lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 61: тексты

биография - здесь

<1>

НОВОРОЖДЕННАЯ

Сонет

У нас в дому, как в лекционной, пусто.
Сдала все дисциплины молодежь.
Соринки на паркетах не найдешь,
Проворных перьев не услышишь хруста.

И вдруг приносит аист из капусты
Нежнейшую из легендарных нош,
И тихий дом наш посещает дрожь
Совсем не предусмотренного чувства.

О милое, нежданное дитя!
Хозяин строгий рад тебе, хотя
Он, как чумы, боится беспорядка.

Но трудно ли мне взяться за метлу
Иль за лохань, когда стоит в углу
Капризной Музы белая кроватка?

                  1928 г. Весна


<2>

ПИЛИГРИМ В КОФЕЙНОЙ

Телесной жаждою томим,
В Ерусалиме, нет, в кофейной,
Мороженым благоговейно
Усталый занят пилигрим.

И тает бледною мимозой
Пушистый сливочный снежок...
Так жизнь подносит свой урок
Безвредной для здоровья дозой.

Морозом сладким утолив
Желанье жаждущей гортани,
Продолжит пилигрим скитанье
Из града в град, покуда жив.

В пути не трудно обмануться,
Но сердцу милая тоска,
Как сливочный снежок на блюдце -
Недолговечна и сладка.

                  18 июня 1928 г.


<3>

МУЗА НА ЧЕРДАКЕ

                  И. С. Козловскому

... Иль бечеву качели
Задел крылом своим
С картины Ботичелли
Слетевший херувим?

Иль виночерпий-ливень
Ковшом гремит в саду,
Прислуживает сливам
И поит резеду?

Иль, может быть, валторна
У фавна под рукой
Бежит на бархат дерна
Серебряной рекой?

Но нет — забиты окна,
Безмолвствуют луга,
И дымные волокна
Всю ночь сучит пурга.

Зимуют в дуплах фавны,
Смывая летний грим.
Скрывается бесславно
В музее херувим.

Последний жгу огарок,
И вышли все дрова…
Но кто-то шлет в подарок
Мне странные слова.

Я слушаю — и слышу:
(Ну мало-ль в мире врак?) -
Весна сошла на крышу,
К поэту на чердак.

В углу, где паутины
Ползучие силки,
Волною соловьиной
Ударила в виски.

Послушай, гостья-Муза,
Как пунш, вода шумит,
И хлеб из кукурузы
Нежнее, чем бисквит.

Пока на страже здесь ты,
Как преданный валет,
Не я ль белей невесты,
Джульетта из Джульетт?

И как же не дивиться
По-девичьи теперь,
Что скрипнет половица,
Ромео стукнет в дверь?

                  Май. 1928 г. Москва.


<4>

АПОЛЛОН В ОТСТАВКЕ
Сонет

Нет лебедей, зато скрипят лебедки.
Нет мяты, но в аптеках есть ментол,
И сердит нас медлительность гондол,
Когда шипит слюна моторной лодки.

Остался не у дел невежда-вол,
Маховики бестрепетны и четки,
Не надо им ни сахара, ни плетки,
И опыт их нас к истине привел.

Без промаха мы загоняем в лузу
Бильярдный шар, шлифованную Музу,
И чтим любовь не более, чем спорт.

Сентиментального стыдясь уклона,
Мы в страхе рассчитали Аполлона,
А был наш бог, поверьте, первый сорт!

                  1928 г.



<5>

ВЕТРЯНАЯ МЕЛЬНИЦА

Степною свежестью дышу,
Крепка грудная клеть.
Но зря я крыльями машу,
Не смея улететь!

Земное дело не по мне
Хозяином дано:
Скрипит в утробной глубине
Мне чуждое зерно.

В густую теплую муку
Его тугую плоть
Я равнодушно не могу
В себе перемолоть!

И вся от ярости дрожу,
Завидя вдалеке
Пшеницы бурную межу,
Подобную реке!

Но нет расчета мне шуметь,
Глуха моя судьба —
Должны хозяева иметь
Румяные хлеба!..

И крылья к облакам воздев,
Приручена давно,
Крушу я, подавляя гнев,
Мне чуждое зерно!

                  15 июля 1928 г. Калязин.

<6>


КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Исчезни, запах сладкий
В дому последних роз!
Несется без оглядки
Крылатый паровоз!

Во все столицы мира,
С вокзала на вокзал,
Несет он пассажира
По клавьятуре шпал...

Неведома усталость
Пегасу моему...
Семья моя осталась
Покинутой в дому.

Я мужу изменила,
Я новую семью
Ищу в долине Нила,
В невиданном краю.

Лечу в Константинополь,
И на пути в Париж
Поклоны шлет мне тополь
У византийских крыш.

То мятой, то лимоном
Надушен мой платок.
Я брежу Соломоном,
Я еду на восток.

Но скучно в Палестине,
И прочь от черных глаз
Спешит на полюс синий
Чугунный мой Пегас.

Трубят, ревут метели
В хрустальные рога...
Но скоро надоели
Мне вечные снега.

И, памятью влекома,
Бежав из дальних стран,
Я лестницей знакомой
Несу свой чемодан.

По принципу Жюль-Верна
Объехав белый свет,
Опять женою верной
Становится поэт,

И женственную прозу
Хозяйственных трудов
Лелею я, как розу,
Неапольских садов!

                  Июль 1928 г. Савелово.

<7>

ИЗ ЦИКЛА «КАРМЕН»

Там – незнакомое лицо
Склонилось властно над смычками,
Стучат цыганки каблучками,
Сверкнут уста, сверкнет кольцо,
Всплеснут как молнии руками.

Там влюблены. Там влюблены
В запястья, в поступь, в бубен, в голос,
Там встречи, краткие как сны,
И здесь – вновь сердце укололось
О розу красную весны

Там, в шорохе прикосновений,
В сгорании сплетенных рук,
Прядется нить моих мучений,
Моих томительных разлук.

Там ты, Хозе, бредешь за нею,
За Карменситой Карменсит.
И сердце, как раскрытый веер,
В руках судьбы своей дрожит.

                  20 сент. 1925 Москва


<8>

В РАЗЛУКЕ С ГАМЛЕТОМ

Я не знаю, полночь или полдень
За малиновым стеклом окна.
Замок наш по зимнему безмолвен
И на лютне лопнула струна.

Ах, как долго я тебе не пела,
Ах, как долго не смеялась я.
Или кровь во мне похолодела,
Как сверкающая чешуя?

Расцветает в пяльцах белый розан,
Он увясть не может никогда.
Знаешь, там, где весело стрекозам, -
Страшная, глубокая вода!

                  1927 Зима

<9>


Так вот какую героиню
Соткал тебе Мороз да иней
В сочельнических снах!
Она, краснея, смотрит долу
И локоны косы тяжелой
Как в солнечных лучах.
Вот ты о ком теперь гадаешь,
Но нет – ты карты не смешаешь,
Все выйдет Дама Пик,
И песню девушки бубновой
Мой вопль ликующего зова
Заглушит хоть на миг.
За грань очерченного круга
Ворвусь к тебе февральской вьюгой
И все переверну.
Любовь – пиковая девятка,
Колдует страшную загадку,
Ее я закляну.
Напрасно карты ты тасуешь,
Напрасно ты о Ней тоскуешь,
Мой непреложен крик.
Нет, не тасуй! Любовь не скинешь,
Зажмурившись, ты в полночь вынешь
Все ту же Даму Пик!

                  <Нач. 1920-х>

<10>

ШАХМАТЫ

Отдав супруге преимущество
На клетках траурной доски,
Король влачит свое могущество
В тисках божественной тоски.

А королева за узорами
Военных действий и дорог
Следит испытанными взорами
И выжидает нужный срок.

О, госпожа! Ходов есть множество,
Чтоб избежать смертельных сеч,
И королевское ничтожество
От пораженья уберечь.

Пусть каждый шаг твой будет выверен,
Как взмах летучего копья!..
Вот офицер сверкает кивером,
И плавно шествует ладья.

Вот кони белые и черные
Встают лукаво на дыбы...
Во всем стратегия упорная,
А не превратности судьбы.

Король же в сумрачной обители
Предвидит, на каком ходу
Победоносные воители
Благословят свою звезду...

Не так ли страстью нежной властвует
Математический расчет?
Любовник холодно лукавствует
И не торопится, и ждет.

Улыбку, вздох, прикосновение,
Как скряга, бережно храня,
Он предвкушает наслаждение
Не позже завтрашнего дня.

                  7 ноября 1927 г. Савелово.

<11>


Славит Господа Иаков,
Сын, хранящий отчий страх,
Лучший злак от хлебных злаков,
Лучший колос на полях

Вот жемчужными звездами
Зори в росах зацвели
За послушными стадами
В поле братья убрели.

Сын возлюбленный, Иосиф,
В поле стадо не зовет,
Флейту легкую уносит
К берегам туманных вод.

То весельем, то рыданьем
Флейта узкая полна
Трав широких колыханье,
Тишина да глубина.

То хваленье Иеговы
Уст чистейших, чем сосуд,
Где напитка золотого
Благовония текут.

То – печаль о деве стройной,
Словно парус на реке,
О следах в полудень знойный
На пылящемся песке.

И за флейтой сладкозвучной
День струится как вино,
Нив волнистых зреет тучно
Благодатное зерно.

В шелестящие озера
Брошен невод золотой...
Этот день, как сон лазорев,
Как сон отрока весной.

Господа Иаков славит –
Сын, хранящий отчий страх,
Как дрожащий лист в дубраве,
Как шум лилий на полях.

                  3 ноября 1925


<12>

                  Моей матери

Их много было. Все исчезли...
За далью ельника – свисток.
Звенят натянутые рельсы
И белый треплется платок

Еще остались на платформе...
Сутулится осенний день.
Вон мать застывшей грудью кормит
(Прикрыть бы от людей, да лень!)

Мальчишка продает газеты,
Ручонки красны, как кумач.
И непоседливей поэта
Ворчливый беспокойный грач

Полощется крылом тяжелым,
Не знавшим устали крылом,
И поздний лист с березы голой
Бесшумным падает дождем.

Заблудшая мяучит кошка,
В лохмотьях спит ребенок-вор,
А где-то шалая гармошка
Поет всему наперекор.

Поет о том, что там далече
Опять заплещут волны ржи,
Что жизнь залижет все увечья
Бездомной кошки и души.

                  12 ноября 1925


<12а.>


ОКЕАН

Как неуклюжие баркасы,
Снуя в оркестре тут и там,
Свой груз тяжелый контрабасы
Со скрипом тащут по волнам.
Плывут валторны в плавном крене,
И, долетая из дали,
Подобно ветреной сирене,
Воркует флейта на мели,
И скрипки пламенное соло
Светло маячит сквозь туман,
А дирижер стоит у мола,
Любуется на океан.

                  25-го августа 1928 г., Москва.
                  В ложе Эксперимент. театра.

<14>

ФАРФОРОВЫЙ КОРСЕТ

Синеет в окнах акварель,
Ушла в леса метель.
      Часы играют, не во сне ль,
      Играют ритурнель.
Лукавый бронзовый амур
Зажал волшебный шнур
      И вспыхнул тюлевый ажур,
      Весь в розах абажур.
Иголку пестует рука,
Пестро бегут шелка.
      Пастушка любит пастушка
      Немножко, так, слегка.
Ах, жизнь изящный пируэт,
Печали в жизни нет!
      Не знает трепета и бед
      Фарфоровый корсет!
Готова белая постель,
Ушла в леса метель.
      А в печке алая свирель
      Поет, как менестрель.
Лукавый бронзовый амур
Рванул волшебный шнур,
      И гаснет тюлевый ажур,
      Весь в розах абажур.
О чем, о чем грустит рука
У нежного виска? -
      Пастушка любит пастушка
      Не слишком, а слегка.
Не знает трепета и бед
Фарфоровый корсет.
      Любовь — игрушечный стилет,
      Не правда ли , поэт?

                  24 декабря 1927 г. Москва.

<15>

В КЛАССЕ
                  Вл. Пясту

По бледному грифелю классной доски,
      Как детский молочный зубок,
      Стучит, вычисляя, наивный мелок,
В оправе горячей руки.

Волнуются пальцы, и голос дрожит,
      А милый, послушный мелок,
      Не зная в чем дело, изгибами строк
По серому полю бежит.

Звериные числа возводит в квадрат,
      И думать не надо ему.
      Мелок подчинился чужому уму,
Чужому успеху он рад.

Любовно чертя за уроком урок,
      Рассыпется тельце его,
      Но так и не будет он знать ничего
Об алгебре, бедный мелок!

                  27—30 сентября 1928 г. Москва.

<16>

МУССОЛИНИ И ШУТ

На площади святого Марка,
Где мажордомом птицевод,
Всплывает прошлое, как барка,
На золотых ладонях вод.

Плюясь, как ведьма, черной кровью,
По лишаям священных плит
Еще Италия влачит
Тяжелый шлейф средневековья.

Парит сегодня, как вчера,
Над адом Данте диадема,
Но не от нашего эдема
Ключи апостола Петра!

О, до чего ж, старик, ты дожил, -
Мы оборванцы! Мы не чтим
Серебряных камзолов дожей
И папе верить не хотим!

Пусть лобызает Муссолини
Христу кровавое ребро,
Парламентарной Мессалине
Даря любовь и серебро.

Пусть под фиалковою тканью,
Как сенью распростертых крыл,
Останки Борджиа сокрыл
Небесный шулер в Ватикане —

Но Пульчинелло - тут как тут,
Он не заботится о троне,
И перст полиции не тронет
Шутом задуманный маршрут.

Какой вельможа устрашится,
Что горб лукавый невзначай
По ходу пьесы облачится
В традиционный горностай?

И, внемля пафосу спектакля,
Какой премьер сожмет висок,
Когда брызгучей клюквы сок
Подмочит ореол из пакли?

Министров тешит этот бум
На улице и на гитаре,
А между тем - седой горбун
Речист, как юный карбонари!

О папа, Лютер и левит,
Из моды вышли ваши платья
И гриф гитары, как распятье,
Толпу на бунт благословит !

                  29 марта 1928 г.




<17>

По воду

Я в гору саночки толкаю,
Еще немного - и конец.
Вода, в дороге замерзая,
Тяжелой стала, как свинец.

Метет колючая пороша,
А ветер каменит слезу.
Изнемогая, словно лошадь,
Не хлеб, а воду я везу.

И Смерть сама сидит на козлах,
Упряжкой странною горда…
Как хорошо, что ты замерзла,
Святая невская вода!

Когда я поскользнусь под горкой,
На той тропинке ледяной,
Ты не прольешься из ведерка
Я привезу тебя домой.


<18>

ДЕНЬ

О дворцы голубого стекла!
Сноп сиянья над белой Невою!
Струйка дыма, сверкая, ушла
В это небо, до слез голубое.
Под чехлом золотая стрела,
Ты осталась для нас золотою...

А над площадью ангел простер
Крест возмездья... О петли тропинок!
Крестный путь наш... Двоится линкор,
Он как зеркало в лед опрокинут.
И стоит златоглавый собор,
Невидимку на купол надвинув.

Гул моторов. Четыре крыла.
Звезды. Свастика. Бой и погоня.
Я из проруби воду несла,
То и дело дыша на ладони...
Ты не знал, как вода тяжела,
Если краны не действуют в доме?

(Источники: 1. – 6, 10, 12а – 16: Вольтман В. Первая книга стихов. М. 1929; 7 – 9: ЦГАЛИ (СПб). Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 5; 11 – 12: ЦГАЛИ (СПб). Ф. 588. Оп. 1. Ед хр. 6; 17 – 18: Вольтман-Спасская В. В кольце. Л. 1968)

(Комментарий: 3. И. С Козловскому. – Ср. в письме к неизвестной (Ольга Митрофановна) 18 октября 1928 года: «Театральные дела идут прежним путем. Новостей в этом отношении у меня нет. Личные - хороши, поэтому не стоит жаловаться. Вот только беда, что Козловский уезжает из Москвы. Это было прекрасным дополнением к личной жизни, а теперь придется искать себе новую «звезду» на приличном расстоянии» (ЦГАЛИ (СПб). Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 42). Козловскому посвящено еще несколько ст-ний В. В.; 5. Калязин. – Калязиным и Савеловым (известным нам по биографии Мандельштама) помечено несколько летних ст-ний Вольтман конца 1920-х годов: там жила ее тетя Т. И. Соколова. Одно из этих ст-ний посвящено А. Н. Вольтману – вероятно, это доктор Вольтман, знакомый поволжским краеведам, степень его родства с В.В. не выявлена)
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 53 comments