lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Воспоминания Н. Н. Захарова-Мэнского

(От издателя)

     Осенние события 1917 года произвели (прошу прощения за неловкий каламбур) революцию в мемуарном деле: то, что прежде казалось классическим досугом убеленных сединами старцев, вдруг сделалось занятием массовым, обыденным и лишенным каких бы то ни было возрастных коннотаций. Неестественная граница, пролегшая по жизням миллионов, нивелировала требования к временной дистанции; оптический инвентарь Мнемозины оказался, грубо говоря, перенастроен на новую резкость.
     Даже на общем фоне скороспелых ретроспекций, печатаемые ниже воспоминания Н. Н. Захарова-Мэнского выделяются своей актуальностью. Речь в них идет почти исключительно о лицах и положениях, связанных с московским «Кафе поэтов», просуществовавшем с ноября 1917 года до апреля 1918-го; первое же упоминание о публичном чтении отрывков из готовой книги «Как поэты вышли на улицу» относится к концу ноября 1920 года1 – то есть всего через два с половиной года после описываемых событий. В практическом смысле такой короткий срок означает несколько принципиальных вещей, первейшие среди которых – оглядка на живых (и многочисленных) свидетелей тех же происшествий; неотвердевшая литературная иерархия (для большинства мемуаристов 1930-х годов насельники «кафе поэтов» - лишь кордебалет при исполинском солисте – Маяковском) и память, почти не тронутая временем.
     Судя по двум датирующим упоминаниям («лишь теперь через четыре года»), вкрапленным в текст, беловой вариант рукописи был готов к 1922 году. Тогда же он был отдан в печать, чему есть минимум два свидетельства. Во-первых, на последней странице книги Захарова-Мэнского «Печали» (М. 1922; выпущены, вероятно, в самом начале года) в реестре «книги того же автора» объявлено: «3. Как поэты вышли на улицу. Отрывки из дневника и воспоминания. 1 часть (Печатается). 4. Как поэты вышли на улицу. Отрывки из дневника и воспоминания. 2 часть (готовится)». Во- вторых, в середине 1922 года (датируется по косвенным данным) Т. Г. Мачтет, составляя обзор «Краткие сведения о советских поэтах», помечает против фамилии нашего героя: «Поэт. Сдал в печать свою первую большую работу как поэт вышел на улицу и усиленно работает над второй ее частью. Пишет стихи и занят мелкой репортерской работой»2 . В воспоминаниях Эмилия Миндлина, относящихся примерно к этому же периоду3 , фигурирует готовая рукопись воспоминаний:

     «Человек этот <Захаров-Мэнский> тоже писал стихи, очень плохие, но числился когда-то учеником Валерия Брюсова, был румянолиц, как девица, обладал голосом скорее женским, нежели мужским, ходил всегда с огромным портфелем, набитым рукописью его книги «Поэты вышли на улицу». С этим сочинением он когда-то являлся и ко мне на Садовую-Самотечную в комнату на 8-м этаже, усаживал мою жену и меня в глубине комнаты, сам устраивался за столом у окна и по два, три часа без передышки читал нам о «вышедших на улицу поэтах». Соль этого сочинения заключалась в том, что небожители спустились на землю и снизошли до народа. «Народом» Захаров-Мэнский считал клиентов, обслуживаемых официантами в кафе «Домино» и «Стойло Пегаса»»4

     Вторая попытка издать книгу воспоминаний была предпринята в середине 20-х годов и сведения о ней также находятся в автобиблиографии Захарова-Мэнского, на сей раз – в конце его следующей книги стихов, «Маленькая лампа» (М. 1926). Среди подготавливаемых к печати работ значится такая: ««Московская богема в первые годы революции». К-во «Всероссийского Союза Поэтов»(печатается)». Это издание также не состоялось, но годом позже этот проект возникает вновь – на этот раз при участии Е. Ф. Никитиной. 11 мая 1927 года он, обсуждая с ней письменно текущие литературные дела, говорит, в частности: «Посылаю Вам: <…> 2 портрета графини де-Гурно (иллюстрация к моим воспоминаниям, кстати, когда Вы их думаете печатать: теперь или осенью?)»5 Как известно, ни теперь, ни, тем более, осенью, издание не состоялось.
     Текст первой части воспоминаний печатается по беловому автографу (РГБ. Ф. 653. Карт. 48. Ед. хр. 5) с сохранением орфографических и пунктуационных особенностей оригинала; вторая часть до настоящего момента не разыскана. Рукопись имеет следы незначительной авторской правки (учтенной мною) и, что любопытно, разметки под комментарий, сделанной красным карандашом: отмечены и пронумерованы имена малоизвестных лиц; сами же примечания, если они и были написаны, откололись от основного текста и также не разысканы.
     Исходя из соображений технического характера, текст разбит на три фрагмента (раз – два - три). Комментарий носит предварительный характер; любые дополнения и исправления будут приняты с благодарностью. Работа над примечаниями была сильно облегчена благодаря двум выдающимся справочным изданиям, вышедшим в последние годы – монографии А. В. Крусанова «Русский авангард» и летописи «Литературная жизнь России 1920-х годов» (приличествующее библиографическое описание обоих помещено в примечание 3).

==
1 29 ноября 1920 года на вечере «Литературного особняка» в помещении Русского театрального общества. – Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Том 1й. часть 1. Москва и Петроград. 1917 – 1920 гг. Ответственный редактор – А. Ю. Галушкин. М. 2005. С. 670.
2 РГБ. Ф. 162. Карт. 3. Ед. хр. 28
3 Верхняя хронологическая граница следующего эпизода, на мой взгляд, март 1924 года, поскольку дальше их отношения безнадежно испортились
4 Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. Литературные воспоминания. Издание второе, исправленное и дополненное. М. 1979. С. 273 – 274; полагаю, что объем манускрипта Захарова-Мэнского изрядно преувеличен, что текстам Миндлина вообще свойственно.
5 РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 2. Ед. хр. 92. Л. 4
==


     Захаров-Мэнский Н. Как поэты вышли на улицу (Отрывки из дневника и воспоминаний о быте московских поэтов в кофейный период1 русской литературы). Часть Iая (1917 – 1918 г.)

     Как поэты вышли на улицу. 1ая часть


                                   «…А скромный биограф уже стучит,
                                   Молотком воспоминаний по металлу слов
                                   Венец кует победителю»2
                                        А. Мариенгоф

     «КАФЕ ПОЭТОВ И ЧЕТЫРЕ БУРЛЮКА ИЗ НАСТАСЬИНСКОГО ПЕРЕУЛКА». Футуристы и младшие. Большие выступления в кафе и вне его.

     Зимой 1917 года, не помню точно числа и месяца3 , на московских улицах появились маленькие красные афиши4 , гласившие, что в Настасьинском переулке в д. № 15 на Тверской открылось «Кафе поэтов», с эстрады которого читаются стихи футуристами Василием Каменским, Владимиром Маяковским, Давидом Бурлюком, футуристом жизни Владимиром Гольцшмидтом6 и их молодыми друзьями, устраиваются диспуты, лекции и проч.
     Афиши эти читались и перечитывались, вызывая много толков среди московских обывателей. Говорили о «кафе футуристов» или, как его окрестили в прессе, «Кафе четырех Бурлюков из Настасьинского переулка», что только не лень. Принимавшие фантастические размеры толки, самого скандального свойства, частью были основаны на недавней правдоподобной легенде о лекциях футуристов, с обругиванием публики и выплескиванием на нее остатков чая с эстрады, на толках о шествии футуристов с раскрашенными физиономиями, а главным же образом на ежедневном лицезрении с 12 до 3 дня богатырской фигуры «футуриста жизни», самого директора кафе Владимира Гольцшмидта прогуливающегося по Кузнецкому, в открытой парчовой рубашечке, декольте и куртомажнэ7 , в браслетах и медальонах, с обсыпанной золотистой пудрой частью кудрявой головы, то одинокого и мечтательного, то окруженного последователями, одетыми в не менее оригинальные костюмы. Толки эти поддерживались и листовыми афишами с портретом «русского иога», все того же самого Владимира Гольцшмидта, анонсировавшими о лекциях «футуриста жизни», на которых последний учил опрощению, давал ответы на все вопросы публики и, наконец, «во имя солнечных радостей»8 разбивал чуть ли не пятисантиметровые сосновые доски, о свою же собственную позолоченную голову (сему высокопоучительному зрелищу я был свидетелем лично).
     Немало говорили и о «босоножке-футуристке» Елене Бучинской9 , выступавшей на лекциях «иога», по секрету передавая, что это не кто-нибудь, а дочь самой Тэффи, о выступлениях «отца и матери русского футуризма»10 - Давида Бурлюка и Василия Каменского и о многом, многом другом, создававшем вокруг маленького кафе в Настасьинском переулке, атмосферу места интересного, скандального и увлекательного. В кафе поэтов шли, как ходят в «зоологический сад смотреть нового бегемота»: -
     - «Пойдем в кафе поэтов!»
     - «А что там интересного?» -
     - «Футуристы, скандал будет, увидите, как интересно. Ах если б вы знали, как Маяковский ругается!... Пойдемте, душечка, право же очень интересно»…
     Публику эту поэзия, конечно, нисколько не интересовала. Да и до поэзии ли ей было, этой публике, которая тянулась к нам ночью после театра, как бывало во дни оны шла в петровскую чайную, где часов в восемь утра сидели бок о бок разряженный франт, в фраке и в белом галстуке и выезжающий на дневную работу извозчик, где порция чая подавалась двояко, - с кипятком для извозчика и шампанским для опохмеляющегося представителя золотой молодежи.
     Лишь много вечеров спустя, когда присмотрелись к нам и свыклись с вышедшими на улицу поэтами, стала выкристаллизовываться новая публика, истинно интересующаяся поэзией. Мало по малу из общей массы стали выделяться завсегдатаи - любители поэзии с одной стороны и настоящая, быть может безалаберная, но истая богема с другой. Лишь теперь через четыре года мне приходилось видеть в Союзе Поэтов публику действительно интересующуюся поэзией, да и то чрезвычайно редко.
     Московские кафе описываемого мною периода никогда не были очагами настоящей богемы, но кое-что, в особенности говоря о «Кафе поэтов», ее в них напоминало, и то более, то менее к ней приближалось.
     Кафе футуристов, как правильнее было бы назвать «Кафе поэтов», помещалось в длинном сараеобразном, одноэтажном доме на углу Тверской и Настасьинского переулка. Ранее в этом помещении была прачечная. Фонарь у входа освещал маленькую черную дверь с надписью белой краской, гласившей – «Кафе поэтов»11 . Небольшая передняя вела в миниатюрный зал расписанный в ультра футуристическом стиле12 . Почти что от двери до самой эстрады, на которой находилось пианино, тянулись длинные узкие столы. Налево от входа помещался буфет-прилавок, а за ним дверь и окно в кухню.
     На одном уровне с эстрадой ближе к кухне помещалась дверь в директорскую. Комната эта, любимое место пребывания нас, завсегдатаев кафе, представляла из себя узкий закоулок, умещавший кровать с пологом, стол и табуретку. Стены директорской были сплошь оклеены саженными афишами выступлений русского иога и китов футуризма во всех городах «Российской Империи». При чем одна из афиш указывала на то, что сам русский иог начал свое служение солнцу участием в одном из чемпионатов французской борьбы. В директорской где мы сидели один на другом набившись как пчелы в улье, так много читалось стихов и говорилось об искусстве, не для публики, а для себя, друг для друга, не дурачась и не фиглярствуя.
     На прилавке буфета продавались карточки Владимира Гольцшмидта, в костюме и без оного, Елены Бучинской, Аристарха Климова12а , «матери русского футуризма» Василия Каменского и книги футуристов – пресловутая «Его-моя автобиография великого футуриста», «Девушки босиком»14 и многие, многие другие, между которыми встречались очень заметные экземпляры, уже не говоря о целом ряде книг А. Крученых и В. Хлебникова, между которыми была и небезынтересная книжечка, озаглавленная: «Поросята», содержащая творения А. Крученых и Зины В. (11 лет). Одно произведение последней выписываю из этого шедевра полностью:

          «Зина В. (11 лет)
     Кто знает когда и где поджидает нас смерть

     Один философ зашел в клозет и не запер дверь. Але надо было войти туда. Нашедши дверь не запертой он хотел войти, но заставши там философа смущенно пробормотал извинение и прибавил: «Ах зачем вы не заперли дверь?» - «Кто знает, когда и где поджидает нас смерть – ответил на это философ. – Если б я запер дверь и умер, то никто более не мог бы пользоваться клозетом»15 .
     Здесь же продавалась одно время листовка, озаглавленная «Временник 4-й. Асеев, Гнедов, Петников, Селегинский, Хлебников. 1918 год»16 . Произведение это заключало 5 стихотворений, одно из которых позволяю себе цитировать:

               Асеев
          Не столько воды в Неве
          Как в Рюрике Ивневе»

     Кроме стихотворений здесь были напечатаны какие-то цифровые выкладки В. Хлебникова, носящие название «Поединок с Хаммураби», советы и «Вестник Председателей земного шара». Советы, также принадлежащие перу Хлебникова, носили крайне оригинальный характер, напр. – «Измерить количество труда не временем, а числом ударов сердца» и т.п.
     Заканчивает листовку – «Вестник председателей земного шара», из которого мы узнаем, что «общество быстро развивается и крепнет», что «правительство земного шара запросило Сиамского посла, согласен ли народ представляемый им иметь общие морские государственные очертания вместе с Соединенными Штатами Северной Азии. Ответ еще не получен, но будет», о том, что «получено письмо с Марса» и что «Тэозо Моарита (Тэкис Уэзи, 54о ) находится в оживленной переписке с председателями и просит сообщить адрес Бориса Зайцева. Кто знает?»17 .
     В кафе поэтов за сравнительно недорогую плату можно было поужинать, получить кофе, а главное провести вечер и даже часть ночи, т.к. программа обычно заканчивалась далеко заполночь.
     Входная плата, в начале существования кафе, была в 3 рубля, внесшим же единовременно сотенную Гольцшмидт выдавал «билет действительного друга». Такой билет я получил на второй или на третий день моего знакомства с Гольцшмидтом, да кстати сказать, их редко кто и приобретал, в большинстве Гольцшмидт попросту раздавал их близким «кафе» людям. «Билет действительного друга» выдавался на право посещения всех платных вечеров, включая экстраординарно-футуристические и подписывался обоими директорами: – В. Гольдшмидтом и В. Каменским.
     Часам к десяти вечера к футуристам стекалась публика. Приходили завсегдатаи: владелец кинематографического ателье Дранков18 , Филиппов19 , друг и издатель Маяковского, режиссер А. О. Гавронский20 , Ф. Я. Долидзе21 , устроитель вечеров и выступлений поэтов, покойный В. Е. Ермилов22 , журналисты Д. Полковников23 , Н. А. Равич24 и многие другие… сходились поэты, приходила публика и, наконец, около одиннадцати появлялись и сами «киты».
     Никакой официальной программы обычно не было, попросту решали в директорской, что публики достаточно, можно начать выступления и Гольцшмидт отправлялся на эстраду поучать «опрощению жизни»…


==

1 В начале 1920-х годов такое обозначение первых послереволюционных лет использовалось достаточно регулярно. Ср.: «Был в истории русской словесности один этап, который можно назвать «кофейным периодом поэзии»» (Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания. М. 1962. С. 68). По некоторым сведениям, И. Соколов собирался назвать свои мемуары «Кофейный период русской поэзии» (Очеретянский А., Янечек Дж., Крейд В. Забытый авангард. Россия. Первая треть ХХ столетия. Книга 2. Н-Й – СПб. 1993. С. 208). Примерно столь же часто вместо «кофейный» говорили «кафейный», ср.: «Как-то в летний день 1918 года, когда начинался «кафейный» период в жизни поэтической Москвы, когда печатать стихи стало трудно, а за выступления в кафе поэтам платили, я зашел в кафе «Альпийская роза» на Софийке (теперь Пушечная)» (Литературная Россия. 1985. № 15. 12 апреля. С. 20 (восп. П. Н. Зайцева; цит. по: Летопись жизни и творчества С. А. Есенина. Том второй. 1917 – 1920. М. 2005. С. 128)).
2 Из стихотворения А. Б. Мариенгофа «Развратничаю с вдохновением» («Друзья и вороги…»). – Мариенгоф Анатолий. Стихотворения и поэмы. СПб. 2002. С. 90
3 21 или 22 ноября (см.: Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Том 1. Часть 1. Москва и Петроград. 1917 – 1920 гг. Ответственный редактор – А. Ю. Галушкин. М. 2005. С. 63 – 64; далее – Хроника); Крусанов А. В. Футуристическая революция. 1917 – 1921. Книга 1. М. 2003. С. 312 – 313; далее – Крусанов).
4 Одна из них воспроизведена: Хроника. С. 64
5 Официальный адрес – Настасьинский пер., д. 1/52
6 Гольцшмидт (Гольдшмидт, Хольцшмидт) Владимир Робертович (1891? – 1957) – видная фигура истории футуризма, «молодой философ», «поэт духовной жизни человека» (оба определения принадлежат Каменскому, см.: Ежиков Иван. Неизвестный Каменский. По страницам дневников и писем поэта. Пермь. 2009. С. 23), автор книги «Послания Владимира жизни с пути к Истине» (Камчатка. Петропавловск. 1919), цирковой атлет, пропагандист гигиены; подозреваемый в деле о похищении бриллиантовой брошки стоимостью в 6000 руб., товарищ Каменского по футуристическому турне 1916 года. К библиографии упоминаний о нем, приводимой Крусановым (ук.), стоит добавить выразительный эпизод встречи с Есениным в Баку в 1924 году, см.: Вержбицкий Н. Встречи с Куприным. Пенза. 1961.С. 225 (ср. также: Кремлев Илья. В литературном строю. Воспоминания. М. 1968. С. 31 и неожиданно резкий выпад в его же романе: «Кафе содержал шикарный сутенер, приехавший из Крыма. Он называл себя футуристом жизни и был напудрен и декольтирован как женщина». – Кремлев И. Большевики. Трилогия. Том второй. Волки. М. 1970. С. 206). Ср. также: «В 1926 – 27 годах про Гольцшмидта было написано, что он где-то в Белоруссии наделал много ерунды, т.е. соблазнял жен ответ. работников, внушал им всякие неподобающие речи насчет йогов и т.д., те в провинции его с удовольствием слушали, а потом он накрал у них много ценных вещей и куда-то исчез. Красивый был человек. Карьера его сногсшибательна: он служил в «Люксе» мальчишкой на посылках, потом приехала какая-то очень богатая дама, которой он страшно понравился, и в конце концов он ее обокрал. Потом он начал из себя изображать йога, ходил зимой в одной сетке и с золотой ниточкой в волосах – такая бывает канитель елочная, и какая-то дама водила его на цепочке за руку по Кузнецкому. Потом он ходил и читал лекции о том, что надо питаться праной. У него было убеждение, что это действительно что-то съедобное, и он начал изготовлять какие-то пилюльки и говорить публике, что он больше ничего не ест. За ним публика стала следить и накрыла его в магазине, где он покупал колбасу, и хотела его бить, но побоялась, потому что он был очень сильный. Он действительно делал замечательные штуки. Я видела сама, как он разбивал невероятно тяжелые доски о голову. Наверное, голова была очень крепкая. Здоровые табуретки разбивал. У меня всегда от него было такое впечатление, что это какая-то жвачная корова, такое выражение у него было – человек совсем без нервов. Я как-то у него была в «Люксе». Меня интересовало, что же у него там такое. У него стоял там алтарь, покрытый черным бархатом, там он какие-то моления возносил» (Воспоминания Екатерины Тимофеевны Барковой о В. В. Маяковском. Публикация Е. А. Снегиревой // Маяковский продолжается. Сборник научных статей и публикаций архивных материалов. Выпуск 2. М. 2009. С. 239 – 240). Умер В. Р. Гольцшмидт в Ташкенте.
7 Этот смутно понятный термин (от фр. court – короткий?) я не смог найти ни в одном источнике.
8 «Солнечные радости тела» - название доклада Гольцшмидта (см.: Крусанов. С. 45). История с разбиванием досок о голову многократно рассказывается мемуаристами. Волосы его по одной версии были «выпудрены бронзовым порошком» (Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания. М. 1962. С. 69), по другой – он «золотил порошком два локона на голове» (Эренбург И. Собрание сочинений Т. 8. М. 1966. С. 247).
9 Бучинская Елена Владиславовна (1894 – 1957) – младшая дочь Н. А. Тэффи (Бучинской) – актриса, художница и танцовщица, исполнительница «словопластических танцев», в 1917 г. сопутствовала Каменскому и Гольцшмидту в чтении лекций в провинции; после перебралась в Москву (см. упоминание о ее выступлении: Серпинская Нина. Флирт с жизнью. М. 2003. С. 221), участвовала в «Живом альманахе» (январь 1918), позже эмигрировала в Польшу. О ее выступлении в «кафе поэтов» (путая его в некоторых подробностях) вспоминает Т. Фохт-Ларионова: «Как-то поздно ночью, когда публика уже разошлась и остались только свои, Елена Бучинская голая танцевала на столе. Вокруг, по краям длинного стола, прикрепили свечи. Мама (она была со мной) сняла с себя египетский серебряный шарф. Он был сплошь заткан маленькими серебряными пластинками, напоминая кольчугу, и надела на Елену. Было это очень эффектно и, кстати, поприличнее» (отсюда). Ср. также: «Здесь – венок муз, и, между железо-бетонными поэмами и докладом о духовном одиночестве, по театральному одетая женщина чертит в воздухе письмена ассирийской хореографии» (Нат Инбер <Инбер Н. О.>. Кафэ поэтов // Театральная газета. 1917. № 51. 17 декабря. С. 8 – 9). Ср. «Там <в «Кафе поэтов – Л. Л.> происходили действительно ужасные вещи, голые какие-то девушки танцевали без всякого прикрытия: Анна Гольцшмидт (сестра Гольцшимдта), Елена Бучинская, кажется, дочь Тэффи, Поплавская. Ну, это было, когда мало было публики» (Воспоминания Екатерины Тимофеевны Барковой о В. В. Маяковском. Публикация Е. А. Снегиревой // Маяковский продолжается. Сборник научных статей и публикаций архивных материалов. Выпуск 2. М. 2009. С. 233; об остальных упоминаемых в цитате лицах см. ниже). Посвящая Бучинской стихотворение «Покурим что ли» («Эй, мои дни денечки…»), Каменский конкретизировал дедикацию: «Елене Бучинской. Четко талантливо Вы исполняете словопластику моих стихов» (Каменский В. Звучаль веснеянки. Стихи. М. 1918. С. 9 - 10). Она – автор рисунка обложки первой книги Захарова-Мэнского «Черная роза» (М. 1917) и его дальняя родственница (см. автобиографию Захарова-Мэнского: РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед.хр. 62).
10 Титул «отца российского футуризма» традиционно принадлежал Бурлюку, ср. в письме к нему Б. Лившица: «<…> ты <…> за чечевичную похлебку жиденькой рецензии продаешь свое первородство «отца российского футуризма»!” (письмо 4 ноября 1929 года // Письма Бенедикта Лившица к Давиду Бурлюку. Публикация А. И. Серкова. – Новое литературное обозрение. 1998. № 31. С. 250); Каменский же именовался «матерью», кажется, только на афишах.
11 Ср.: «Простая, окрашенная красной масляной краской дверь с изображением на ней примитивных «птичек» - V V V -, служила входом. Через эту дверь вы попадали в большой, ничем не украшенный зал, в конце которого была сооружена небольшая эстрада, на ней стояло пианино. Пол был густо усыпан опилками. В двух противоположных углах зала было отгорожено два помещения. На дверце одного из этих помещений были изображены те же «птички» и написано: «Голуби, оправляйте ваши перышки» - а на дверце противоположного помещения было написано: «Голубицы, оправляйте ваши перышки!»» - (Восп. В. Ф. Федорова. Цит. по: Федорова Е. В. Повесть о счастливом человеке. М. 1997. С. 13).
12 В оформлении кафе принимали участие Бурлюк, Маяковский, Якулов и Валентина Ходасевич. Процесс росписи стен зафиксирован случайным свидетелем: «Однажды, идя на занятия в студию Комиссаржевской по Настасьинскому переулку, я заметил, что в одном из маленьких низких домов, где помещалась раньше прачечная или какая-то мастерская, копошатся люди. В помещении шел ремонт. Проходя на следующий день, я обратил внимание, что ремонт шел какой-то необычный. Странно одетые люди, не похожие на рабочих, ходили с кистями по помещению и мазали или рисовали на стенах. Я подошел поближе и приплюснул нос к оконному стеклу. Были ли стены расписаны мазней или только грунтовались зигзагами и полосами, трудно было разобрать» (Ильинский Игорь. Сам о себе. М. 1973. С. 72). Валентина Ходасевич вспоминала: «Я молниеносно придумала композицию из трех ковбоев в гигантских сомбреро, трех лошадей, невероятных пальм и кактусов на песчаных холмах. Это располагалось на трех стенах и сводах»; среди работ коллег в ее памяти отложились «яркие, вырезанные из бумаги буквы, бумы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками» (Ходасевич Валентина. Портреты словами. М. 1987. С. 116). Ср. в воспоминаниях Спасского: «Стены вымазаны черной краской. Бесцеремонная кисть Бурлюка развела на них беспощадную живопись. Распухшие женские торсы, глаза, не принадлежащие никому. Многоногие лошадиные крупы. Зеленые, желтые, красные полосы. Изгибались бессмысленные надписи, осыпаясь с потолка вокруг заделанных ставнями окон. Строчки, выломанные из стихов, превращенные в грозные лозунги: "Доите изнуренных жаб", "К черту вас, комолые и утюги"» (отсюда) и: «В то время Вася Каменский основал "Кафе поэтов", я с Дм. Петровским его расписали» (Бурлюк Д. Фрагменты из воспоминаний футуриста. СПб. 1994. С. 17), а также: «Внутри стены были расписаны футуристическими рисунками, на потолке прибиты штаны и написаны стихи Каменского» (Никулин Лев. Люди и странствия. Воспоминания и встречи. М. 1962. С. 50); ср. отзыв недружелюбного посетителя: «Стены разрисованы футуристическими «художествами» и изречениями» (Р. М. «Кафе поэтов» // Московский листок. 1917. № 273. 16 декабря. С. 2). Ср. в очерке А. Н. Толстого: "За тремя столами, протянутыми во всю ширину кафе, узкой и длинной комнаты, выкрашенной сажей, с красными зигзагами и буквами, с кристаллами из жести и картона, с какими-то оторванными руками, ногами, головами, раскиданными по потолку, сидят паразитические элементы вперемешщку с большевиками <...>" (Толстая Елена. "Деготь или мед". Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917 - 1923). М. 2006. С. 148; указано высокочтимым gloomov). Ср. в повести С. Спасского, фрагмент которой высокочтимый aonidy приводит здесь. По некоторым сведениям, в оформлении принимала участие А. Экстер: «Достойна внимания была «супрематистская» роспись стен – клеевой краской. Известная в те времена «левая» художница Александра Экстер заполнила пространство кубами, цилиндрами и гирляндами» (Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания. М. 1962. С. 69). Ср. в поздних воспоминаниях Каменского: «Сейчас же явились туда художники Давид Бурлюк, Жорж Якулов, Валентина Ходасевич, Татлин, Лентулов, Ларионов, Гончарова – и давай расписывать по общему черному фону стены и потолки» (Каменский Василий. Путь энтузиаста. Автобиографическая книга. Пермь. 1968. С. 209). Ларионов и Гончарова в оформлении участия не принимали; по поводу Татлина ср. в воспоминаниях А. М. Родченко: «Как-то с Татлиным мы зашли в «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке. Оно еще отделывалось и расписывалось, каждому художнику предоставлялась стена, и он что хотел, то и писал на ней. При нас расписывал Д. Д. Бурлюк и говорил, что стена Татлина ждет… Но Татлин отказался расписывать. Мне тоже предложили, но Татлин шепнул мне: «Не нужно» и я тоже отказался, а почему «не нужно», я до сих пор не знаю» (Родченко А. М. Работа с Маяковским // Маяковский. Родченко. Классика конструктивизма. М. 2004. С. 83)
12а Климов (Гришечко-Климов), Аристарх Михайлович (1890 – после 1966) – поэт и певец; немногочисленные упоминания о нем (прежде всего в мемуарах Спасского) связаны почти исключительно с «Кафе поэтов»; прежняя и последующая части его биографии мне практически неизвестны. Странно было бы не предположить, что он – сын смоленского поэта Михаила Афанасьевича Гришечко-Климова (1846 – 1930), но подтвердить эту версию мне нечем. В одном из ранних вариантов воспоминаний Спасского о нем сказано подробнее: «По кафе бродит «поэт-певец» Аристарх Климов, накрашенный до отвращения. Он красуется то в пестрых халатах, то в странных рубашках, то размахивает настоящим кадилом. Шепелявящий, взвизгивающий, завитой, он любит напускать на себя таинственность. «Надо мной смеются, но обо мне еще узнают. В моем имени все буквы Христа». Климов жил в Петровском парке, во главе совсем уж непонятной «коммуны». Коммуна состояла из нескольких девушек, вместе с Климовым приходивших в кафе. Девушки молчаливые, ничем не примечательные, одна из них училась танцевать. <…> Уже в году двадцать третьем или двадцать четвертом в последний раз попался мне Климов на глаза. На Кузнецком Мосту в морозные сумерки он стоял перед освещенной витриной. Довольно хорошо одетый, он был накрашен по прежнему. Он улыбался, что-то бормотал или напевал, не обращая на окружающих внимания. Лицо тихого помешанного, устремленное в ярко сияющее стекло» (Спасский С. Маяковский и его спутники. Л. 1940. С. 110 – 111). Вероятно, он имеется в виду в этом газетном отзыве о кафе: «Выступают очень странные футуристы. Вот один – с напудренным лицом, подведенными глазами и даже с «мушками» на щеках» (Р. М. «Кафе поэтов» // Московский листок. 1917. № 273. 16 декабря. С. 2). Климов снимался в несохранившемся фильме по сценарию Маяковского «Не для денег родившийся» (1918), где был воспроизведен интерьер кафе поэтов, ср.: «Смутно всплывает ночное "Кафе поэтов", на него наезжает фотография из фильма по сценарию Маяковского "Не для денег родившийся", где на фоне "Кафе поэтов" с намалеванными на сводах большими цветами стоят Маяковский в кепке, рядом Бурлюк с лорнетом, а некий Климов с обручем вокруг головы сидит у стола на скамейке, положив на нее ногу» (воспоминания Э. Триоле; отсюда). Ср. его выразительный портрет в повести Спасского: "В золотистом туркменском халате накрашенный Климин блуждает с кадилом в руках. Кадило гремит серебряной цепью. Лицо Климина яркогубое и горбоносое длинной дыней ныряет в табачном дыму. Откуда он взялся, мы сами не знаем. Он налетел на кафе, будто жук на зажженую лампу. Пришлось его взять на работу не за стихи, а за голос, которым он пел идиотские песни. Климин пригоден для организации бреда. То прихрамывая и картавя, он цеплялся к мужчинам, просил угостить шоколадкой, с угрожающей томностью в голосе. То являлся в сверкающем женском наряде со страусовым пером в волосах. И был загадочно гнусен в своем двуполом обличии. Голос его тягучий, как патока, намазан на звуки рояля" (Сергей Спасский. Парад осужденных. Двухголосая повесть. <Л.:> Изд-во пис. в Л., <1931>. C. 34; указано высокочтимым aonidy ). Он – адресат инскрипта Маяковского (РГАЛИ. Ф. 336. Оп. 5. Ед. хр. 49. Л. 33) и автор мемуарной заметки о нем, написанной в 1959 году (РГАЛИ. Ф. 336. Оп. 6.Ед. хр. 13; фрагменты напечатаны: Современники свидетельствуют. (Воспоминания о В. В. Маяковском). Публикация Н. И. Аброскиной // Встречи с прошлым. Выпуск 7. М. 1990. С. 328 – 329). В 1966 году он еще здравствовал и посылал стихи в журнал «Москва» (сохранилась внутренняя рецензия на них: РГАЛИ. Ф. 2931. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 307 – 310).
14 Книги В. В. Каменского, «Его —моя биография великого футуриста. Книга искусства вольной творческой молодости. 7 дней предисловия. 3 портрета. М. Китоврас. 1918» и «Девушки босиком. Стихи. С портретом автора. Тифлис. Изд. автора. 1917».
15 «Поросята», стр. 2. Напечатано в типографии «Свет», СПб, Невский, 136 (прим. З.-М)
16 Эта листовка вышла в 1918 году под маркой издательства «Василиск и Ольга» (подразумевались Гнедовы). Селегинский - псевдоним Д. Петровского.
17 Экземпляр 4-го «Временника» оказался мне недоступен, поэтому я не смог сверить приведенные цитаты.
18 Дранков Александр Осипович (1880 – 1949) – фотограф, оператор, кинопредприниматель. О нем см. справку Р. Янгирова: Великий Кинемо. Каталог сохранившихся игровых фильмов России. 1908 – 1919. М. 2002. С. 505 - 508
19 Николай Дмитриевич Филиппов (1874 - ?) – владелец (наследник) филипповских булочных и, собственно, описываемого «кафе поэтов»; сам поэт, автор анонимной книги «Мой дар» (М. 1918), ангажированный Каменским и Бурлюком на инвестиции; ср. в воспоминаниях Спасского: «Кафе поначалу субсидировалось московским булочником Филипповым. Этого булочника приручал Бурлюк, вырабатывая из него мецената. Булочник оказался с причудами. Он производил на досуге стихи. Стихи носили влияние Каменского. Булочник тяготел к футуризму. Он издал на плотнейшей бумаге внушительный сборник «Мой дар». Дар был анонимным. Ничье имя не украшало его» (отсюда). Подробнее см.: Молодяков Василий. Bibliophilica. М. 2008. С. 131 – 139. Каменский, - из политических соображений или искренно, - высоко ценил его творчество: «Недавно я получил подарок – толстую книгу стихов с иллюстрациями – М о й д а р – анонимного автора. Культурные мудрые стихи с мистическим уклоном убедили меня в скромности иного мира. Автор рыцарски работал может быть долгие годы и в своей чудесной (памятник – храму среди всех существующих книг стихов по удивленью перед изданием: только таких одежд достойны стихи) книге нашел сил скрыть имя» (Каменский Василий. Кто мне нравится и что – противно // Газета футуристов. 1918. № 1. С. 2; ср. стихотворный панегирик: «Я знаю вы – джентльмен ученый / Философ тонкий и Поэт / Универсальный и мудреный / Культурно-европейский цвет. / Я знаю – Автор Анонимный - / Достоин радостного звона / Как собиратель яркодивный / Художественного салона» (Каменский В. Звучаль веснеянки. Стихи. М. 1918. С. 66 - 67)). Ср. явно бескорыстный дружелюбный отзыв: «мало кто знал, что он <Филиппов> был неплохим поэтом и издал книгу своих стихов, которая называлась «Мой дар» - буквально. Книга не продавалась, а дарилась» (Ходасевич Валентина. Портреты словами. М. 1987. С. 117). Впоследствии в их финансовых взаимоотношениях возникла некоторая сумятица; ср.: «Обратились Маяковские и Бурлюки в совет московской федерации анархистов с просьбой «оказать воздействие» на арендатора с той целью, чтобы арендатор заплатил и те 2500 руб.за кафе, что должны были платить гг. футуристы» (Маска. Футуристы и анархисты // Московский вечер. 1918. № 5. 22 марта. С. 4).
20 Гавронский Александр Осипович (1888 – 1958) – режиссер театра и кино, прототип одного из персонажей ранней прозы Пастернака (см.: Пастернак Б. Полное собр. соч. Т. III. Проза. <М>. 2004. С. 612).
21 Долидзе Федор Яссеевич (1883 – 1977) – легендарный импресарио, организовывавший турне, вечера и лекции поэтов с начала 1900-х годов. Доброжелательные отзывы о нем подобраны в: Игорь Северянин. Переписка с Федором Сологубом и АН. Н. Чеботаревской. Публ. Л. Н. Ивановой и Т. В. Мисникевич // ЕРОПД на 2005 – 2006. СПб. 2009. С. 753 – 754; отрицательные – Серпинская Н. Флирт с жизнью. М. 2003. С. 218; Шершеневич В. Великолепный очевидец // Мой век, мои друзья и подруги. М. 1990. С. 492 – 493; нейтральные: Ивнев Р. Богема. М. 2004. С. 151 – 160, 202 – 203; Ивнев Р. Жар прожитых лет. СПб. 2007. С. 310 – 312.
22 Ермилов Владимир Евграфович (1859, по др.с.в 1861 – 1918) – артист, педагог, театральный критик. Ср. его выразительный портрет в мемуарах Дон Аминадо («Летит сломя голову, в полинявшей визитке, в полосатых брючках, худосочный, подвижной, безобидный, болтливый, всех и все знающий наизусть близорукий, милый, застольный чтец-декламатор Владимир Евграфович Ермилов» // Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. М. 1994. С. 572) ; ср.: «шутиком вертится, не потрясая меня остроумием, В. Е. Ермилов; в том обществе он подавался, как номер эстрадный» (Белый А. На рубеже двух столетий. М. 1989. С. 140).
23 Полковников Д. – ср. в воспоминаниях Ивнева: «подвизался здесь некий Полковников (сын керенского полковника Полковникова, точно вынырнувшего из «Петербурга» Андрея Белого)» (Ивнев Р. Жар прожитых лет. СПб. 2007. С. 303). В Московских адресных книгах 1910-х годов значится генерал-майор Николай Васильевич Полковников.
24 Вероятно, это писатель и журналист Николай Александрович Равич (1899 – 1976), но некоторые сведения, сообщаемые о нем ниже, оставляют некоторое сомнение в этой идентификации.

(продолжение - здесь)
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments