lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 57

     В крамольной повести Ильи Сельвинского «Записки поэта» (1925) есть один эпизод, действие которого происходит в «Кабачке желтой совы» - фантомном предприятии литературного общепита, объединяющем черты СОПО, «Стойла Пегаса» и много чего еще. Персонажи его – по большей части реально существовавшие лица; часть имен (отчего-то в основном общеизвестных) прокомментирована самим автором в примечаниях, приложенных к первому изданию книги. За пределами этого справочного аппарата остались, в частности, герои следующих строк:

     «Подошла Хабиас, которая папашу-коммерсанта
     Называла: «Мой автор». За ней подошел Шишов,
     Бессмертный индейским титулом «Сложная Рифма»;
     Раскурив улыбки, ответственнейший коммунист
     Протискался с почти обнаженной супругой»

     Благодаря разысканиям последних лет первая из упомянутых в представлениях не нуждается; анонимный зоил, прозревший себя в последних строках, стимулировал официальное преследование «Записок» (я не шучу – цензура придралась именно к этим словам), а нас сейчас интересует тот, кто затерялся между ними. Для того, чтобы в среде изысканнейших версификаторов снискать этот индейский титул, надо было обладать способностями поистине незаурядными– и именно таков наш сегодняшний герой – Владимир Иванович Шишов.

     На его происхождение (которое из анкет видится смутно: «отец-служащий, мать дом. хозяйка») нам, как в шпионском романе, указывает одна малозначительная с виду деталь, случайное обстоятельство. В начале 1920-х годов, в эпоху бумажного голода, в ход, как известно, шел любой завалявшийся листок – лишь бы с чистым оборотом. Так вот, одно из его сохранившихся писем 1923 года написано на исподе типографского бланка с шапкой: «Товарищество мануфактур Н. Шишов и П. Горбунов в Москве, Ильинка, Косьмодамианский переулок, д. Мещериной». Таким образом, почти наверняка он - из семьи тех самых Шишовых – владельцев нескольких шелко- и шерстоткацких фабрик, среди которых, альфой этого промышленного созвездия, выделялось предприятие, ныне известное как Монинский камвольный комбинат.
     (Отец его, кстати, хотя и лишился в 17-м году своего имущества, остался работать в той же ткацкой области, сохранив на десятилетия привязанность к любимому делу: в 1937 году наш герой искал для него неожиданной протекции: «Мой папа написал доклад на тему «Костюм в жизни и творчестве А. Пушкина (костюм поэта и его героев, пушкинские портные, расходы на костюм по записям Пушкина, модные журналы эпохи Пушкина и т.п.)». Не можете ли Вы указать, где бы он <мог> этот доклад прочесть. Поскольку этот доклад представляет вместе и историко-литературный и «производственный» интерес, папа намеревался его прочесть в Клубе какого-нибудь предприятия и обращался в Культбазу Промкооперации, в системе которой он сам работает. Но там ему ответили что лекторов могут приглашать лишь через Лекционное бюро МОНО. Насколько этот ответ соответствует действительному положению, и что Вы могли бы папе посоветовать»).

     Владимир Шишов родился 12 апреля 1900 года. О ранних годах его жизни мы не знаем ничего: в печатных списках московских гимназий он не значится, а во всех официальных документах отсчет его биографии начинается с 1917 года. В письме 1932 года, отзываясь на смерть Волошина, Шишов упоминает, что впервые видел его в 1916/17 году «по возвращении из-за границы» - имеется ли в виду возвращение Волошина (апрель 1916-го) или собственное мемуариста? – в последнем случае это может означать, что он провел там все первые годы жизни. Достоверные известия о нем начинаются с осени 1918 года, когда он поступает на работу научным сотрудником в историко-революционный архив – через три месяца после его организации.
     Судьба явно готовила его к историко-филологическому поприщу. Отец был библиофилом – не знаменитым, но вполне значительным: в годы смуты, когда на библиотеку («литература, искусство и история театра») выдавалась охранная грамота, ее состав насчитывал шесть тысяч томов; сын унаследовал эту страсть – горько упрекая задолжавшего ему знакомого, он в особенную вину ему ставит то, что вынужден смирять свои книжные алкания:

     «В то время как Вы получали жалование и вознаграждение за всевозможную макулатуру журнальную, не считая нужным отдавать мне денег, я вынужден был бегать пешком не имея средств на трамвай, не мог внести в университет плату за учение, а теперь должен рвать свое книголюбительское сердце, отказывая себе в приобретении того, что составляет душу души моей, объект исступленной похоти – старинных романов откуда<то> появившихся этим летом в Москве в громадном количестве, сохранности исключительной, стоимостью за комплект (роман 1800 – 1820 – 1830 гг. выходил томиками 8о) 20-30 коп, т.е. в 10 раз дешевле расценок каталогов Шибанова и др. Постоянное созерцание их, справки о том проданы они или нет – почти ежедневные – естественно разжигают мое сердце – доступное лишь этой высокой страсти, которая имеет целью своей серьезную работу, в коей я могу года через два выступить специалистом в самостоятельной и ответственной области».

     Насколько можно судить по сохранившимся свидетельствам, планы его в области истории литературы были весьма велики. Круг научных интересов определился почти сразу же – XVIII - середина XIX века; в анкете, заполненной при поступлении в институт, Шишов не без вызова перечисляет любимых авторов: «Марлинский, Гребенка, Даль, Сенковский, Гоголь, Достоевский, Лесков». В самом начале 1920-х годов он работает над темой «Поэтика русской оды XVIII века в сравнении с иностранными образцами», размышляет над феноменом «альбомной поэзии в России», одновременно обещает статью «Русская романтическая проза первой половины XIX в.», участвует в работе Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности (впрочем, следы его обнаружены лишь в прениях по докладу о Пушкине и Блоке). Практически ничему из этого сбыться не довелось.

     Главные его литературные знакомства относятся, судя по всему, к 1919 году – и центральным среди них была встреча с человеком, сыгравшим для него – и не только – роль злого гения – с Сергеем Павловичем Бобровым. Обстоятельства их сближения мне неизвестны, но уже к осени 1919 года Шишов исполняет при Боброве роль добровольного секретаря, отчитываясь в сделанной технической работе: в это время готовится очередной проект реанимации издательства «Центрифуга»:

     «Как Вы говорили я окончил смету для Скриптора, а затем составил сметы для 3-го сборника Ц.ф.г., 2-го тома «Записок Стихотворца», а также для Ландри и Веррье. Для остальных 3 книг, пожалуйста, укажите число листов, нужное для каждой. Завтра занесу Вам перед лекцией Вашей «Руконог» - непременно, а то мне очень совестно, что я держу его уже неделю».

     Все эти издательские проекты не кончились почти ничем, но по мере их обсуждения вокруг руин «Центрифуги» сформировался кружок юных поэтов, чувствовавших душевную и художественную близость с родоначальниками движения: Аксеновым, Бобровым, Большаковым, Пастернаком. Так называемая «Молодая Центрифуга» практически не оставила печатных следов своего существования: в их издательстве «Содружество Флейты Ваграма» успел выйти лишь один стихотворный сборник (М. Тэ и Т. Левит); впрочем, другим повезло еще меньше.
     В начале 1920-го года Шишов уходит из архива и примерно к этому времени относятся первые его следы в хронике литературной жизни: 27 мая он выступает с приветственной речью на московском чествовании Бальмонта, в июле и августе участвует в вечерах поэтов-экспрессионистов; в начале зимы соревнуется в турнире поэтов. В конце этого года выходит его единственная книга стихов – «Слепорожденная вертикаль», напечатанная под маркой эфемерного издательства «Хориямб в зените». Бобров, непривычный к положительным отзывам, все-таки сдержанно похвалил, хотя и под псевдонимом: «Пока все еще очень надумано и подражательно, но надежды связывать кое-какие с этими именами можно. Ученики культурные, осторожные и дельные. А прогноз, конечно, все ж гадателен. Будет работа - будет и искусство».
     С 1 января 1921 года Шишов занимает незаметную должность секретаря репертуарной комиссии в ныне широко прославленном театральном отделе Наркомпроса, но задерживается на ней ненадолго – идет учиться. С сентября он зачислен вольнослушателем на второй курс Высшего Литературно-Художественного Института им. Брюсова. Среди экзаменовавших его был Гершензон; впечатление на комиссию он произвел, как следует из сохранившейся анкеты – «благоприятное». (Еще бы не произвести! – его документы объединены в одной архивной единице с материалами однокурсника и однофамильца, экс-рабочего А. А. Шишова, отчего у читателя возникает приятная возможность сравнить уровень предварительной подготовки брюсовских абитуриентов. «Немецкий – чтение и разговор свободно, французский – свободно, латынь – в объемах гимназического курса» у одного и сплошные прочерки у другого). В этой же анкете в ответе на вопрос «основная профессия и занятие» наш герой пишет: Словообработка.
     В институте он не задержался: после первой с блеском сданной сессии 1921/1922 года сведения о дальнейшей учебе отсутствуют. Не был ли он мобилизован? – в одном из поздних «Листков по учету кадров» он упоминает, что служил в Красной Гвардии и РККА с 1921 по 1922 в должности Культармейца: тогда это объяснит и полное его отсутствие в литературной хронике этого времени, и нелады с учебой.
     Следующие сведения о нем относятся только к лету 1922 года, когда он откликается на предложение Амфиана Решетова (Н. Н. Барютина) об участии в журнале «Маковец»:

     «Дорогой Решетов.
     Крайне благодарен за приглашение участвовать в столь интересном журнале, как «Маковец», украшенном именами Пастернака, Боброва и др., а также являющегося преемником «Млечного пути» с дней поэтического учительства крайне любезного. Все это для меня в высшей степени лестно, как для поэта Центрифугального. Получив Ваше письмо 2-го июня, имею лишь сегодня время отвечать. На первый раз дарую лишь стихи с умилительной просьбой оные поместить непременно».

     Адресату не удалось исполнить эту просьбу: хотя сотрудничество Шишова было обещано на обложке второго номера журнала, присланные стихи в него не вошли, а третий номер уже не вышел. В конце этого же года одно стихотворение его было напечатано в альманахе «Московский Парнас», в котором участвовали несколько авторов из бывшей «Центрифуги» и где анонсировалась так и не напечатанная книга Шишова «Рифмологион».
     В 1923 году происходит его разрыв с Бобровым – увы, на меркантильной почве. За некоторое время до этого возник проект альманаха – антологии текстов на городскую тему (возможно, он должен был выйти под маркой «Центрифуги», но в сотрудничестве с Госиздатом). Шишову отводилась в нем важная техническая роль: подбор и переписка текстов. В первые недели работы он с энтузиазмом рапортовал Боброву:

     «Подготовительные шаги мной уже сделаны. Достал пишущую машинку <...> и отыскал грамотную машинистку – теперь с завтрашнего дня смогу одновременно делать выборку и тут же отдавать переписывать. Думаю, что вчерне закончу антологию к 1 марта. Но я не согласен совершенно с расположением материала по его темам – это теперь неприлично даже для изданий Госиздата <...>.
Теперь главное. Извините меня – но мне нужно знать на какой гонорар я могу рассчитывать – ибо вероятно договор с Госиздатом заключен (или как это в таких случаях делается). Лично для Вас я готов всегда работать без каких бы то ни было условий - но это дело совсем иное - скучное <...>».

     Вскоре же дело зашло в тупик и Шишову пришлось напоминать о числящемся за корреспондентом долге: «Я всецело желал бы сохранить до бесконечности мое терпеливое ожидание и не подвергать себя опасности лишиться Вашего снисходительного расположения. Но теперь я прошу ускорить выплату остающихся за мою работу 14 рублей». Спустя еще некоторое время, на протяжении которого, как кажется, Бобров хранил величественное молчание, Шишов пишет ему подробное гневное письмо на нескольких страницах (фрагмент которого – по поводу книголюбительского сердца – я цитировал выше), завершающееся словесными выпадами прямо-таки античной силы:

     «Мне пришлось, к сожалению, на собственном опыте убедиться, что Ваше своеобразие в стихотворчестве не уступает таковому же в вопросах чести. <…> При том с каким чувством высокомерия обращались Вы все это время со мной. Что давало Вам право подыматься на ту ложную высоту, с которой Вы говорили со мной, назначая бесконечное число раз срок уплаты денег за работу по антологии и возврате 7 отнесенных Вам книг?»

     После этого его контакты с литературной средой явственно затухают и дальнейший рассказ на некоторое время приобретает типологические черты копии трудовой книжки:

1 апреля 1926 - 1 июля 1926 - Курсы по подготовке в Вузы и рабфаки - Преподаватель русского языка и литературы
2 июня 1927 - 31 декабря 1929 - Госзнак, 1 и 2 фабрика - Корректор, правщик оригиналов, переводчик
8 декабря 1929 - 2 апреля 1930 - Издательство «Молодая Гвардия» - Литературный правщик оригиналов
Апрель 1930 – инженерно-техническое управление - Референт, корректор и правщик
23 июля 1930 - 25 октября 1930 – Издательский отдел комиссии стандартизации
25 ноября 1930 - 6 марта 1930 - издательство «Советская энциклопедия» - помощник технического редактора иностранных словарей
     (Здесь нотабене: был он не просто помощником, но и писал для БСЭ небольшие словарные статьи. Из этой эпохи сохранилось, в частности, его письмо к Кузмину (которого он отчего-то именует Михаилом Александровичем) с просьбой о сведениях про «Дом интермедии»).
10 июня 1931 - 11 января 1932 г. – Государственная академия искусствознания – научный сотрудник 2 разряда.

     Из литературных отношений у него, насколько можно судить, осталась только дружба с Тарасом Мачтетом, с которым они изредка встречаются и состоят в эпизодической переписке. Из этого эпистолярного корпуса следует, что Шишов не оставил ни интереса к современной литературе («Очень и очень советую достать и прочесть К. Вагинова «Опыт соединения слов посредством ритма». Стихи совершенно невероятные своей неожиданностью и всяческими смещениями»), ни ученых занятий («Читаю по следующим разделам: 1. литература о Блоке, стихи Блока; 2. испановедение; 3. старинная беллетристика»). Общий тон писем Шишова этого времени – равнодушная элегичность, порою отдающая даже некоторой декларативностью: так, извиняясь за задержку с ответом, он приводит такой убедительный аргумент:

     «Простите, что отвечаю Вам с запозданием, потому что письмо Ваше, говоря правду, получил еще 10 сентября. Но вечер был так розов, что я перебрался через овраг, миновал ж.д. линию и сидел на копне гороха в осенних полях».

     Наверное, сохранились и еще какие-то знакомства – по крайней мере, в 1927 году он был приглашен в последний из вольных московских альманахов – второй выпуск «Новых стихов», на обложке и титульном листе которого, он, впрочем, назван Шишковым: похоже, корректор перепутал с многословным романистом.

     В 1933 году наш герой работал в Книжной палате и (одновременно или впоследствии) – в институте билиотековедения переводчиком и тут действительность, от которой он максимально отгородился своей уединенной жизнью, врывается в нее самым фатальным образом. В этом году начались аресты по делу, которое позже войдет в историю большевистских репрессий под именем «дела славистов». Один из фигурантов его, А. Н. Дурново, измученный многодневными допросами, упомянул, среди прочих, и Шишова – вся вина которого заключалась в том, что он брал у него читать евразийский сборник. 11 января 1934 года наш герой был арестован. В заключении у него обострился туберкулез почек, которым он страдал уже несколько лет и с 30 января его перевели в тюремную больницу, где он и находился до самого приговора.
     Карательная машина была еще полностью не отлажена, поэтому, несмотря на искусственное нагнетание страстей (следственное усердие простерлось до невиннейшего общества экслибрисистов, в котором имел несчастие состоять наш герой) приговоры оказались сравнительно мягкими: три, пять, девять лет. При этом Шишову повезло больше других – то ли его вину сочли совсем уж ничтожной, то ли в последнем пароксизме гуманизма побоялись отправлять в лагерь на верную смерть – но он получил три года условно и 5 апреля 1934 года был выпущен на свободу.

     После этого следы его теряются на три года. К 1937-му году относятся два хронологически последних из известных мне писем: в феврале он просит у П. А. Попова помощи для своего отца, стремящегося поведать городу и миру о роли костюма в жизни Пушкина (я цитировал его выше). В ноябре же он сообщает Г. И. Чулкову о том, что работа над статьей о нем находится в полном разгаре. Для какого издания предназначалась статья? Была ли она напечатана? Что дальше происходило с Шишовым? Все эти вопросы пока остаются открытыми - до прояснения обстоятельств или навсегда.


     (Основные источники. 1. Печатные: Друганов И. А. Библиотеки ведомственные, общественные, частные и судьба их в 1918 – 1925 гг. // Советская библиография. 1934. № 3 – 4. С. 163; Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов». 30-е годы. М., 1994; Флейшман Л. От Пушкина к Пастернаку. М. 2006; 2. Архивные: Письма А. Решетову (Барютину) // РГАЛИ. Ф. 2283. Оп. 1. Ед. хр. 146; Письма С. П. Боброву // РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 2. Ед. хр. 636; Письмо М. А. Кузмину // РГАЛИ. Ф. 232. Оп 1. Ед. хр. 445; Письма Т. Г. Мачтету // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 111; Письма П. А. Попову // РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 65; Письмо Г. И. Чулкову // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 406; Рукопись, подаренная И. Н. Розанову (фрагмент) // РГБ. Ф. 653. Карт. 53. Ед. хр. 12; Личное дело // РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Ед. хр. 227; Анкета // РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 824)



<1>

Как прежде, серый шелк воды
Серебряным осыпан прахом.
Уверенным и быстрым взмахом
Мне отсекает нож луны
Измученную зноем голову:
Все забываются труды,
Наследье злое дна тяжелого,
Для тайн полуночной страны.

Где жесть шуршащая осок
И ржавый всхлип болотной топи,
Гнилых паров дурманный опий
В серебряных пилюлях рос
Пустых стволов раскурен трубкою.
О, как я прошлому далек,
За этих снов стеною хрупкою,
Сомнамбулический матрос!

<2>

В ЛЕСУ

Где молится ветер упадка
На радиус старых орбит,
Рябины зажженной лампадка
Над вымпелом весен скорбит

О непоправимых потерях,
О дочери света и мглы
И далей разнеженный жерех
В дремотные сосны заплыл.

И загнанный в горькую лузу,
Тобою, о Хроносов Кий,
Сентябрь прибегает к союзу
Разврата, убийства, тоски.

<3>

DIES SECUNDA

Я растерял твои слова
В пути далеком от тебя,
И лишь остался рта овал
Да чистота крутого лба,
И я едва ли сознавал,
Что в том была моя судьба.

Луна же, гласом алконоста
Раскинувшись по облакам,
Лишь градусов под девяносто
Хранила лоб издалека.

Выветривались дни, недели
Годичного известняка;
Душой моей не раз владели
Копья речного тростника.

И в вечер, прокипевший дремой,
Приправленный травы сытой,
Гнезда и молнии и грома
Влекли рубинов высотой

Но только ярый дух, взметясь,
Мир проэцировал другой,
Притягивал иконостас
Земли пепельной и нагой,—
И был все тот же лба летас,
И дни, как дни, а я изгой.

<4>

DIES TERTIA

К ушам подвешенный серьгой,
Лик изморщинив гололобый,
Цветет он новою тугой
И зевами недальней злобы.

Солнца червленая лоза,
Ветров ли синие спирали
Усталые мои глаза
Бессонницею запирали.

Изменчивых слюна широт
На пыльном языке дороги
Горячий обжигала рот
Горючей известью тревоги.

И буйно подымала даль
Гибельные суглинков выи;
Бестрепетна и молода
Испытывала страсть впервые

Холодная моя душа,
Стыд опрокинувши стеклянный,
О пепельницы зорь туша
Душистые травы кальяны.

Но, не встречая никого,
Она, как прежде, звонко стынет
В благословенной и нагой
Каталектической пустыне.


<5 - 6>

TILIAE FLORENTES

I.

День черноземный вновь погиб
За сетчатой и лунной тенью,
И слышен душный возглас лип
На откуп отданных цветенью.

Соцветий новый Калита
Правит весенние поминки,—
Белил алмазных пролита
Струя на лиственные цинки.

Небес сереющую ткань
Далеких молний душит спазма
И, окунем на дне садка,
Стволов мертвеет протоплазма.

И ждать так тяжко до утра:
По календарных знаков смете
Отпущенная, так щедра
Аллейная доля косметики.

II.

Аллеям с востоком поспорить в товаре -
Так крепок и душен, и сладок настой;
Серебряный чайник вскипел и заварен,
И выпит, и долит, и тянется сто

Стаканов и чашек раскрывшихся окон,
Раскрывшихся в летних часов тишину
С приятным обжогом горячего сока
В иссохшее горло скорей захлебнуть.

Тревоги для сердца не выдумать злейшей;
Не так одуряет горячий теин,
В фарфоре предложенный бабочкой гейшей,
Как запах плывущий с недвижных вершин.

Холодными днями заране оплачен
Твой счет небывалый, усталый Июнь.
Со всеми на звездные мелочи в складчину
Я полночь в беспамятстве душную пью.

<7>

ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ ЭПИТАФИЯ.

Была глуха тропа ли,
Мешали ли каменья,
Иль просто так пропали,
Они от неуменья;

Или, под их стопами,
Коварная такая,
Раскрыла бездну память,
Обвалам потакая;

Иль в диком исступленьи,
Порой на версты мчащем,
За парою оленьей
Рассыпались по чащам;

Царица ли лесная,
Принявши древний облик,
Смутила, стыд не зная,
Скитальцев этих доблих;

Иль может просто очень
Был их удел принижен,
Когда крестьянки очи
Зажглись в одной из хижин;

Не знаю, только нет их,
А то узнал я знаки б;
Все та же на планетах
Годов глухая накипь.

<8>

Памяти Николая Степановича Гумилева

Les voix des limbus de poste

                    J'écris pour que le jour où je ne serai plus
                    On sache comme l'air et le plaisir m'ont plu,
                    Et que mon livre porte à la foule future
                    Comme j'aimais la vie et l'heureuse Nature.

                              Comtesse Mathieu Noailles


Лелея асфоделей плен
В глаз<ах> рисованных зимою,
Ты за пурпурною кошмою
В глухом скрываешься тепле.

И если иней серебрит
Слепые версты удивленья
Ты в шкуры прячешься оленьи,
Немотствующий сибарит!

Пусть Калорифером озон
Среди обойных траекторий
Раскинется бумаг в просторе
Ты евфонический газон

Едва ль сомнешь средь этой тьмы
Как прежде хладно-безупречен;
И лишь врастет мгновенный тмин
В магнитах невозможной встречи.

<9>

К МУЗЕ 1926 г.

                    Зое Шишовой

Подай мне, Муза, новых слов богатство,
Согласие, пристойность, лепоту –
Утех семейственных воспеть приятство,
Любезную Эрота слепоту.

Пусть рыщет ветр в повергнутой державе,
Пусть грозны разражаются года, -
Приди ко мне, о Гавриил Державин,
Наставником сладчайшего труда.

Летите, вымыслы, от севера и с юга –
Что яблонь цвет, - февральска пороша, -
Бездейственность любовного досуга
И без лобзаний в песнях хороша.

Еще таю возлюбенное имя
В заветной скрыне благовонных строк:
Пред взорами красавицы живыми,
Как вешний крин, прозяб мой нищий рок.

Но в зеркале мечты чистейшей зрима
Сопутница моих блаженных дней:
Приди ко мне, высокий внук Багрима,
Дар Пиерид повергнуть перед ней.

8 февраля 1926

<10>

ЛЮБОВЬ

Срываю цветок одинокий
И вижу, смежая глаза, -
На ризу безмолвную ночи
Небес упадает слеза.

Склоняюсь сухими устами
К прохладным младым лепесткам
И слышу дыхание тайны
Доверенной нищим векам.

И жизнь обожженную, злую,
Что нынче покорно-легка,
Я в гордые очи целую
Сквозь призрак любви и цветка.

<1930?>

(1 – 7. Шишов В. Слепорожденная вертикаль. М. 1920. 8. РГАЛИ. Ф. 2283. Оп. 1. Ед. хр. 146 (приложено к письму Амфиану Решетову; предназначалось для невышедшего номера журнала «Маковец»; входит в единый цикл вместе со стихотворением, которое, даром что в беловом автографе, прочесть могу только предположительно); 9. Новые стихи. Сборник второй. М. 1927; 10. РГБ. Ф. 653. Карт. 53. Ед. хр. 12)
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 58 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →