <Б. Л.> Лопатинскому – художнику, бывающему в издательствах и имевшему возможность поговорить с Каменевым – о чем я и просил его <...>» (письмо И. А. Новикову 21 августа 1932 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 566. Л. 56 об.) В 1933 году он сообщал И. Томашевской о ходе работы: «Я очень Вам благодарен за известия об автографах Баратынского. Текстов из альбома Яковлева буду ждать с нетерпением, пока – в Ваших копиях. Что касается заявления о снимках, мне придется немного подождать: приблизительное число снимков и стоимость их мне нужно обозначить в записке для издательства, по которой уже напишут заявление» (письмо 24 октября 1933 // РГБ. Ф. 645. Карт. 35. Ед. хр. 71. Л. 1). Одновременно он готовит для «Звеньев» работы «Неопубликованное стихотворение Баратынского» («Вот верный список впечатлений»), «Баратынский и цензура», «Ряд неизданных писем Баратынского и близких к нему лиц». В 1934 работа над томом еще в разгаре: «Наконец я получил от издательства Academia заявления в ИРЛИ и в Фотолабораторию относительно снимков с черновиков Баратынского <…> Я Вам глубочайшим образом признателен за новые тексты стихов и писем Баратынского и за сопровождающие их замечания. С своей стороны, к сожалению, нынче ничем, кажется, не могу Вам услужить. Я поглощен сводкой и окончательным редактированием своих примечаний к Боратынскому и подавлен их разростанием. Решил, что надо когда-нибудь остановиться в собирании матерьяла» (письмо Томашевской 6 января 1934 года // Там же. Л. 4 - 5; ср.: «Целиком погруженный в работу по Баратынскому для изд Academia, я здесь заканчиваю сверку по рукописям» (письмо из Ленинграда Бонч-Бруевичу 10.3.1934 // РГБ. Ф. 369. Карт. 250. Ед. хр. 18. Л. 5)). В 1935 году работа входит в заключительную стадию «Мой Боратынский будет печататься здесь, в Ленинграде, на-днях сдают в типографию. Послезавтра увижусь с М. П. Сокольниковым, который привез сюда эскизы титульных листов и пр.» (2 мая 1935 – И. А. Новикову // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 567. Л. 8 об.), но к осени в дело вмешиваются обстоятельства непреодолимой силы: «Но не так давно плохо повернулось главное дело – с Боратынским. Настроение мое, разумеется, сильно упало. Суть, по-видимому, в том, что решение издательства перейти к упрощенным изданиям поэтов вошло в силу и распространилось на тома, уже находящиеся в работе. Мне не прислали корректуры в гранках, а на мой запрос из Ленинграда ответили, что велено верстать один текст и верстка будет готова через месяц»; «Забросил в эти дни и Боратынского. О том, чтобы обратиться в Академию Наук с планом переработки моих комментариев в книгу, я сам уже думал, но это пока придется отложить и сделать со временем: ведь у меня начат сними разговор об издании писем Боратынского и материалов к его биографии. В течении ноября я обещал представить подробный план, разработанный, большого тома» (письма Новикову 10 и 19 октября // Там же. Л. 11, 13 об. – 14). Монография о Баратынском, выросшая из комментариев к собранию Academia и книга писем Баратынского (ср. ее характеристику в описании рукописной части автобиблиографии Ю.В.: «Письма Е. А. Боратынского. С введением и примеч. Полное собрание (около 100 ранее неизданных)» // РГБ. Ф. 697. Карт. 3. Ед. хр. 36) остались неизданными, равно как и упомянутый двухтомник; гранки комментариев к 1-му тому сохранялись в библиотеке «Муранова» (NB уцелели ли при недавнем пожаре? спр. у allinn)) .

<12а>

Коль хочешь плакать, плачь, но плачь один:
Пускай другой не ведает, какою
Ты болен неизбывною тоскою,
И каждый тащит молча груз годин.

А лучше, воли бодрой господин,
Раз навсегда познай, себе к покою:
Наш долг – мириться всем с судьбой людскою
В превратностях ее. Так – до седин.

Их ветер треплет как твои одежды;
Ему навстречу раскрывая грудь,
Доверчиво на предлежащий путь

Расширишь ты внимательные вежды
И к вечеру приляжешь отдохнуть
Под сенью утешительной надежды.


<1940>

(РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 452; адресовано Надежде Григорьевне Чулковой (1874—1961), писательнице и переводчице, вдове Георгия Ивановича Чулкова. Приложено к письму ей от 9 марта 1940 года из Ленинграда: «<…> позвольте дополнить письмо мое, или речи мои о себе, двумя последними моими стихотворениями. Пусть они Вас несколько развлекут в людном Вашем уединении и, хочется думать, найдут себе отклик» (Там же. Л. 3 об.; первое из двух – «Даны простые чистые радости…»). Н. Г. Чулкова – адресат ст-ния Верховского «Посеребренный лук Диана…» (Струны. С. 19; предположение о том, что она же - адресат ст-ния «Душистый дух черемухи весенней…» (Там же. С. 104) кажется мне неосновательным).

<14>

Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой

В воспоминании останется жива
Осенняя пора семнадцатого года,
Ширь безмятежная – кристальная Нева,
Чиста и радостна, просторна, как Свобода.

Так счастье общее всех творческих сердец,
Служа народному святому бескорыстью,
Согласно с яркою магическою кистью
Навек отпечатлел тончайший Ваш резец.


8 июня 1951
Москва

(РНБ. Ф. 1015. Ед. хр. 1079. … тончайший Ваш резец. Из многочисленных графических работ Остроумовой-Лебедевой, подпадающих под это описание, наиболее примечательна папка литографий «Петербург» (Пг. 1922; воспроизведена здесь; формально, конечно, это нонсенс – литографию резцом не делают) и сюита цветных гравюр на дереве, воспроизведенная автотипией в монографии: Бенуа А., Эрнст С. Остроумова-Лебедева. М.-Пг. 1924)


<15>

Всегда из моего окна
Мне надоедливо видна
Слепая серая стена,
Одна она, она одна.

Но в солнечный погожий день
Слегка воображенье вспень, -
Следить на ней не будет лень
Живых деревьев светотень.

С ее легчайшею игрой
Тебе дарится некий строй, -
Но шире, шире взгляд раскрой
Той благодатною порой.

Не нужны высшие края:
Вот здесь, улыбки не тая,
Поймет, возьмет мечта твоя
Простую радость бытия


4. IX. 1952
Москва

(РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 1738)

<16>

Никогда не просыпаться
Без насильственных толчков
Не сынишки или братца,
А чертовских кулачков, -

Потому что крошки-черти
К тем людишкам нанялись,
Что меня морить до смерти
Бескорыстнейше взялись.

Эти все – так, между делом,
Не желая людям зла,
Метят углем или мелом
Скотобратские дела, -

Чтобы знала вся столица,
Кто столпы, кто шалуны,
Где стыдиться, где хвалиться, -
Все источники даны.

Разлетятся чертенята
Словно листья в ноябре!
Ах, и так душа измята:
Плохо сплю в своей норе.


7.Х.1952
Москва


(РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 1738)

окончание следует
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments