lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТКА - 59

     Летом 1916 года (почему-то думается, что это было летом) в редакции петербургской «Маленькой газеты» (Жуковского, 38) сошлись токарь и приказчик: оба принесли стихи. Токарь имел выразительную внешность: он был длинноволос, лицо его было вдохновенно, жесты выразительны, шляпа широкопола; в редакции его считали за своего. Приказчик, напротив, был робким дебютантом; когда секретарь редакции представил из друг другу, тот едва смог промолвить, что и он не чужд изящной словесности. Старший собрат посмотрел на него высокомерно:
     - Дда.. Так вы, значит, тоже пишете? А как вы находите мое последнее стихотворение?
     Впрочем, церемонности хватило ненадолго – и уже спустя некоторое время новые друзья отправились в чайную «Прогресс» на Забалканском проспекте – место, служившее для пролетарских поэтов «Бродячей собакой». Так и представляешь, как они идут через всю Лиговку – справа богемный токарь Яков Бердников, а слева, слегка сутулясь и нервничая, - наш сегодняшний герой, Алексей Петрович Крайский (Кузьмин; 1892 – 1941).

     Он родился 5 февраля 1892 года в Новгороде, в семье отставного солдата; отец был полуграмотным (читал только вслух и по слогам); мать умела писать печатными буквами, но ученость уважала – и прочила сына в сельские учителя. Денег, впрочем, в семье на учебу не было и, окончив четырехклассное городское училище, с 14 лет несостоявшийся педагог устроился на железную дорогу разнорабочим, а позже сделался учеником телеграфиста. В этой должности он не преуспел и карьеры не сделал: заменял заболевших коллег, помогал весовщикам и кондукторам, но постоянного места так и не добился. Около 1914 года он уехал в Петроград и поступил на работу конторщиком в торговый дом «Я. Г. Клочков и Ко» (галантерея & мануфактура), занимавший несколько зданий на Мариинском рынке.
     Подобное начало биографии подразумевает, что большая часть сведений о ее долитературном периоде будет ретроспективной: человек, рожденный вне письменной культуры, почти не оставляет следов. Но тут нам чудесным образом повезло: в 1914 году прогрессивный журнал «Вестник знания» напечатал анкету о самообразовании, составленную Н. А. Рубакиным – библиографом и просветителем, руководившим из Швейцарии ростом пролетарского самосознания российских масс. В его гигантском архиве сохранились ответы читателей и среди них неожиданно обнаружились две страницы, заполненные неуверенным почерком приказчика А. Кузьмина, в котором удалось распознать нашего героя:

      «1. 22 года
     2. Мужчина
     3. Живу в Пбг. Живу недавно; раньше жил в провинции; к столице не могу привыкнуть
     4. Конторщик, - переписчик – вернее. Это занятье и кормит
     5. Окончил 4х кл. городское уч-ще. Сейчас у меня меньше знаний, даваемых этим уч-щем (все забыл)
     6. а) За последние 3 года почти ничего не читал. А раньше читал много, без числа... Но какие из книг произвели на меня сильное впечатление и оказали на умственную жизнь и духовный облик влияние, - сказать затрудняюсь.
      «Отверженные» В. Гюго произвели впечатление и формою письма (ле<г>костью), грустью и нежностью, и любовью к страдающим. (Особенно последнее).
     После этой книги я проникнулся сочувствием к страдающим.
      «Преступление и наказание» Достоевского захватило меня подробностью описаний чувств, глубиною, что-ли, душевным переживанием, борьбою с самим собою.
     Андреев мне нравится по размаху письма, за способность ярко передавать (под формой страшного и чудесного) и простые вещи и глубокие переживания...
     Он и Достоевский, пожалуй, любимые мои писатели. Их я по несколько раз перечитывал. <...>
     ж) Стихи очень люблю <...>
     i) Да. В стихах описывал природу и чувства. (Впрочем, стихи не выдерживают критики, даже моей), а в прозе описывал обстановку своей жизни, жизни окружающих. Один из рассказов я послал в редакцию одного журнала. Хотя там его не приняли («не подходит», может быть это общепринятый термин отказа?), но советовали продолжать писать
     7) Я очень впечатлительный; легко поддавался влиянию других людей, теперь же страдаю подозрительностью. Очень нервный. Влияет служба (с 9 до 7 ч. бессодержательная, беспрерывная, отупляющая, мешающая думать работа)
<...>
     9) Не энергичный, слабый... Боюсь жизни».

     Два года спустя он впервые увидел свое стихотворение напечатанным – в той же самой «Маленькой газете», где состоялась памятная встреча, поместили его «Белые ночи! Ночи отравы томительной…» - всякий петербургский стихотворец в эти годы немного декадент – «потому что как же иначе». В том же 1916 году его призывают на фронт, откуда он, по позднейшим сведениям, вернулся весной 1917-го; впрочем, первые следы его участия в литературной жизни датированы лишь маем 1918 года: на открытии Петроградского Дворца пролетарской культуры Крайский читает стихи.
     Новым властям, в том числе литературным, он пришелся чрезвычайно ко двору – прежде всего, безупречностью своей анкеты. В 1918 – 1922 годах он просто нарасхват – его стихи печатаются в журналах с характерными названиями (от «Грядущего» до «Жизни железнодорожника»), дебютный сборник стихов «Улыбки солнца» выходит четырьмя изданиями подряд за один 1919 год (это при общем бумажном дефиците и типографской разрухе); хроника регулярно фиксирует его выступления на публичных чтениях. Похоже, что эта роль нахрапистого победителя ему совершенно не по душе.
     В маленькой книге рассказов 1921 года у него впервые появляется сюжет с советским Рип ван Винклем: похороненный несколько лет назад купец воскресает от попрания могилы пролетарским поэтом; ошеломленный мертвец бродит по городу, не узнавая окрестностей, и пытается расспрашивать прохожих:

      «- Ты, верно, не здешний? Откуда, товарищ?
     - Я? Я из могил...
     - Из Могилева!.. Ах, знаю! Да чей он теперь, наш али белых? А хлеб там почем? А сахар?»

     Четыре года спустя этот же сюжет ляжет в основу его уморительно смешной пьесы «Жизнь вверх ногами»: после десятилетнего пребывания в плену у «самоедов», в Петербург возвращается купец, чтобы обнаружить свою дочь правоверной большевизианкой, жену - вышедшей замуж за преуспевающего наркоторговца, а имущество – экспроприированным узурпаторами. Пьеса хороша и сама по себе – в ней, в частности, действует поэт-футурист, автор книги «Ослиная плешь» («Честное слово, там ничего про осла. Ни слова про плешь. Там про влияние луны и могущество воображения... Революционная тема...») и следователь ГПУ Угрюмова, ведущая диалоги, подобные этому:

     Угрюмова: Ключ?
     Секретарь: Есть
     Угрюмова: Письма из-за границы?
     Секретарь: Да
     Угрюмова: Деньги на организацию восстания в Грузии?
     Секретарь: Да
     Угрюмова: Кто такой Мясоедов?
     Секретарь: Не знаем

- но дело здесь не только в литературных ее достоинствах. Невзирая на ортодоксальные декларации, автор явно сочувствует своему главному герою, оказавшемуся ходячим анахронизмом: спустя еще несколько лет в одном интервью он проговорится уже вполне однозначно:

      «Сам думаю, что я, как человек, сложился до революции; писать стал из протеста против социальной несправедливости; в революцию – образовался и помолодел, а когда ее героическая полоса прошла, когда началась внутренняя работа, без внешнего подъема и шумихи – прошлое во мне сказалось и потянуло к старым темам и мотивам. А как поэт я сложился под влиянием Пушкина, А. Блока и В. Маяковского (последнего теперь разлюбил). Возврат к настроениями Блока ничего хорошего не принесет. Поэтому думаю, что название пролетарского поэта получил я по социальному положению и происхождению; по творчеству же – я больше романтик и новых черт, новых мотивов, свойственных пролетариату, дал очень мало.
     А вообще поэзия – дело бесполезное и гиблое».

     Все эти переживания никак не отражаются на внешней канве его биографии 1920-х годов: он последовательно входит во все сообщества пролетарских писателей – от собственно Пролеткульта через «Космист» к ПАПП'у, каковой (каковую) с огорчением и возглавляет (запись в дневнике: «Итак, завтра еще раз вступаю в президентство. В последний раз»). Более того, в качестве добрейшего из пролетарских поэтов, он регулярно работает парламентером на переговорах с сомнительными в политическом отношении литературными группами и отдельными авторами. Порой получается смешно: сохранились протоколы комиссии по приему новых членов в Ленинградский союз поэтов, в состав которой входили Рождественский, Вагинов, Тихонов, Полонская, Эрлих и наш герой – так вот, он единственный ни разу не выступил против приема абитуриента. В самых тяжелых случаях, когда его беспристрастные товарищи указывали на «словоблудие» и «дилетантизм» соискателя, Крайский все-таки старался бедолагу оправдать: «Голос робкий, неуверенный, - все же голос. Я – за принятие. А. К.».
     Литературные привязанности Крайского ни в малейшей степени не обусловлены классовым чутьем. В предисловии к альманаху поэтического кружка университета им. Зиновьева в качестве литературных ориентиров для юных рабоче-крестьянских дебютантов он предлагает Бальмонта («дающего звуковые шедевры»), Хлебникова, Гумилева (который «из ледяных глыб высекает идеальные формы»), Белого, Шершеневича – «по форме, по технике все они неизмеримо выше и Пушкина, и Толстого» - хотя и признает, что в идеологическом отношении они небезупречны. В 1923 году, собирая авторов для нового журнала, Крайский-Кузьмин обращается к своему почти-омониму и удивленный и обрадованный Михаил Алексеевич отвечает ему:

      «Товарищ Крайский, конечно, я охотно буду не только считаться участником затеваемого Вами журнала, но и действительно участвовать. Благодарю Ваших товарищей, что вспомнили обо мне. Думаю, что вопрос, насколько мои вещи Вам подходят, обсуждался у Вас раньше, чем Вы ко мне обратились».

     Его знакомства в 1920-е годы состоят из почти непересекающихся кругов: один мемуарист вспоминает его завсегдатаем салона актера Мгеброва; другой – частым посетителем дома Наппельбаумов (последнему есть изобразительное подтверждение: фотография, где Крайский снят вместе с Туфановым, Вагиновым, Оксеновым и другими – см. ниже; на фотографии этой, кстати, все увлеченно разглядывают журнал и только красавица Шкапская с Крайским настороженно смотрят в объектив: это их странным образом сближает). Но главным его генератором знакомств и основным делом в 1920-е годы становится литературно-педагогическая деятельность.
     В 1927 – 1930 годах он выпускает подряд три книжки – самоучители творчества, посвященные поэзии, прозе и драматургии, под общим заглавием «Что нужно знать начинающему писателю», и одновременно с этим ведет литературные кружки для молодых авторов. Практический их результат, насколько мы можем судить из сегодняшнего дня, невелик – среди его выпускников нет ни одного сколько-нибудь заметного имени, но атмосфера спокойной доброжелательности, тщательно выдерживаемая им в учебных классах, возможно, по контрасту с дикими нравами литературных полемик того времени, запомнилась многим:

      «В ту пору было ему лет сорок. Широкий в плечах, неторопливый в речи и в движениях, он вызывал ощущение всегдашней внутренней устойчивости и большой душевной чистоты. Привычно было видеть его с папиросой, - курил он много. На словно бы обветренном лице слегка выпирали скулы, волосы, под стать коже, имели рыжеватый оттенок.
Голосом, хриплым от курения, с неизменной полуулыбкой, он медлительно, иногда с долгими паузами разбирал творения наши, обстоятельно, интересно и в то же время лаконично объяснял – отчего и почему что-то не получилось, не вышло у автора. Но при всем том – обязательно находил и доброе, встретившееся в рукописи, удачное, даровитое».

     Его восхищение перед малейшими проблесками таланта отчасти напоминает экспансивные писательские любови Горького – и когда Крайский пишет, аннотируя сборник своих учеников: «и порывистый Шпынарь, и неуемный Дорофеев и нежный Павловский, своеобразно, по разному, но все они скажут об одном» - его поэтический вкус (в наличии которого у нас нет оснований сомневаться) явно отступает под натиском природного человеколюбия.
     В 1930-м году после восьмилетнего перерыва выходит его поэтический сборник «На панельных квадратах». Если о первых его опытах с одобрением говорили столь несхожие критики, как Брюсов и Мочульский, то эта книга прошла почти незамеченной – был лишь один отзыв Тарасенкова в «Книге и революции». Впрочем, и сам автор отнесся к своему детищу без одобрения: даря экземпляр Шкапской, он надписал его: «Тщательно скрываемую, общипанную сию книжку в художественных обложках Марии Михайловне Шкапской иногда повторяющий ее слова: «по суровым хожу я дорогам, по путаным тропинкам иду». А. Крайский. 31.V. 34».
     В 1930-е годы Крайский практически не участвует в литературной жизни: за десять лет в периодике появилось три его стихотворения, а в 1939 был напечатан итоговый сборник «Лирика», встреченный единодушным молчанием критики. Педагогическая его деятельность продолжалась, хотя, кажется, и в меньших масштабах – время от времени он помещал в разных газетах небольшие печатные отчеты об успехах своих подопечных. Последний из его проектов – Олимпиада самодеятельного искусства, к участию в организации которой он с аккуратной настойчивостью призывал и Шкапскую: «Кстати: не войдете ли Вы сами в жюри Олимпиады? Тогда весь лучший, уже отобранный в районе, материал прошел бы через Вас. Очень, очень хочется, чтобы Вы согласились: это было бы здорово и эффектно» (письмо без даты; вероятно, лета 1935 года).
     Начало войны застало его в Ленинграде: по возрасту он не подлежал призыву, а по малоценности для писательского начальства – эвакуации. В начале сентября 1941 года, в первые дни блокады, один из трудовых отрядов готовящегося к обороне города был отправлен рыть котлован перед Спасо-Преображенским собором; в его состав входил и Крайский (таким – с заступом, в громадной яме - его запомнил Л. Пантелеев – едва ли не последний из мемуаристов, видевший его живым). 11 декабря, в самую страшную первую зиму блокады, Крайский умер от истощения – предсказав обстоятельства своей гибели за пятнадцать лет до этого, в стихотворении 1926 года:

     Слово простое «блокада»...
     - Черная яма, гроб...



(Основные источники: 1. Библиография: Русские советские писатели. Поэты. Биобиблиографический указатель. Том 11. С. Клычков – П. Кустов. М. 1988. С. 324 – 342; 2. Архивные: Крайский А. П. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 79; Крайский (Кузьмин) А. П. – Рубакину Н. А. // РГБ. Ф. 358. Карт. 245. Ед. хр. 12; Рогожин Н. П. Материалы К библиографическому словарю русских писателей, вышедших из трудовой среды // РГБ. Ф. 683. Карт. 2. Ед. хр. 13; Крайский А. П. – Шкапская М. М. // РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 364 (NB Собственный архив Крайского поступил в 1990-е годы в ОР ИРЛИ; первые ссылки на входящие в его состав документы появились в книге 2007 года без архивных шифров, т.е. на этот момент он, по всей вероятности, еще не был разобран и описан; о его составе я имею самое приблизительное представление); 3. Печатные: До последней минуты... Ленинградским писателям, павшим на фронтах Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг. и во время блокады. Л. 1983; Поэзия в большевистских изданиях. 1901 – 1917. Л. 1967; Соловьев Б. За года и годы // Лауреаты России. Автобиографии российских писателей. М. 1973; Кардин В. Пристрастие. Очерки о писателях и литературе. М. 1972; День поэзии. Л. 1984; Современные рабоче-крестьянские поэты в образцах и автобиографиях с портретами. Сост. П. Я. Заволокин. Иваново-Вознесенск. 1925; Прокофьев А. А. Автобиография // Советские писатели. Автобиографии в двух томах. Том II. М. 1959; Крайский А. П. Неизвестные стихотворения и воспоминания // День поэзии 1967. Л. <1967>; Голоса из блокады. Ленинградские писатели в осажденном городе (1941 – 1944). Сост. З. Дичаров. СПб. 1996; Куренев Г. Баллада судьбы («Он мне писал, что мной доволен...») // Знамя. 1985. № 2. С. 89; Браун Н. Право на внимание // Звезда. 1933. № 10; Дымшиц А. Л. Звенья памяти. М. 1968; Кукушкина Т. А. Всероссийский союз поэтов. Ленинградское отделение (1924 – 1929). Обзор деятельности // ЕРОПД на 2003 – 2004годы. СПб. 2007; Чуковский Н. О том, что видел. М. 2005.

==

1. 2. 3. 4.

1. Портрет из сборника 1939 года; 2. Верхний ряд – А. Туфанов, И. Оксенов, Вс. Рождественский, Е. Полонская, К. Вагинов. Сидят - А. Крайский, М. Шкапская, И. Садофьев, Г. Шмерельсон. Фото М. Наппельбаума. Из книги: Наппельбуам Ида. Угол отражения. <СПб>. 2004. Вклейка между стр. 80 и 81. (Интересно, что за издание они разглядывают. Судя по формату и толщине это может быть что-то вроде «Красной нивы» или такой же «Панорамы», но я думаю, что это номер «Гостиницы для путешествующих в прекрасном» - и это может объяснить такой жгучий интерес. Но тогда не 1925, а 1924, конечно); 3. Обложка сб-ка «На панельных квадратах»; 4. Инскрипт Шкапской.

==

<1>

ТЕБЕ

                       Я, царь земли,
                       Прирос к земли
                             Тютчев


Мы вещи переделываем. Мы
Одушевляем их. – К заставам
Резиновою жабою, автобус,
Скользи и прыгай. В облака
Винтом вонзись, сверкающий пропеллер,
Опровергая Тютчева слова.

Он не поверил бы, что мы
Немыслимое сделали возможным:
Мой голос для тебя антенна
Сквозь гром и град, сквозь каменные стены
За тридевять перенесет земель.
И где бы ты ни находилась, -
На полюсе ль, на дне ли океана,
На ледяных ли крутизнах Памира, -
Он будет звать: приди, приди.

Я соберу тебе на льду
И сочный виноград и спелые гранаты,
Цветы раскрытые я соберу тебе.
Я покажу тебе, как мы
Свернули в ленты собственные тени
И на экран перенесли… Смотри –
Себя, себя, как в сновиденьи,
Увидишь ты, бессмертная навек.

Мы изменили мир. Но и сама
Ты изменилась: в облака
Взлетаешь ты. На шаткое крыло
Выходишь. Бездна под тобою
Качается, но ты поешь и – вот,
Срываясь, падаешь, как белый кречет,
Навстречу мне, в объятия земли.

1934

<2>

                       Л. Б.

Я забыл, я ничего не помню,
Я прошедшее, как лампу, потушил.
Стало тише и уютней и укромней
В комнате моей души.

Задрожали радостно ресницы,
Занавески утомленных глаз,
Голубой рассвет в окно стучится, -
Голубой рассвет увижу в первый раз.

Распахну окно, раскрою настежь двери,
Чтобы солнца золотая нить
Комнату мою могла измерить,
Темные углы озолотить.

Выйду в мир огромный и прекрасный
И поверю в первый раз,
Что открылись не напрасно
Занавески утомленных глаз

1923

<3>

САЛЬЕРИ

На ключ, на цепочку двери,
На крюк, чтоб никто не узнал,
Что я – злополучный Сальери,
Что Моцарта я доконал.

Так. Теперь бы прилечь немножко,
Мысли стылые сном освежа,
Иль... На подоконник бы, да в окошко,
Да с четвертого б этажа!..

Полно, что ты? Клубок уж размотан
И вопрос надоедливый стерт...
Где ты, Моцарт бессмертный? Вот он,
У меня он, но Моцарт мертв.

О, теперь мне ничто не помеха,
И величье торжественных од
Уж никто непристойным смехом
По-мальчишески не перебьет.

И подымется плавно искусство
Без таинственных выкрутас...
Но как в комнате тихо, как пусто,
Как темно от невидящих глаз!

Посмотреть – крепко ль заперты двери,
Чтоб никто бы, никто не видал,
Как над Моцартом гордый Сальери,
Непреклонный Сальери рыдал.

1924

<4>

ВЕЧЕР

Не дождиком смывает копоть
С лица, хоть дождик льет и льет...
По грязным лужам можно топать
И думать, что весна цветет;

Поеживаясь, можно думать,
Что под осенний вой и свист
Тупая каменная тумба
Зеленый распускает лист;

Что в проводах и трубах ржавых
Весенние бегут ручьи,
Что слышатся в звонках визглявых
Неистовые соловьи,

Поющие о невозможном
И ночь сводящие на нет...
Ах, многое подумать можно
Когда тебе семнадцать лет!

Когда за этим толстым домом
(Его я обхожу не зря!)
Не лампочка в огне знакомом
Блеснет навстречу, а заря, -

Тогда по лужам зашагаешь,
Как по бухарскому ковру,
И приведет тебя Сенная
Не на Фонтанку – в Бухару.

1921

<5>

Луна – лицо покойника,
Зеленый свет – тоска.
У города-разбойника
Я в каменных руках.

Могильны чары лунные,
Под ними он застыл
Навеки, но чугунные
Мне двери не открыл.

И вот, по мертвым улицам
Один, один брожу,
Дома как свод сомкнулися, -
Ключей не нахожу.

Луна – лицо покойника,
Зеленый свет – тоска...
У города-разбойника
Я в каменных руках.

<6>

УТРО

                       Н. В.

Что может быть милей и краше,
Когда над Петроградом сонным
Заря платком пурпурным машет
И улыбается влюбленно?

Когда же из лазурной ниши
И солнце голову поднимет, -
Как розовеют трубы, крыши,
А окна как горят под ними!

Как зелень пыльная смеется,
Целуя каменные стены
И вместо птицы раздается
Серебряный напев сирены.

<7>

ЧЕРЕЗ МОСТ

                       Жизнь легка, как праздничная вейка
                       И напевна как колокола
                             Евг. П<анфилов>

С гиканьем по улицам летели,
Бубенцами мерзлый воздух жгли!
Но угар прошел, колокола отпели,
Праздничную вейку распрягли.

И с утра – в телегу ломовую,
До полуночи тяжелый груз таскать…
Незачем бубенчатую сбрую
Вспоминать!

Что прошло, то не вернется… Ну же
Поворачивайся, колесо!
Грузный конь о масляной не тужит,
Грузный конь и пост перенесет.

Цапайтесь за камни, острые подковы,
На гору вскарабкивайся, воз!
Без огней, без лент, без бубенцов веселых
Ломовик перешавает мост.

1922

<8>

Стихов напудренные букли
И строчек стройный котильон
Не выжечь раскаленным углем, -
Романтик снова в них влюблен.

И вновь по скользкому шаблону
Плывет размеренно поэт,
Хоть в наши дни для котильона
Музыки подходящей нет.

И музыка уже музыку
Сменила, и не клавесин, -
Труба охрипшая от крика,
На целый город голосит.

Да! Наша жизнь не в клавесине,
Не в буклях и не в парике, -
В моей рубашке темносиней,
В малиновом твоем платке.

Не в котильоне, - в карусели
Огней, ремней, турбин, антенн.
Не в гимне – в марше, от Марселя
Дошедшим до кремлевских стен…

Вот наша жизнь. Ее я знаю,
Я сам звонком трамвайным в ней…
И все ж, горошины трамваев
И соловьиный свист ремней

Когда в стихи принаряжаю,
И я… О, стыд! Да как я мог? –
Напудриваю, завиваю
И строю в котильоны строк!

Довольно! Букли, котильоны
И клавесин, - долой, долой!
Пусть голые слова застонут
Некрасовскою простотой,

Без буклей, без нарядных блесток
пускай в сердцах оставят след,
Чтобы сказали: был он просто
Простой, но искренний поэт.

1927


(1, 4 - Крайский А. Лирика. Л. 1939; 5, 6 - Крайский А. У города-разбойника. Пг. 1922; 2, 3, 7, 8 Крайский А. На панельных квадратах. Л. 1930; 7. Глагол в последней строке меня смущает – но в лежащем передо мной экземпляре Шкапской, где автор поправил ошибки и опечатки, оно оставлено без изменения. М.б. это диалектизм? Не решился вмешиваться).
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →