lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 55

     «С летучих мышей шкурка снимается точно таким же способом, как со всех маленьких зверьков, вставляя при постановке проволоку для более крупных пород, и при том разумеется тонкую», - пишет малоизвестный, но обстоятельный лирический поэт весной 1929 года и, помедлив, продолжает:
     «После зашивания летучую мышь кладут спиной на дощечку и при помощи булавок и бандажей из бумаги расправляют летательную перепонку, дабы не оказалось морщин».
     В этом нет ни символизма, ни метафоры: человек пишет монографию по таксидермии, а вот некоторая интрига вокруг этого издания есть. Впрочем, личность и судьба ее автора, нашего сегодняшнего героя, Николая Александровича Демуара (1896 или 1897 – после 1938), вся сплошь состоит из загадок и интриг, прикрытых густым туманом умолчаний и разъединенных гигантскими областями неведения. Единственное, что в такой ситуации остается автору этих строк – выстроить немногие известные факты в хронологической последовательности.

     Фамилия Демуар в адресных книгах обеих столиц, кажется, не упоминается вовсе: не могу утверждать это категорически, поскольку доступный мне комплект несвободен от лакун. Вполне вероятно, что наш герой, родившись в 1896 (по другим сведениям – 1897) году, звался по другому: если так, то избранный им от французского moire псевдоним изящно сопрягается с переливчатостью его биографии. Нет его и в списках гимназистов, по крайней мере – в печатных. Много лет спустя он обмолвился в письме: «зуд к «писательству» начался у меня лет с 8 – я писал длиннейший роман из жизни ирокезов и протчих <так> нацмен» (последние два слова представляют собой шутку; грамотность его безупречна). Чудом сохранилось стихотворение «Лунатик», написанное им в первой половине 1910-х: даже для этого времени оно смотрится слегка архаично:

     Только лунный час настанет
     Все замрет, уснет кругом –
     Свет луны меня притянет,
     Заворожит зыбким сном…

     …………………………….

     Белым призраком пройду я
     По уступам темных стен...
     Ах, опять, опять найду я
     Сладострастный лунный плен!

     Листок с ним выпархивает в руки автору в конце 1920-х годов; по счастливой случайности тот состоит в переписке с одним из немногих людей, способных оценить эту раннедекадентскую стилистику – Петром Петровичем Перцовым, бывшим редактором «Нового Пути» и вообще последним партизаном символизма: Перцов, почти глухой и одолеваемый неурядицами, сидит в деревенском доме в Костроме и обдумывает мемуары – и вдруг получает этот текст. Я думаю, что он прослезился. Мигом был схвачен редакторский карандаш и внесена решительная правка: «Ах» заменено на «И»! «Сладострастный» - на «Лучезарный»! И стихотворение заиграло. На тетрадке стихов Демуара Перцов делает пометку: «13 стихотворений. Много Блока – эти слабее. Лучшее – «архитектурное» стихотворение (+ «Лунатик»)».
     Стилистически этот, так сказать, транстемпоральный прыжок в 1920-е был бы, может быть, некстати, если бы не одно обстоятельство: никаких сведений о жизни нашего героя за это время, не считая приведенных выше ретроспекций, не сохранилось. Самый ранний из существующих документов относится к осени 1927 года и представляет собой письмо к тому же Перцову. Вообще, визуальное впечатление от писем Демуара довольно сильное: он пишет зелеными или ярко-красными чернилами на тряпичной бумаге XVIII-начала XIX века, но даже сама его эпистолярная манера заслуживает цитаты:

     «Простите прежде всего, что столь долго задерживал я ответ свой. Если начать излагать причины – то первейшая из них неуемная леность моя, а за ней ряд иных причин значительно более уважительных, хотя некоторые уважают и первую. К тому ж и дни наши столь неполезно суетливы, события наплывающие день ото дня столь стремительны, что самая возможность сосредоточенного акта, совместного действия ума, сердца и пера (а это необходимо для письма постольку же дружественного, поскольку и делового) – слишком затруднительна».

     Начавшаяся этим посланием двухлетняя переписка – единственный источник сколько-нибудь подробных сведений о жизни Демуара. Судя по всему, в эти годы он принадлежит к вымирающему племени частных книгопродавцев: в письмах регулярно звучат жалобы на вялую торговлю и тяжелые условия труда: «Деятельность моего «предприятия» протекает, как изволите видеть, слабо до отчаяния. Я подумываю даже о перемене профессии своей. Публика предпочитает день ото дня покупать больше сколь возможно муки и сахару, но никак не книги»; «Болезни меня одолели! Оно и понятно – сидение в моем «магазине» при зимней температуре разовьет их и у слона, да что у слона – у самого лучшего хатха-йогиста».
     Он принимает участие в работе Общества Изучения Русской усадьбы, на заседаниях которого, вероятно, и познакомился с Перцовым; часть переписки посвящена запутанной цензурной судьбе одного из его изданий. Впрочем, вряд ли это участие было регулярным, поскольку в ныне подробно исследованной истории ОИРУ его следы не находятся. В одном из писем Демуар делится планами по составлению монографии «Морфология архитектуры Российской Империи» и написанию учебника по архитектуре – «чисто для заработка вкупе с одним инженером». Наконец, в какой-то момент он не без стеснения признается:

     «Я за это время (стыдно сказать – седина в бороду, а бес в ребро) – написал сборник стихов, часть коих при сем Вам посылаю. Сейчас он на рецензии в из-ве «Моск. Товар. Писателей» - но не думаю, чтобы его пропустили целиком».

     Время пощадило этот, отданный на рецензию, манускрипт: три десятка перепечатанных на машинке стихотворений, сброшюрованных в тетрадку, снабженных заглавием «Неведомая любовь» и отправленных в находящееся при последнем издыхании кооперативное издательство с кратким заявлением:

     «Правлению Московского Товарищества писателей

                         Николая Александровича
                              Демуар
                         Старое шоссе № 17 кв. 2 (Петров. Разумов.)

               ЗАЯВЛЕНИЕ

     Прилагая при сем сборник стихов моих – прошу рассмотреть таковой и, в случае пригодности, издать за мой счет с Вашей маркой.

                         Н. Демуар

     4/XI – 1927»

     Под этим письмом (начертанным, естественно, красными чернилами), сделана маленькая карандашная маргиналия: «Б. Черкасский 17. Центросоюз 2 этаж. Ник. Марк. Любарский». В принципе, это все равно, как если бы они опустили «Неведомую любовь» в мусорную корзинку, поскольку так было означено имя рецензента: пламенного большевика, члена РСДРП с 1905 года, бывшего посла Советской России в Монголии, а на тот момент – сотрудника Центросоюза. Его реакция на сочинение, где единственным откликом на события революционной эпохи был триолет «Вновь вишнецвет поля покрыл, / Поля полны жемчужных лилий», была предрешена; полугодом позже Демуар грустно констатировал: «Мой сборник, принятый Москов. Тов. Писателей – <…> сломал некий Николай Марррркович. Вообще ррррев стоит ужасный». Несмотря на это, он предпринимает еще одну попытку, которая неожиданно увенчивается успехом: в самом конце 1928 года под маркой «Всероссийского союза поэтов» выходит его первая и единственная книга стихов «Двойной венок» - отпечатанная синей краской и прошедшая совершенно незамеченной. Вероятно, в связи с изданием книги он вынужден единственный раз нарушить свои отшельнические правила и публично выступить с чтением стихов – 29 ноября 1928 года на «учетно-производственном собрании» академического сектора Союза поэтов (регламент: 25 минут на чтение, минута на реплику).
     В одном из писем, резюмируя скверно складывающиеся обстоятельства, он говорит: «Понятно, все это задерживает и дела, и работу. (Дела это связанное с обязанностями по насыщению себя и семьи – работа – познанье и творчество, что в сущности, одно и то же)». Круг его интересов в научной области весьма обширен – теория архитектуры, стиховеденье (в архиве сохранилось его предисловие к – написанной ли? – книге про метрику и архитектонику стиха), история русского символизма. В 1928 году он пишет Перцову: «Сейчас единственное наслаждение при скверных делах и скверной погоде – собираю все издания Сирин, Мусагет, Скорпион, а главное все о А. Блоке. Если удастся буду приобретать все к нему относящееся. Если Вы уступите несколько его писем к Вам – заплачу без разговоров к наложенному платежу».
     Достаточно любопытно выглядит и то, что Демуар делает ради заработка. В начале февраля 1929 года в издательство «Жизнь и знание», возглавляемое Бонч-Бруевичем, приходит письмо от нашего героя, в котором он предлагает издать брошюру о набивке чучел. Таксидермия – не то что стихи, поэтому цензурных сложностей не предвидится: издательство присылает типовой договор, автор предоставляет рукопись, книгу за месяц печатают и отгружают тираж из типографии. Но тут вдруг происходит странная вещь: 4 июля 1929 года Бонч-Бруевич пишет Демуару довольно истерическое письмо:

     «Многоуважаемый Николай Александрович,
когда мы продавали Вам книжку Вами написанную «Набивка чучел птиц и животных», то нам не могло ни в коем случае придти в голову, что Вы разрешите (а м.б. и не разрешали) какому-то неизвестному нам частному издательству наклеивать на нашем издании ту наклейку, которую делает некий Николаев, торгующий под фирмой «Наука и жизнь», о чем нам стало известно из очень компетентного органа, следящего в Москве за порядком на книжном рынке.
     Вы хорошо знаете, что ни Вам, ни тем более, Николаеву, которому мы не продавали никаких книжек и не имели никаких отношений, мы не давали разрешения на подобного рода поступок, который считается предосудительным и незаконным и который может вызвать весьма неприятные последствия и для Вас, как купившего у нас это издание и для Николаева, которому Вы, вероятно, перепродали это наше издание. <...>
     Я об этом написал письмо также и Николаеву и считаю своим долгом сообщить Вам, что если он этого не перестанет делать, то мы будем вынуждены немедленно обжаловать это дело в Главлит, у которого Николаев должен был получить разрешение для изменения обложки, а также в ГПУ и прокурору»

     В чем тут дело? Я, конечно, пересмотрел все доступные мне экземпляры «Набивки чучел» (их оказалось три), но никаких наклеек не обнаружил. Заменены выходные данные? Но вряд ли из-за этого стоило тревожить прокурора, я уж молчу про ГПУ. Соблазнительно было бы предположить, что в этих загадочных наклейках Николаева содержались какие-то намеки на единственное в своем роде сакральное советское чучело (и тогда появление ГПУ, конечно, было бы вполне объяснимо). Но и на этом история не кончается. Спустя еще полгода Бонч-Бруевич (тем временем, вероятно, проклявший день своего заочного знакомства с Демуаром) был вынужден вновь к нему обратиться:

     «Будьте любезны ответить мне на следующие вопросы возможно скорее: мы получили письмо из Сибири от одного неизвестного нам автора, который в самых резких словах нападает на Вас, как автора книжки «Набивка чучел птиц и животных» и заявляет, что Вы чуть ли не слово в слово переписали его работу, давно им выпущенную в свет и что он поднимает это дело через суд, предъявляя иск Вам, как автору этой книги.
     Пожалуйста, разъясните мне, в чем тут дело и пользовались ли Вы какими-либо трудами, когда писали свою книгу? Если пользовались, то отметили ли это в Вашей книге?
     Этот нам неизвестный автор пишет, что Вы даже рисунки взяли из его книги. Ужасно неприятно мне было все это читать и хочется верить, что этого не было на самом деле».

     На это наш герой, хранивший до того гордое молчание, отвечает ему подробным нравоучительным письмом, в некотором роде предвосхищающим современную популярную забаву по поиску «подтекстов»:

     «Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич!
     У старинного поэта XVIII века, Дмитриева – есть строка:
     И жар к поэзии погас...
          (стих. 1788 г. «Мой друг, судьба...»)

     а у Пушкина, Дмитриева достаточно изучавшего:
          Но огнь поэзии погас...
                    («Руслан и Людмила»)

     Александр Александрович Блок, в свою очередь пишет:

     1) Мария, нежная Мария...
     2) Веет ветер из пустыни... –

     а у Пушкина и 2) А. Лохвицкой <так> (Жибер):
     1) Мария, бедная Мария...
     2) Ветер, веющий пустынями...

     И т.д., и т.д. Примеры, такого рода, мог бы умножить я: до n + 1
     Все это сказано к тому, что любая литературная работа заставляет (по данной специальности) перечитывать все имеющееся в библиотеках. Сами Вы, как литератор, прекрасно это знаете. И столь же прекрасно знаете, что случайно запавшая фраза (фраза!) – не есть: плагиат. Не плагиат же, когда, скажем в физике – закон Бойль-Мариота – излагается разным порядком словосочетаний, а по существу одинаково, что у Краевича, что у Хвольсона.
     Так и с моей работой по таксидермии. Я перечитал все что мог. Возможно случайное повторение двух-трех фраз из какого-либо источника, а так же (совершенно закономерно) возможна последовательность (однообразная) приемов излагающих технические процессы (снятие шкурок, хранение и т.п.). Но все это – не плагиат. <...>
     Готовый к услугам Н. Демуар

          30 ноября 1929»

     И тут – то ли терпение Бонч-Бруевича лопнуло, то ли произошли какие-то внешние события, о которых мы не знаем – но наш герой надолго исчезает из поля зрения.

     В 1937 году проходят массовые аресты членов мистического братства «Lux Astralis», возглавлявшегося Б. М. Зубакиным, и в показаниях некоторых из них время от времени появляется ленинградский мистик, в котором мы без труда узнаем нашего героя. Кто-то из арестованных розенкрейцеров знает его только по фамилии, да и то искаженной («Как члены организации мне известны <…> Дюнуа – в Ленинграде»), но иные говорят о нем впрямую: «Я не назвал лиц, отошедших от организации, но сохранивших со мной и отчасти с <А. И.> Цветаевой дружеские связи. К таким лицам относятся: <…> Демуар, живет в Ленинграде, был близок к <Л. Ф.> Шевелеву, но отношение его к организации я не знаю». Среди напечатанных документов по этому делу его имя больше не встречается. Не смогли найти? Сумел удрать? Неясно. Но в 1938 году он, похоже, был еще жив и на свободе: в этом году в журнале «Литературный современник» появляется его художественный очерк о Гойе: «Все утро и ранний вечер, все те часы, когда в воздухе Мадрида чувствуется прохладное дыхание снежных вершин Гуадаррамы, Гойя усердно работал» etc. Это хронологически последнее из разысканных мною упоминаний.
     О его частной жизни известно совсем немного. В письмах упоминаются жена и сын; вероятно, жена – это Л. Демуар, которой посвящено одно из стихотворений «Двойного венка» и боюсь, что сын – это красноармеец Феликс Николаевич Демуар 1923 года рождения, убитый в 1943 году на фронте. Больше людей с такой фамилией, кажется, не осталось.

==

(Источники. Печатный: Розенкрейцеры в Советской России. Документы 1922 – 1937 гг. Публикация, вступительные статьи, комментарии, указатель А. Л. Никитина. М. 2004; Рукописные: Письма Демуара к П. Перцову: РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 113; письмо Демуара к В. Бонч-Бруевичу: РГБ. Ф. 369. Карт. 264. Ед. хр. 36; письма В. Бонч-Бруевича к Демуару (отпуски): РГБ. Ф. 369. Карт. 143. Ед. хр. 38; предисловие Демуара к монографии «Стиховеденье»: РГАЛИ. Ф. 1345. Оп. 1. Ед. хр. 165; сборник «Неведомая любовь»: РГБ. Ф. 784. Оп. 4. Ед. хр. 9; стихи, присланные Перцову: РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 241; Календарные планы работ академического сектора Всероссийского союза поэтов. Ноябрь – декабрь 1928, январь – март 1929 // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 354).

==



==

<1>

ДВОЙНОЙ ВЕНОК

И я – как некогда Петрарка
У бело-мраморных богинь,
В прохладе ласкового парка
Срываю розы и полынь.

Вдыхаю солнце и туманы –
И малярию, и любовь –
Где пеной пьяные фонтаны
Лепечут ласковую новь.

Но я не верю их томленьям:
Благоухает из венка:
Для тела – пламень наслажденья,
Для сердца – смертная тоска!

<2>

УТРАТЫ

Желтые листья на небе синем,
Хрупок прозрачный лед земли…
Лета утраты из сердца вынем –
Все, что желали и не смогли.

Воздух осенний свеж и тонок,
Бледным рогом встает луна…
Веселый ветер, полей жеребенок
Горькую чашу несет вина.

Пили не раз мы, выпьем снова
Под стон журавлиных, далеких труб…
Ах, горше нет – утраты земного
Счастья сухих и розовых губ!

<3>

ВАСИЛИЙ БЛАЖЕННЫЙ

За взрывами кремлей, за клекотом орлиным
Степных татарских орд, за ветром буйных сеч –
Ты жил в мечтах страны прекрасным исполином.

И в дни когда как смерть над Русью вился меч
И ярый хвост комет казался слишком длинным –
Кто прозревать бы мог возможность наших встреч?

Но медным голосом земных побед пропела
Труба истории звенящая в веках
И там, где родина сынами сиротела,

Где лужицами кровь сбегала на камнях,
Где тучи воронья клевали жадно тело –
Одно из дивных чуд восстало на костях.

И все, что снилося под северным туманом
Оделось в каменный, костру подобный храм…
И мнится иногда, в прозреньи дивно-странном,

Что в Барме с Постником мечтою жил Хирам
- Рожденный горестным раскаяньем Иоанна,
Влагая в их сердца – все, что желал он сам.

Но ни они, ни царь – народ был твой отец!
И вот – в веках Руси стоишь ты горделиво
Чешуйчатой красой приделов и крылец

И музыкой цветной горящих переливов…
Искусства русского чудеснейших венец
Прекраснейшей Москвы – Прекраснейшее диво!

<4>

МОСКВА

Люблю твой облик прихотливый,
Твои стыдливые сады
И говорливые разливы
Людской расплеснутой воды.

Когда у темных башен тая
Заря тобой опьянена
И смуглым золотом сгорая
На куполах поет весна

Люблю твоих пролеток лепет
По холодеющим торцам
И пристяжных горячих трепет,
И очи – милые устам!

Нет, все исчислить слишком длинно..
Москва! Люблю тебя за то –
Что ты вместила в сон старинный
И наркоматы и авто!

<5>

ДЖИМИНЬЯНО

Все, что неверно, все что странно
Как смутный сон в немом лице –
Вместил навеки Джиминьяно
В высоком башенном кольце.

Он на горе – упругой волей
Вознес венчанные главы,
В его стенах творил Гоццоли,
Рычали каменные львы,

В себя вобрал он из равнины
Весь виноградный жизни сок…
В нем Гирляндайо – «Смерть Фаины»
Любовью скорбной превозмог.

Где дни, как дали, осияны
- Ты много знал, ты много жил…
Мое ты сердце, Джиминьяно,
Себе навеки покорил!

<6>

Каждый день я просыпаюсь с болью,
Точно падаю с лазурной высоты...
Всякий день как будто съеден молью, -
Тусклые и грубые цветы.

Только легкой памятью хранимый
Золотится чей-то милый лик –
Словно знал я то, что нам незримо
И чего не передаст язык.

Этот образ сладостный и нежный,
Эту весть о будущей весне –
Знаю я – встречать мне неизбежно,
Но не здесь, а только лишь во сне.

И в потоке дней моих суровых,
Чтобы дух совсем не изнемог, -
Бледный узник в тягостных оковах
- Вспоминаю золотой цветок.

Знаю то, что в суете незримо
И чего не передаст язык!
Там, под светлой сенью Серафима
Твой прекрасный золотится Лик!

<7>

Где слово мудрое неслось с агор к холмам,
Где вознеслась крылатая Победа,
Где муки счастия познала Леда –
Там жертвенник стоял неведомым богам.

И я в душе воздвигнул светлый храм!
В него зову, как звал когда-то Бэда,
Я всех существ – пусть каждый бы изведал
Одну богиню, что сияет там.

Я перед ней от века не лукавил,
Она всем существом в моей живет крови,
Ее одну – мой стих лишь вечно славил.

Лишь к ней, единственной, мечта моя плыви!
Я жертвенник в душе своей поставил –
Прекраснейшей из всех – Неведомой Любви!

11 октября 1927


<8>

Лишь ночь обнимет лаской черной
Земные рощи и поля –
Я восстаю тоской упорной
Гребец и кормчий корабля.

Лишь бледный лик немой Силены
Прольет прохладные лучи
- Душа забудет дни измены,
Душа рожденная в ночи.

И горы злата и висона
И долгожданный поцелуй –
Душа единым опьянена
Отдаст для неизвестных струй.

Она готова все отринуть
Безумен мира сон пустой
Лишь сердцу больно ту покинуть,
Чей образ реет над кормой.

Кто знает всю тоску безбрежий,
Кто любит бесконечный путь.
Крепи же парус ветер свежий –
Мы отдохнем когда-нибудь.

2 декабря 1927


<9>

Саван белый, крест и латы
Руки лягут на груди.
Друг неверный, друг крылатый
Не сойдет ко мне с ладьи.

Белый саван, злые чары,
Сон неверный, сон пустой
Не протрубят мне гусары
В мой последний в мире бой.

Саван белый, вздох последний,
Все, что было – все пройдет.
Не она споет обедню.
Не она ко мне придет.

И могильный, одинокий
Холм лишь ветер обовьет
Прошумит и над осокой
Имя милой вспомянет.

Саван белый, крест и латы
Им одним теперь цвести.
Друг неверный, друг крылатый
Ухожу – прости, прости.

3 декабря 1927

<10>

ДОМ, ГДЕ РОДИЛСЯ ПУШКИН

Когда гляжу на камни эти
То мнится – их густая вязь
Волшебной влагою столетий
Навеки в сердце пролилась.

Я знаю, твой владелец ведал –
Балов бегущие огни,
Неистощимых уст победы
Екатерининские дни!

В тебе свободу кто-то славил
Страшась тернового венца
- Когда над Русью плетью правил
Приспешник злобный из дворца.

Бородина взревели пушки,
Но ты стоял храня свой сон…
Ведь сам прекраснейший, сам Пушкин
- В тебе когда-то был рожден…

И в день, - когда горели роты,
Во мгле кровавой Декабря
- В стенах твоих наверно кто-то
Проклял Россию и царя.

И если бледная невеста
У гроба чорного легла
То знала – в дни грядущей мести
Ее утрата протекла.

Ты много видел, дом старинный
Твоих камней крутая вязь –
Скрепила жизни нитью длинной
И в стих сегодня пролилась.


(№№ 1 – 5, 10 – по книге «Двойной венок»; 6 – по автографу, присланному Перцову (РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 241); 7 – 9 – по рукописи невышедшего сборника (РГБ. Ф. 784. Карт. 4. Ед. хр. 9).
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 73 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →