lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - 60

      В классическом монгольском фольклоре существует обособленная группа текстов и сюжетов, связанных с именем сказителя Хульча Сандага: его истории, внешне построенные по обычным для плутовского рассказа канонам, усилены своеобразной метафизикой, нехарактерной для этих степных и прямолинейных мест. В одном из преданий рассказывается, как во время затяжной волчьей облавы возглавлявший ее князь (ноен) попросил сказителя из своей свиты сочинить и исполнить какую-нибудь песню; тот сымпровизировал монолог волка, исполненный трагизма: «Несчастным телом я нищий, разумом я вор, земля, по которой бегу, - ад – как быть теперь? Горы далеко. Перед ними нескончаемая степь. Я – дурной волк, рожденный в овраге, я изнемог в ложбине мыслью и телом и нет мне помощи... Я раскаялся теперь. Пощади меня, ноен!» Звучало это до такой степени убедительно, что князь снял облаву и удалился в родные пределы. Эта история и этот текст имеют прямое отношение к судьбе нашей сегодняшней героини, Веры Николаевны Клюевой (1894 – 1964).

      Ее ироническое жизнеописание, подготовленное товарищами по газетной работе и напечатанное в 1922 году, открывалось так: «Первое свое стихотворение, начинавшееся словами: «Ах! Дайте молочка!», Вера Клюева задумала на третий день рождения своего в гор. Мариуполе. В дальнейшем поэтическое дарование росло пропорционально росту этого удивительного ребенка», - и, не берясь судить о тонкостях этой слегка глумливой агиографии, не могу не отметить топографическую точность: родилась она действительно в Мариуполе, 5 (17) марта 1894 года. Семья переехала в Казань между 1898 и 1910 годом: промежуток столь велик из-за несинхронного издания адресных книг двух городов. В поздних анкетах она указывает, что отец был учителем; справочная книга Казани позволяет уточнить, что не простым: единственный казанский Николай Клюев (не имеющий, кстати сказать, никакого отношения к почти – Александрович, а не Алексеевич - омонимичному поэту) - статский советник, директор 1-й гимназии: это, почти наверняка, отец нашей героини. Чтобы покончить с генеалогией, добавлю что в 1922 году, отвечая на анкету Союза писателей, Клюева упоминает троих родственников («мать 50 лет, брат 17 лет, сестра 20 лет»), имена и судьбы которых история не сохранила.
      О гимназических годах ее мы не знаем ничего; первое учебное заведение, недвусмысленно обозначенное в ее биографии – это филологический факультет Казанского Университета (фигурирующие в одном из бродячих сюжетов о ней Высшие женские курсы – скорее всего, миф). По одной (героической и ретроспективной) версии, почти немедленно после окончания университета, в 1917 году, она начала «научную и педагогическую деятельность» «на рабочих факультетах и в политпросвете Красной Армии»; согласно же другой, которая представляется более достоверной, до 1918 года она служила в земстве - и только после упразднения этой институции пошла преподавать. «Состояла инструктором Лито. Читала публичные лекции и доклады от Лито и организовывала лит. кружки при военных клубах. Ставила вечера Некрасова при клубах, литерат. суды». В этом же году она дебютировала в печати, поместив два стихотворения в местном альманахе с самокритичным названием «Провинциальная муза».
      Литературная и художественная жизнь Казани в это время представляла собой довольно невыразительное зрелище; местный хроникер с огорчением констатировал: «здесь не существовало никаких широких литературных объединений, кроме кружков чисто «семейного» характера, а издававшиеся в Казани периодические издания уделяли слишком мало места и внимания художественной литературе». Ситуация меняется в 1920 году, когда почти одновременно возникает энергичная группа художников-авангардистов (А. Платунова, И. Плещинский, К. Чеботарев) и поэтическое объединение, чуть позже формализовавшееся под именем Союза поэтов.
      В отличие от весьма сходных по своим творческим программам казанских художников, местная литературная группа оказалась образованием весьма эклектичным: будущая самовластная исследовательница Милица Нечкина со своими нежными (и неплохими) травелогами соседствовала здесь с находящимся в агрессивной фазе Тиняковым, выдающим на-гора за брутальным псевдонимом «Герасим Чудаков» злобные прозаические памфлеты; временно заведующий местным Наркомпросом Павел Радимов «с греко-рязанским своим гекзаметром» легко уживался с будущим имажинистом Полоцким и быстро сошедшим с литературной сцены талантливым Арием Ланэ. В этой странной компании наша героиня оказалась как нельзя кстати: унаследовав у заочных учителей классическую поэтику и романтическую позу («Я судьбе обрученная схимница / И я знаю, что так суждено»), она оказалась безупречным представителем некрупной массовки, охотно приглашаемым в коллективные сборники и на совместные выступления. Собственно, практически ни одно литературное предприятие, организованное в Казани между 1920 и 1922 годом не обходится без ее участия – будь то издание быстро захиревшей «Литературной газеты», печатание высокоученого и вычурного «Казанского библиофила» (где она помещала рецензии) или простецкая розничная торговля в «Книжной лавке», где она с тою же охотой стояла за прилавком.
      Весной 1920-го года выходит сборник «Красочные пятна», объединивший стихотворения Клюевой и Ланэ; анонсируются альманахи «Золотая орда» и «Строки», где к этим двум собирались присоединиться Полоцкий и Радимов. 14 нерифмованных стихотворений Клюевой, составивших раздел «Акварели» в «Красочных пятнах», весьма не похожи на все, что она писала и печатала до этого: сочиненные под явным влиянием новомодного имажинизма, они соединяют почти сутинскую живописную грубость изображения («Хочешь, я принесу тебе кровавого мяса / Брошу сердце свое на стойку?») с традиционной трепетностью лирической героини: «Голубую птицу нежности я убила / Тонкими слабыми руками». Последние строчки вызвали пароксизм неподдельного веселья у рецензента казанской газеты, предпочетшего на всякий случай остаться анонимным: «Голубая птица нежности, убитая однажды Верой Клюевой, осталась при особом мнении относительно слабости рук поэтессы».
      Хроника 1920-го года фиксирует ее участие в нескольких поэтических вечерах, проходивших в актовом зале университета. Примечательно, что среди внимающих ей зрителей наверняка были лица, привыкшие наблюдать за ней в тех же стенах, но в иной обстановке – в этом же году она начинает преподавать русский язык и литературу на свежесозданном рабочем факультете Казанского университета. Два года спустя университет, отчитываясь о внедрении новых педагогических методов, особо отмечает новаторство отдельных преподавателей историко-филологического факультета: «Литературный кружок (руководитель – В. Н. Клюева) существует уже второй год; в истекшем учебном году он возобновил свою деятельность с ноября месяца по инициативе слушателей (много усилий для восстановления деятельности кружка сделала студентка одной из старших групп т. Прощина). Посещаемость кружка – в среднем около 20 чел.
      Кружок сосредоточил внимание главным образом на новейшей и современной литературе: изучалось творчество Достоевского, Л. Толстого, Горького, пролетарских поэтов и т.д.
      Приемы работы в кружке были довольно разнообразны: доклады, диспуты, устройство литературных судов, участие в концертных выступлениях Рабфака». Среди запомнившихся студентам мероприятий был суд над Раскольниковым (увы, вердикт остался неизвестным) и диспут о формальном методе в связи с «Опоязом».
      Двойственность положения Клюевой, сочетавшей роли энергичной предводительницы тянущихся к знаниям рабочих и крестьян и погруженной в свой богатый внутренний мир лирической пессимистки, похоже, слегка задевала ее коллег по газетной работе; по крайней мере, уже цитировавшаяся заметка о ней в «Литературной газете» заканчивалась следующим пассажем: «Можно, конечно, быть лектором рабфака и оставаться лириком. Но громкий и ясный смех должен претворяться в ясную и радостную поэзию слова. Зачем говорить «я живу своими стихами», если особо живут стихи своей нездоровой жизнью – и особо здоровьем сияет «интимный портрет» под красноармейским шлемом? Вера Клюева, не обижайтесь; да и на что? Мы отдаем вам должное, но просим у вас милости: порадуйте нас интимной радостью здоровой, краснощекой, задорной поэзии! Мы предъявляем вам этот иск. В обеспечение его мы снимаем с вас обязательство театральных рецензий, явно нагоняющее на вас меланхолию». Надо сказать, что упомянутое в последней фразе обязательство отпало само собой, поскольку волею судеб этот газетный номер оказался последним, но, несмотря на это, похоже, что Клюева прислушалась к словам анонимного доброжелателя. В 1922 году вышла вторая книга ее переводов (а первая, из Верхарна – еще годом раньше – и была походя осуждена Голлербахом: «Не блещет талантами и Казань. <...> Переводы Верхарна В. Клюевой не более, чем удовлетворительны»); вскоре за ней последовал ее первый собственный сборник – «Акварели». Летом 1922 года она заполняет анкету, присланную из Всероссийского союза писателей:

      «1. Клюева, Вера Николаевна, Казань, Пушкинская ул. д. 100 кв. 7
      <…>
      4. Жилищные условия удовлетворительны: имею удобную, отдельную комнату
      5. Получаю паек, как преподав. Раб. фак., но паек крайне ничтожный. Посылок из-за границы не получаю.
      6. Питание могло бы быть и лучшим, но относительно и оно сносно.
      7. Конечно, условия современной жизни отражаются на работоспособности.
      8. Возможности отдохнуть нет, т.к. связана службой в нескольких местах.
      9. Считаю, что прожиточный минимум для меня и моей семьи был бы 150 миллионов (знаки до 1922 г.).
      10. Со всеми службами удается зарабатывать, переводя на деньги и продукты, максимум 50 миллионов, причем литер. заработок стоит на последнем плане.
      <…>
      12. Мой заработок главным образом дает мне педагогическая деятельность и работа в Книжной Лавке. Вне всякого сомнения предпочла бы этой работе литературный труд.
      13. С 18 года когда впервые выступила в Сборнике Казанского Универс. Лит. Кружка.
      14. Поэзия – главным образом, а затем критические статьи и переводы. (с франц., с татарского, немного с немецкого).
      <…>
      17. Печатать удается очень, очень мало.
      18. Во всех местных казанских органах печати (главным образом лит. библиогр. характера).
      19. Гонорары получала настолько ничтожные, что не трудилась над раздобыванием ассигновок Госиздата на выплату их, ибо это обошлось бы и хлопотливее и дороже.
      20. Для печати имею довольно много вещей.
            1. Сборник стихов. Книга вторая.
            2. Три поэмы – «Чужие города», «Снега» и «Лирическая поэма».
            3. Перевод тат. драмы «Тагор и Зногра».
            4. Сборник песен народов Поволжья.
      21. Литературную работу взяла бы с наслаждением, главным образом переводы и редактированье (состояла секретарем «Литерат. газеты», издаваемой в Казани).
      22. Библиотеки не имею.
      23. Следить за новинками имею полную возможность благодаря частным присылкам.
      24. В Союзе Писателей состою с апреля 1922 года.
      25. В заключение могу сказать, что стремлюсь перебраться в Москву, что и думаю осуществить летом этого года, если найду заработок в Москве».

      Летом этого же года намерению, изложенному в последнем пункте, удалось исполниться – по всей вероятности, в первых числах августа Клюева уезжает в Москву. Не исключено, что на ближайшее время она заручилась статусом столичного корреспондента казанской прессы – по крайней мере, в первые недели она регулярно посылает в родной город подробные отчеты, которые печатаются под общим заглавием «Московские письма»:
      «Резкие звонки трамваев. Литер «Б», «11», «17», «4» - золотыми огоньками блестят в черноте августовской ночи, и двумя яркими снопами света врезываются во мрак фонари автомобилей. На миг – слепнешь в блеске электрического солнца и, оглушенная звонками, суетой, движением многоголовой толпы растерянно вслушиваешься в расползающийся шум. Что это? Праздник? Манифестация? Нет. Это обычный будничный московский день.
      Уже на вокзале чувствуется тонус московской жизни» - этот текст датирован 11-м августа (хотя был напечатан только две недели спустя) – вероятно, именно с этого дня начинается отсчет столичного периода ее биографии. Спустя полмесяца, осмотревшись и возобновив казанские знакомства (в частности, за год до нее сюда уехал ее соавтор Ланэ), она посылает очередную реляцию, посвященную на этот раз московской литературной среде:
      «В Москве литераторам жить не так уж плохо. И работишку найдешь, и с голоду не умрешь. Бесконечное количество частных издательств (более 300), интенсивная деятельность Госиздата, стремящегося издавать «хорошую» книгу, периодические журналы и журнальчики (правда, лопающиеся, как мыльные пузыри) дают существование сотням литераторов».
      Несмотря на этот оптимистический тон, ее московская литературная карьера не задалась: подробнейшая литературная хроника фиксирует ее одно-единственное выступление 1922 года с чтением стихов – на «Исполнительном собрании» Союза писателей 16 октября - и то хроникер «Правды», ругательски изругав читавшего вместе с нею Шенгели, не сказал о ее стихах ни слова, просто упомянув факт ее присутствия. И дальше с ней происходит странная вещь – на двадцать с лишним лет она практически растворяется в пейзаже.
      (На самом деле в нескольких параллельно идущих писательских биографиях мы встречаем эту темпоральную яму, теневую полосу с середины 20-х до начала 50-х годов. Причины этого в принципе очевидны – нарастающий гнет цензуры и перлюстрации, заставляющий максимально избегать переписки и немедленно избавляться от полученных посланий, стараться не вести дневников, быть максимально незаметным и пр. – но все-таки при узости образованного общества и широко развитой письменной и печатной культуре трудно до конца понять, куда девались тридцать лет из жизни Натальи Бенар, Галины Владычиной или нашей сегодняшней героини: частота этих случаев (я назвал лишь самые близкие мне и одновременно весьма выразительные) не позволяет счесть их случайностью).
      Вот вынужденно краткая хроника ее появлений в документированном пространстве за несколько ближайших лет:

      1923 – печатает заметку в казанских «Известиях»
      1924, 15 ноября – читает стихи на заседании «Никитинских субботников», посвященном памяти Брюсова
      1927 – выходит ее совместная с С. Абакумовым книга «Практическое руководство по правописанию» (2-е издание – 1929)
      1927 – три ее стихотворения включены в один из последних вольных ленинградских альманахов «31 рука»
      1927 – 23 февраля – принята в поэтическое объединение «Узел»; присутствует на заседании 30 марта; ее книга под маркой этого издательства принята в производство и направлена в цензуру 22 июля: этот барьер она не преодолела.
      1929 – в московском телефонном справочнике рядом с ее адресом (Арбат, 35, кв. 52; к слову сказать, по этому же адресу числится кроме нее еще двое жильцов: психолог Г. М. Гагаева и газетный работник Н. М. Кобелев) сделана пометка «преп<одаватель>» и указано место службы: Университет имени Сунь-Ят-Сена (это недолгий педагогический отпрыск витиеватых советско-китайских отношений).
      1929 – родилась ее дочь, ставшая впоследствии архивистом и библиографом (Наталья Юрьевна Зеленина-Клюева).
      1931 – выходит ее, написанная с прежним соавтором С. Абакумовым, «Рабочая книга по русскому языку».
      1933 – судя по краткой биографической справке, составленной ее дочерью, в этом году она начинает заниматься проблемой преподавания русского языка как иностранного.

      Далее следует десятилетний период, о котором нет вообще никаких сведений – только в 1939 году в «Молодой гвардии» печатается несколько рецензий, подписанных «В. Клюева», но принадлежат ли они ее перу – установить пока не получается. Но вдруг в 1944 году она обнаруживается в странном месте и в неожиданной должности: заведующей кафедрой русского языка в Университете им. Чойбалсана в Улан-Баторе.
      До этого времени Монголия занимает в русском поэтическом макрокосме места больше, нежели в стихах: в Монголию стремился (и стращал нежных приятельниц скорым и неосуществившимся отъездом) Волошин; независимо от него, но с той же силой рвался туда Андрей Белый; «в стане монгольских исповедующих Будду кочевников» провидел место своего рождения Хлебников. Из писателей, бывавших там, можно вспомнить, кажется, только Б. Лапина, З. Хацревина, И. Аксенова, Пильняка, Катаняна, Б. (не В.!) Пестовского; плюс кого-то из дальневосточной диаспоры – Б. Волков, М. Волин. Еще скуднее поэтические ее отображения: «Рубрук в Монголии» Заболоцкого, да строчки Несмелова про «слепую Ургу». В общем, как в свое время сказал Шкловский (якобы – или в самом деле? – цитируя Вс. Иванова): «Монголия — зверь дикий, нерадостный, здесь бабочки и те кусаются» - и именно туда отправляется наша героиня.
      Неожиданно это оказывается явным поворотом к лучшему: пять лет, проведенные ею в Улан-Баторе (и в фольклорных экспедициях окрест) были если и не счастливейшими, то весьма продуктивными – и в поэтическом, и в научном смысле. До наших дней дошли несколько десятков ее стихотворений, под которыми стоят тревожащие слух топонимы вроде Далан-Дзадагад или Сангино; несмотря на регулярно слышащиеся в них ностальгические ноты («Скучно в пустынной Монголии / Бедной китайской принцессе»), удивительный мир вокруг заставляет внутреннего меланхолика склониться перед внутренним естествоиспытателем. В ранних лирических стихах ее если и встречались посвящения, то инициальные и, увы, в основном не поддающиеся расшифровке: здесь же, судя по стихам, у нее образовался вполне разносторонний и обширный круг общения – от совсем невообразимого «Убгун Бургуда Соболева» до знаменитого И. А. Ефремова, которому было адресовано стихотворение с энергичными строками: «Тиранозавров привиденья / Ползут за вами по ночам». Последнего он, кстати, не оценил и уже позже, в брюзжащие годы, жаловался одному из корреспондентов: «В отношении стихов – не спорю, Клюева – поэтесса доморощенная, я с ней познакомился в Монголии, где она была доцентом в Монгольском гос. университете».
      Была у этой географической отдаленности и другая, более прагматическая сторона. Дело в том, что по ту сторону Кяхты в это время было совсем немного лиц, хорошо владеющих пером – и, соответственно, возникший вследствие внешнеполитических флуктуаций журнальный спрос на монгольские материалы обречен был оставаться неудовлетворенным – если бы не наша героиня. В 40-х – 50-х годах она - почти монополист в области тамошней литературы и фольклора (который она, за отсутствием собственных Ончуковых и Гильфердингов, рожденных монгольской землей, по большей части собирает сама). Даже простой список журналов, где она в эти годы печатает свои заметки на эту тему, поневоле вызывает уважение – от «Мурзилки» и «Пионера» до «Октября» и «Иностранной литературы» - и закрывающего этот славный реестр ежемесячника «Современная Монголия», который мне пришлось просмотреть, готовя этот материал, едва ли не целиком – к веселому изумлению знакомых библиотекарш.
      Одновременно возобновляется ее филологическая работа: в 1940-50-х годах она занимается составлением словаря синонимов русского языка (печатая попутно ряд теоретических статей о синонимах и антонимах), проблемами перевода и несколькими смежными темами; пишет статьи для «Краткой литературной энциклопедии». В 1951 году она возвращается из Монголии в Россию; свидетель ее приезда вспоминал: «она привезла рассказы об этой стране, свои переводы монгольских сказаний, буддийские иконы, статуэтки, четки кольца и другие вещи, а также бесчисленные знакомства – монголы гостили у нее, останавливались в ее комнате <…>». Вера Николаевна поступает на работу в Московский государственный педагогический институт иностранных языков (который позже станет имени Мориса Тореза, а сейчас называется Лингвистическим университетом), преподавателем которого останется до конца жизни. Еще в 20-е годы у нее сложилась привычка записывать полюбившиеся ей чужие стихи в тетрадку или альбом; тридцать лет спустя она охотно делилась со студентами собранными таким образом текстами; занимавшийся у нее Андрей Сергеев вспоминал: «Я учился в инязе. Русский язык там вела Вера Николаевна Клюева, сама поэтесса – в Казани у нее в 1922 г. вышла книга стихов «Акварели». У Веры Николаевны обнаружился пожелтевший, ветхий альбомчик стихов – из него я списал и сообщил друзьям неопубликованные стихотворения Олейникова и Заболоцкого – и варианты глав «Торжества <земледелия>»». Один из главных ее друзей этого времени – Варлам Шаламов; подробности их знакомства и отношений мне неизвестны, но именно его перу принадлежит запись, венчающая биографию Клюевой:
      «Стихи в жизни людей значат очень много.
      Тяжелая раковая больная Вера Николаевна Клюева — автор словаря синонимов, профессор литературы, умерла во время чтения стихов Блока. Ей целую ночь читали Блока. Дочь читала. Умерла, как Петроний в Риме».
      Это произошло 13 февраля 1964 года.

==
Основные источники: А) Электронные: справка на сайте «Век перевода»; Тарутин В. П. "Вера Клюева - "С.Есенину", стихотворение 1923 года" (часть источников, на которые опирается автор, на мой взгляд, заслуживают более критического отношения); Б) Архивные: Анкета // РГАЛИ. Ф. 131. Оп. 1. Ед. хр. 255; Справка И. Розанова // РГБ. Ф. 653. Карт. 55. Ед. хр. 68; В) Печатные: Вера Николаевна Клюева – Филолог, педагог, переводчик, фольклорист, поэт… Публикацию подготовили Н. Ю. Зеленина-Клюева и А. А. Брагина // Московский лингвистический университет. Сборник научных трудов. Вып. 393. М. 1992. С. 157 – 163; Шаламов В. Несколько моих жизней. Проза. Поэзия. Эссе. М. 1996. С. 448; Огонь, мерцающий в сосуде. М. 1995. С. 732 – 733; Кулаков В. Поэзия как факт. <М. 1999>. С. 343 (интервью с А. Сергеевым); Неклюдов С. Ю. «Наведение порядка» и «большой проект» // Свой путь в науке. Коллективный портрет ИВГИ. М. 2004. С. 92; КЛЭ; Научно-педагогическая и общественная деятельность преподавателей Рабочего Факультета Казанского Государственного университета за 1921 год // Новое дело. Научно-педагогический вестник Рабочего Факультета Казанского государственного университета. 1922. № 1. С. 124; Абакумов С. Кружковая работа в 1921 – 1923 году // Новое дело. Научно-педагогический вестник Рабочего Факультета Казанского государственного университета. 1922. № 3. С. 151; Ego <Голлербах Э.> Русский Парнас (заметки о современных стихослагателях) // Вестник литературы. 1921. № 9. С. 10; Владиславлев И. В. Литература великого десятилетия (1917 – 1927). Том 1. М.-Л. 1928. C. 129; Научное наследство. Том 22. Иван Антонович Ефремов. Переписка с учеными. Неизданные работы. М. 1994. С. 146; Громова Н. А. Хроника поэтического издательства «Узел». 1925 – 1928. М. 2005 (ук.); Рошаль М. Г. Записки из прошлого. М. 1969. С. 108; Вера Николаевна Клюева <некролог> // Русский язык в школе. 1964. № 2. С. 110; Б. п. Обзор литературной жизни Казани // Литературный листок. 1922. № 6. 19 августа. С. 2; «Лит. газ» Интимные портреты. 2. Вера Клюева // Литературная газета (Казань). 1922. № 6. 20 февраля. С. 2; Хроника // Правда. 1922. 21 октября. № 238. С. 6.
*             *            *




*                   *                  *


<1>

Скрипят полозья,
Застыло поле;
Вверху в неволе
Луна томится.
Зловеще птицы,
Пятном на белом,
Сидят в раздумье
Оцепенелом.
Уныл и долог
Мой путь без цели,
Как шум мятели
Томящий душу.
Я не нарушу
Неловким взглядом
Холодной тайны
Того, кто рядом.
И, как вороны
На белом поле,
В своей недоле
Мы оба стынем...
В тумане синем
Застыло поле;
Вверху, в неволе
Луна томится.

<2 - 3>

Лесные сонеты.

I.

Сегодня в ночь на вырубах сосновых
Луна сияла в светлых каплях сока
И замирало, не сказавшись, слово,
Когда шумела дальняя осока.

А нынче день позолотил вершины
Угрюмых сосен пасмурного леса
И ткет вверху узоры паутины
Седой паук, былых пиров повеса.

И тихо все. Лесные великаны
Не будут плакать смольными слезами,
Что под напором властного аркана

Упали братья. Слезы сожаленья
Блестят на пнях, - бессильной жизни пламя! –
А их вершины в блеске упоенья.

II.

Короны сосен звездами венчаны,
Луна влачит усталый шлейф по лесу,
И отдаются с четкостию странной
Шаги далекие и переливы песен.

Глядят из тьмы совиными глазами
Мохнатый ствол и смольные надрубы,
И сердце тонет в аромате пряном
Осенних листьев кряжистого дуба.

Отрадно спать, раскинув плащ на землю,
Когда весь мир молчанью ночи внемлет
И вспоминает чутко день забот.

Откроешь очи, а в чертогах синих,
Где стынет силуэтом тонкость линий
Великий Сеятель с кошницею идет.

<4>

Я не буду бороться за жалкие крохи счастья –
Завоеванное пахнет теплой кровью.
Ухожу в пролеты гранитных улиц
В час, когда беседуют звезды.

Ах! у звезд такие стрельчатые ресницы,
И они так много знают на свете;
Говорят они, что счастья не будет,
Если сердце ранено болью.

Ну, так что же, что счастья не будет, звезды?
Я ведь плакать больше о нем не стану.
Мостовая остро мне режет ноги,
И стоят нелепые зданья.

Обезлюдела улица глубокою ночью
И нема, как выболевшее сердце,
А среди тишины жутко раздаются
Лишь мои шаги вслед за мною.

<5>

Черными муравьями проползает дождь
По распластанному телу асфальта.
Я писала целую ночь письмо,
Которое никогда не отправлю.

Упрощаются на свете и жизнь и смерть,
Но не чувствует по-другому сердце:
Все б ему стучать ко мне в окна
И звенящей стрекозкой биться.

Но по ржавым, израненным камням густо
Проползает муравьиная стая,
И волна кошмара уносит сердце
В эту ночь переломанной стрекозою.

<6>

Изящна выправка жокея
И нервно косится скакун.
Вперед поскачем, не бледнея,
Карьером брать свою тоску.

Пусть ветер рвет былое в клочья,
Черта победная близка.
Но гневной оторопью волчьей
Застынет сердце ездока.

Он будет первый у каната –
И, опустив ресницы вниз,
Ты принесешь ему, Геката,
В отравном кубке первый приз.

<7>

На раскаленной мостовой
Душистым зноем дышат липы.
Твой голос, тронутый тоской,
Звучит порывисто и хрипло.

Нет, никогда мы не придем,
Минуя площадь эту, к дому.
И каждый шаг наш – водоем,
Таящий жуткую истому.

Молчу, тоской упоена,
Над улиц серою тетрадкой.
Пьянее старого вина
Мне запах липы знойно-сладкий.

<8>

Я целый день живу чужая,
Брожу, смеюсь иль говорю,
Но знаю я, блаженно знаю
Мою закатную зарю.

И отблеск тихого румянца
На старом выцветшем ковре,
И гибкость бликов в стройном танце
И угасающей игре.

Теперь никто, никто не нужен
Мне, отошедшей от земли.
О, пусть над ношею жемчужин
Плывут виденья-корабли.

Подымет ночь цветное знамя,
Шиповник алый зацветет,
И рыцарь с синими очами
К устам запекшимся прильнет.

Я целый день живу чужая
Так странны отсветы лица:
Я никогда не забываю
Черты ночного пришлеца

<9>

ЛЕТО

В зените лето. Увяданий
Не начиналась череда.
Но я ищу ее следа
В размывчиво-истомной дали.

И шепчет зной, багряным змеем
Впиваясь до крови в уста:
«Ты скоро будешь отнята
Осеннелистным чародеем».

                  1921 Казань

<10>

                  А. Блоку

Неумолимо клонят сроки
К земле созревшее зерно.
Покорен будь веленьям рока,
Зане – противиться смешно.

Но плачь тяжелыми слезами,
Когда в июне звонкий град
Над неотцветшими полями
Проносит тучей зимний хлад.

Не жаль того, что отзвучало,
А жаль того, что не цвело!
Волною траурной печали
Горящий ум заволокло.

И кто, грядущее пророча,
Сумеет длань над ним простреть??
Но даже рифмы нет короче
Глухой, крылатой рифмы «смерть»

                  13 августа 1921

<11>

ОСЕНЬ

Забыла горе и тревог не числю.
Мне хорошо вдыхать осенний запах,
И месяцем серебряные мысли
Покоятся в сухих кленовых лапах.

Как четок в небе силуэт деревьев
Как остеклились бледные закаты,
И легких туч колеблемые перья
Запутались на облаках косматых.

Какой усладой радостною веет
Холодный ветер из прозрачных далей,
Там, где душа не помнит, не жалеет,
И забывает прежние печали

                  30 сентября 1922

<12>

КУКУШКИ

Прилетали раньше птицы,
Птицы вещие – кукушки.
На ветвях столетних кедров
Отдыхать они садились.
В семь локтей имели крылья,
В маховую сажень тело,
Весом весили не меньше,
Чем погрузка на верблюда.
И столетние деревья,
В облака главу закинув,
На ветвях железо-прочных
Прорицательниц качали.
Кто подслушает их голос –
Тот бессмертье получает.
Только редко при народе
Роковые пели птицы.
Чаще горные вершины
Эхом голос их катили
И казался он камнями,
Упадающими в пропасть.
Но мельчает все на свете,
Измельчали и деревья:
Нет теперь железных кедров,
Чтоб поднять вещуний грозных,
И огромные кукушки
К нам теперь не прилетают,
Не гремит в лесу их голос,
Обещающий бессмертье.
На ветвях густых мелькают
Их меньшие сестры только,
Не владеющие силой
Человеку дать бессмертье.
Но зато вещуньи даром
И они владеют также
И предсказывают людям
Сколько лет им жить на свете.

                  25 декабря 1944 г.
                  Улан-Батор

<12а>

В ДЫМКЕ

Нереален свет и странен воздух
В этот день от солнца золотой
На дацане ласточкины гнезда
Бронзовеют бурою каймой.
Ветра нет – и все, как на макете:
Город, горы, люди и быки,
В матовом и золотистом свете,
Созданные манием руки.
Медленные тянутся повозки,
Хайныков причудливы рога,
Шерсть с боков свисает, как обноски,
И спина горбатится, строга.
Взгляд быка, зловеще-красноватый,
Древнею угрозою горит.
Облака на небе – точно вата,
И в ушах от тишины звенит.
Нереальны воздуха потоки,
Все нездешней кажется игрой,
И простерлись горы на востоке
За прозрачною, за тонкой кисеей.

                  3 октября 1944
                  Улан-Батор

<14>

НОЧЬЮ

Нет, луны такой высокой
Не видали никогда,
И под нею спит глубоко
Гор пустынная гряда.
Светлооко и открыто
Небо встало над землей,
И туманнее нефрита
Свет струится неживой.
Мягкоструйны гор извивы,
Уходящих в черноту –
Встали каменные дивы
На серебряном посту.
И никто молчанья нити
Не обрежет, не порвет...
Все молчит, и вы молчите
Память сердца, боль забот.

                  22 апреля 1945
                  На Богдо-уле

<15>

НА ОТДЫХЕ

Сегодня день – живой сапфир
В сияющих лучах,
Пронзенный солнцем светлый мир
Притих и замолчал.

Какая сладостная лень –
Не шевельнуть рукой...
Как неподвижен этот день
В оправе золотой!

Движенья нет, покой один
Вверху и на земле.
Лишь стаи галок впереди
Копаются в золе.

Да словно в горделивом сне,
Маша крылами в лад,
В невероятной вышине
Два коршуна кружат.

                  24 мая 1946
                  Улан-Батор

<16>

В СЕЛЬБИНСКОЙ ДОЛИНЕ

Люблю уйти, когда длиннеют тени
На север в степь теснимую холмами,
Где на траве, от зноя пожелтевшей,
Белеют кое-где бараньи кости.

Там жизнь своя. В безлюдии широком
Там кони вольные меж трав несметно бродят
И вдруг, взмахнув капризно головою,
Несутся вскачь по длинной котловине,
Там сарлыки, с которых шерсть свисает,
Как облака, разорванные ветром,
Громадою недвижною темнеют,
Прорезав небо тонкими рогами!
А я иду дорогой желто-серой,
И только изредка меня обгонит
Беспечный всадник, развевая дели,
Как полосу заката в небе алом!
Высокое в вечерних красках небо,
Из дальних юрт лиловый дым струится,
Такая тишь, что захлебнуться можно...
И я иду пустынными холмами,
И маленькие камни на дороге
Отбрасывают тени, точно гвозди,
И кажется утыкана гвоздями
Монгольская немягкая дорога.

                  23 ноября 1946
                  Улан-Батор


(1. Провинциальная муза. Ежегодник стихов. 1. Казань. 1918; 2 – 3. Вошли в авторский сб-к «Акварели»; печатаются по более поздней рукописи: РГБ. Ф. 81. Карт. 8. Ед. хр. 175; 4 – 6. Клюева Вера. Акварели. <Казань>. 1922; 7 – 11. По рукописной тетради, хранящейся у меня (часть из них печаталась в казанской периодике 1920 – 1921 гг.); другое стихотворение Клюевой, посвященное Блоку см.: Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3. С. 579 – 580; В.Н. выступала на казанском вечере памяти Блока 6 октября 1921 года (см.: Литературная газета (Казань). № 3. 7 октября 1921. С. 3) и присутствовала на московском, год спустя (Клюева В. Московские письма. I // Литературный листок. 1922. 3 сентября. № 8. С. 1); вероятно, ст-ние было прочитано в одном из этих случаев; 12 – 16. РГБ. Ф. 653. Карт. 48. Ед. хр. 22. Сельбинская – имеется в виду долина реки Сэлбэ.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 100 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →