lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 51

     В июне 1919 года с советско-польской войны возвращался в Москву солдат Красной Армии. Позади было изматывающее отступление - кампания сложилась неудачно. Лично для него военный поход ознаменовался творческим успехом (в вещмешке хранился написанный в Риге сонет «Гранитных, мрачных стен старинные громады…») и телесной немощью – где-то на пути он тяжело заболел и был отправлен в отпуск для поправки здоровья. Его запоминающуюся внешность нам легко вообразить по многочисленным словесным портретам: «румянолиц как девица», «хорошенький молодой человек», «худой и длинный», «унылая высокая фигура в очках», «тонкий, высокий, гибкий, с прилизанными волосами на небольшой изящной голове», «вечный мальчик, красивый и сладкий», «совсем главный любовник кинодрамы». Можно предположить, что в момент, когда он сходил с поезда на Виндавском вокзале Москвы, ясное чело было омрачено тревогой: у него имелась проблема. Дело в том, что некоторое время назад коллекционер и библиограф П. Я. Заволокин попросил у него автобиографию для словаря писателей. Это бы не беда, но к ней должна была прилагаться фотография, а она вышла непохожей – и это было уже серьезно. Принятое решение вряд ли в 1919 году многим пришло бы в голову – он отправил новую фотографию, на которой красовался в полном офицерском обмундировании образца 1915 года, сопроводив ее умиротворяющей припиской: «Присылаю и новую карточку, на которой я очень похож, вся беда на ней атрибуты - офицера старой армии, если их можно стереть, то хорошо бы ею заменить прежнюю». Этот беспечный красноармейский Адонис – наш сегодняшний герой, Николай Николаевич Захаров-Мэнский.

     Он родился в городе Гжатске (ныне – Гагарин) 10 ноября 1895 года. В нескольких вариантах автобиографии он подчеркивает прозаическую профессию отца (податной инспектор) и возвышенные занятия матери – художницы Елены Витольдовны Баландович. «Со стороны матери аристократическая и очень художественно развитая родня (Маныкины-Невструевы, Ц. Кюи, Теффи, Бучинские)», - писал он в 1922 году, когда линии судьбы уже переплелись более чем причудливо: вряд ли за четверть века до этого будущая Тэффи, беседуя со своей дальней смоленской родственницей (вообразим эту встречу) могла предположить, что в холодной и темной Москве 1917 года ее младшая дочь будет полуобнаженной выступать на сцене с футуристическим «словопластическим танцем», а сын ее собеседницы, станет равнодушно лорнировать танцовщицу из зрительного зала… между тем, так и вышло, но вернемся к хронологии.
     В самом начале ХХ века семья переселяется в Москву. Первоначальное образование Захаров (тогда еще отнюдь не Мэнский) получает дома «под руководством матери и гувернанток, сообщивших хорошие знание языков». Потом его отдают в Поливановскую гимназию, а с третьего класса (почему?) переводят в менее именитое и не столь либеральное частное учебное заведение Страхова, которое он и окончил 1 мая 1915 года («Оценки средние, 3-4, пятерки по природоведенью и Закону Божьему, зато поведение отличное»). В гимназии начал писать стихи, сотрудничал в журнале «Суббота», издававшемся учащимися; к этим же годам относится первое литературное знакомство – с Д. Ратгаузом, который отнесся к нему сочувственно и благосклонно. После гимназии он поступает на филологический факультет Московского университета, но, проучившись год, подпадает под призыв и, пройдя ускоренный курс в Александровском военном училище, отправляется на фронт. Воюет в Персии и Турции; возвращается, по его собственным словам, «разбитым морально и физически». Манкировав возобновлением университетских штудий, поступает на драматические курсы А. Г. Шора, но традиция бросать учебу на полдороге оказывается сильнее, так что и они остаются незаконченными. Выпустив в 1917 году книгу стихов «Черная роза» (обложка работы танцовщицы Бучинской; посвящение учителю музыки, композитору Александрову; разгромная – едва ли не единственная – рецензия Льва Моносзона), он смело входит в литературную жизнь, которая для него на этот момент сосредоточена в «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке (открылось 21 или 22 ноября).
     Об этом кафе и его декоративных завсегдатаях он оставил подробные воспоминания, написанные практически сразу после его закрытия и оттого лишенные ретроспективной иерархии – «футурист жизни» Владимир Гольцшмидт занимает в них не меньше места, чем Маяковский: в начале 1920-х годов разница в масштабе уже чувствовалась, но не казалась непреодолимой. В этом тексте, который он много лет безуспешно пытался опубликовать, впервые отобразился его бесспорный дар свидетеля-хроникера: живое течение жизни, то, что мы теперь называем литературным процессом, интересовало его больше, чем отдельные личности; друзей среди писателей у него не было. По всей вероятности, в конце 1917 года он отправляется добровольцем в на фронт – как он позже не без самодовольства выразится – «защищать отечество и революцию».
     Защищал он их как-то урывками. Бесстрастная хроника фиксирует его выступления в Москве в феврале и марте 1918 года; потом на несколько месяцев он пропадает, затем возвращается в ноябре и до декабря успевает прочесть стихи на нескольких поэтических вечерах. После чего исчезает уже до июля 1919 года, с которого я начал свое правдивое повествование.
     Кроме того, в эти отрывочные военно-полевые месяцы успевает вместиться небольшая жертва Мельпомене. В частном собрании хранится рукопись мемуаров С. Н. Келя, одна из глав которых проаннотирована следующим образом: «г. Калязин б. Тверской губернии. 1919-й год. Уездная передвижная труппа. Я руководитель, режиссер и актер. Состав труппы, - Ленина, Калашников, Захаров-Менский, Юрьев, Прохоров. Спектакли – «Без вины виноватые», «Лес», Моя инсценировка Достоевского, «Преступление и наказание», «Дворянское гнездо» я играю Лаврецкого, аудитория смеется. Обслуживание деревни, хороший спектакль» (отсюда; по техническим причинам полный текст оказался мне недоступен). На свете был только один Захаров-Мэнский, поэтому речь явно идет о нем. Впрочем, упоминание может относиться к лету 1919 года, когда между концом июля и началом октября он исчезает из Москвы. Но, в принципе, это не так существенно – важно, что около 12-го июля 1919 года, едва вернувшись с фронта, он вновь погружается в громокипящую московскую литературную жизнь – и вскоре делается одним из непременных ее участников.
     Был он в Москве 19 – 22 года кем-то вроде шута. Его очки, румянец, восторженность, гомосексуализм, - все то, что сделало бы его в Петербурге нормальным персонажем вагиновского романа, в брутальной московской литературной среде смотрелось диссонансом. Из множества примеров выбираю один:

     «В глубине зала, справа, неоклассик Захаров-Мэнский вел «острую» беседу с беспредметницей Хабиас-Комаровой, поэтессой, недавно выпустившей книгу стихов «Серафические подвески» <не так, но это неважно - ЛЛ>. <…> Лорнируя находящихся перед ней поклонников и поклонниц, Хабиас начала читать свои стихи:

     И ты, Господи, стал военкомом,
     Прислал мне пшеничный мундштук…

     - Ниночка Петровна, - перебил Хабиас Захаров-Мэнский, - вы не читаете и даже не поете, а прохрипываете свои стихи. Разрешите предложить вам радикальное средство от хрипоты – лепешки «Вальда», я испытал их на себе, когда зачитывал декларацию неореалистов в Политехническом.
     - Вы бестактны, - сказала Хабиас и перевела свой лорнет на входившего в зал строгого и с военной выправкой гостя. Это был мэтр школы конструктивистов Алексей Чичерин, автор нашумевшей в ту пору книги стихов «Звонок к дворнику».
     Подойдя вплотную к беседующим и пререкающимся Хабиас и Захарову-Мэнскому, который упорно требовал, чтобы его вторая фамилия Мэнский печаталась и произносилась через «э» оборотное, Чичерин вызывающе обратился к Хабиас:
     - Нина Петровна, посоветуйте вашему собеседнику Мэнскому таблетки от бездарности, они значительно эффективнее, нежели таблетки «Вальда»». (восп. Ивнева).

     Его дразнили Захаровым-Женским, Захаркой Мэнским, «кавалерственной дамой» (по строкам его стихотворения), «сестрицей милосердия» и Захер-Мэнским. Два последних прозвища придуманы Есениным, который, впрочем, насколько можно судить, относился к нему лучше многих, вероятно, по вечному сочувствию к гонимым. («Я не был ни близким другом, ни закадычным его приятелем», - вспоминал наш герой в некрологической речи 1926-го года, предваряя воспоминания о нем). Более-менее своим он чувствовал себя, похоже, в театральной среде: печатал из номера в номер заметки в «Вестнике театра» и сам играл эпизодические роли на сцене «Театра революционной сатиры» («Теревсат»).

     Играть ему, кажется, нравилось – в кратких воспоминаниях о «Тервсате» он с удовольствием описывает бытовые трудности и их преодоление: «Трамваи ходили плохо, нередко приходилось добираться пешком, в мороз, с тяжелым чемоданом в руках. Актер играл в спектакле сразу пять-шесть, а иногда и десять ролей». Но истинный талант его вдруг открылся в другом – вечный предмет насмешек сделался к началу 20-х годов умелым, опытным и тонким литературным администратором.
     Похоже, наш герой очень любил заседать, сочинять циркуляры, рассылать повестки – эта безобидная страсть, нечасто свойственная русскому поэту, неожиданно роднит его с Брюсовым (тот подарил ему книгу «в знак дружеского сочувствия» - не исключено, что приметил родственную душу – хотя стихи ругательски ругал). В октябре 1919 года он выбран в президиум «Литературного особняка» - честь еще небольшая, учитывая малочисленность общества. Захаров-Мэнский был фактическим главой немногочисленной группы «неоклассиков», инициировав впоследствии ее формальное признание. Но в начале 1920-го года он становится одним из первых лиц в стремительно набирающем силу «Всероссийском союзе поэтов» - и на этой должности разворачивается вовсю. От лица ВСП наш герой приветствует Бальмонта (29 марта 1920) и Ермолову (2 мая), выступает со вступительными речами на устраиваемых им мероприятиях и мн. др. Особенно он любит помогать нуждающимся: «у главы «неоклассиков» была страсть пожертвований в пользу престарелых или больных поэтов (тогда не существовало ни Литфонда, ни касс взаимопомощи)» (отсюда).
     В 1921 году его положение в Союзе поэтов становится несколько шатким: «В Союзе Поэтов я бываю очень редко. Я ушел из Президиума и состою в данное время членом правления «Литературного Особняка» (письмо Заволокину 21 июля 1921 года). В конце того же года происходит тихий переворот и в «Литературном особняке», в результате которого Захаров-Мэнский и Е. Волчанецкая были из общества исключены («не очень то и хотелось», - писали они, хотя и не совсем а таких выражениях, неделю спустя в «Известиях»)
     В 1922 году выходит его вторая книга – «Печали» с импрессионистическим предисловием Гиляровского: «Печали Николая Захарова-Мэнского доставили мне истинную радость, минуты изящного отдыха души. Их дата 1918 – 1921 указывает, что они зрели и родились – под вихрем смуты и ураганом бед. И тем ценнее они» и пр. Брюсов охарактеризовал автора как «наивно-беспомощного в такой мере, что почти обезоруживает критику» и Захаров-Мэнский вскоре обратился к обезоруженному критику с просьбой: «На днях <…> у Вас в институте будет разбираться мое заявление о восстановлении меня в правах студента ВЛХИ. Прошу Вашего содействия. Подучиться мне и надо и хочется» (письмо 10 сентября 1923 года). Из новой попытки нашего героя завершить высшее образование ничего, кажется, не вышло, хотя в архиве брюсовского института и отложилась его анкета, цитированная мною выше. Зато между Брюсовым и Захаровым-Мэнским завязалась переписка: последний настаивал на возвращении мэтра к представительским функциям в Союзе Поэтов; больной и усталый Брюсов вяло отбивался.
     Решительному натиску нашего героя предшествовало одно обстоятельство. В рамках исполнения своих административных обязанностей, он собрался ехать в конце января 1924 года в Петроград на юбилей Сологуба – так сказать, от московских товарищей. В ожидании этого визита у нашего героя рождается честолюбивый план – организовать в Петрограде отделение Всероссийского союза поэтов. За содействием в этом вопросе по причинам, о которых можно только гадать (и то недолго) он обращается к Кузмину: «Между Москвой и Петроградом тянется долгие годы старый спор на тему – «кто лучше» и «чем мы хуже»? По всем вероятиям, благодаря этому старому спору то мы – (Всероссийский союз поэтов) – не можем наладить в Питере столичного отдела. <…> мне поручено наладить питерское отделение. Ваша помощь в этом деле была бы мне прямо-таки необходима. Не откажите разрешить мне заехать к Вам 28-го и просить Вас собрать на 29 или 30-е общее собрание питерских поэтов. Мне как-то хочется надеяться, что мы до чего-либо договоримся». Итоги этого визита (сместившегося на начало февраля) были на первый взгляд утешительны и Захаров-Мэнский вернулся в Москву, чтобы готовить Брюсова к триумфальному возвращению в Союз.
     4 марта 1924 года наш герой пишет ему: «Группа, насчитывающая 100 московских поэтов обратилась ко мне с просьбой переговорить с Вами относительно возвращения Вашего на пост председателя центрального правления союза. Это место и по праву и по закону принадлежит Вам – крупнейшему и уважаемейшему из русских поэтов». Судя по всему, на 30 марта намечалось что-то вроде переворота (в высшем смысле) и Брюсову предназначалась роль секретного оружия: «Итак ждем Вас в это воскресенье к 2 ч. дня («Дом Герцена», Тверская 25) на общее собрание. Напоминаю Вам согласно Вашей просьбы. Имеете ли Вы что либо против избрания С. М. Городецкого? Не откажите мне ответить. Ройзман ведет компанию за включение его самого. Едва ли выгорит» (письмо 27 марта). На следующий день происходит крушение надежд: «Меня редко охватывало такое отчаяние, какое охватило, полонило меня после получения Вашего письма с отказом. <…> Разрешите мне, шесть лет кряду стоящему на посту члена правления ВСП (почти бессменного) и просить, и умолять, и требовать от Вас взять этот отказ обратно и быть на общем собрании. <…> Вы – то имя, вокруг которого соединились все. Вы – и крупнейший русский поэт, и литератор, равного которому или хотя бы близкого по значению – нет в Москве. Вы должны быть председателем союза – должны».
     В результате все идет наперекосяк. В первых числах апреля писатель Миндлин публикует в «Известиях» заметку «8000 поэтов в СССР», представляющую собой – не хочется писать слово «донос» - резкую критику Союза поэтов. Вернувшийся из Ленинграда Захаров-Мэнский пытается полемизировать: «Все крупнейшие поэты Ленинграда: Сологуб, Ахматова, Кузмин <…> состоят членами ВСП и организуют в Ленинграде отделение. В которое входят и все пролетарские поэты Ленинграда», после чего начинается свирепая свара, победитель в которой, увы, предрешен – и наш герой под напором превосходящих сил противника навсегда оставляет функцию литературного администратора. Его третья (и последняя книга) выходит еще под маркой «Всероссийского союза поэтов», но сам автор уже увлечен другими вещами (хотя формально остается в президиуме ВСП до 1931 года).
     В последующие годы он занимается библиографией (в частности, составляет свод публикаций Есенина для его собрания сочинений), собирает материал для словаря современных писателей («Добиться чего-либо от братьев писателей ужасно трудно. Пишу-пишу письма и в 90 % все бестолку», - жалуется он одному из нерадивых респондентов, К. Олимпову), преподает на Высших литературных курсах и – несколько неожиданно – собирает и издает частушки, называя их из любви к точной терминологии «прибаторы» и «ихохошки». Формальным местом его работы числится газета «Беднота»; позже он недолго подвизается в Ленинской библиотеке. На собственной почтовой бумаге, до которой он был большой охотник, он меняет титул «журналист» на «литератор». В 1929 он печатает одно из последних увидевших свет своих стихотворений:

     И жизнь прошла, как хмурый день,
     Как медленное отравленье,
     Как сострадающая тень,
     Как о небывшем сожаленье.

     Через четыре года его арестовывают. Вот как он сам вспоминает об этом:

     «В 1933 г. (в декабре) я был работником Комунхоза (доцентом института и директором рабфака и вел научную работу). В это время со мной случилось большое несчастие. Я был арестован ОГПУ за связь с московскими гомосексуальными , главным образом за мою книгу стихов «Маленькая лампа», вышедшую в 1926 г. в из-ве Союза Поэтов. Меня осудили по 151 ст. и отправили в Сиб. Лагеря. (Ни в чем политически неблагонадежном я обвинен не был).
     В Сиблаге я работал в культурно-восп.отделе, был занесен на Красную доску и награжден почетной грамотой и досрочно освобожден. По освобождении мне предложили остаться вольнонаемным. В феврале 1936 я перевелся в Вяземлаг НКВД, где и работаю сейчас Старшим Инспектором, руководителем группы по проф тех образованию. Работа эта мне не по душе – я литератор и научный работник. Страшно скучаю по моему родному делу, на котором я могу быть гораздо более полезным. К тому же я болен и врачи настоятельно требуют, чтобы я бросил архинервную работу в лагерях. Утопающий, говорится, за соломинку хватается. Вот и я решил обратиться к Вам, почти незнакомому мне человеку. Почему? – Мне кажется, что Вам я могу быть очень полезным. Работа в Литмузее моя давняя мечта. Сможете мне помочь – буду Вам вечно благодарен. Нет – простите великодушно. Квартира в Москве у меня есть.
     Чтоб получить меня Вам надо позвонить либо т. Берману, либо в КВО Гулага НКВД. Меня легко отпустят»

     Эта цитата из письма к Бонч-Бруевичу от 15 февраля 1937 года. Не факт, что тот действительно старался ему помочь, но, по крайней мере, сделал вид – и то большое утешение. 2 апреля он писал:

     «Я не отвечал на Ваше письмо, так как все поджидал ответа Наркомпроса относительно увеличения штата Гослитмузея. К сожалению мне его не увеличили и ни о каких приемах новых сотрудников сейчас не может быть и речи».

     Между тем, какое-то еще ходатайство, судя по всему, достигло цели, поскольку в январе 1938 года мы видим его уже в Москве (тут, кстати, стоит упомянуть, что наш несгибаемый герой умудрился выпустить в 1936 году, находясь в лагере, «поэму о героизме» «Борис Седов» с невообразимыми выходными данными: «Ст. Ахпун (р. Темир-Тау). Изд. КВЧ 9 Апхунского отделения, Упр. ИТЛ, ТП и МЗ по ЗСК»). 19 января он пишет вдове Брюсова: «После многих треволнений, я опять в Москве, служу научным сотрудником в Историческом архиве Мособлисполкома. Возвращаюсь к литературной работе. Вы знаете, как для меня всегда было близко все относящееся к Валерию Яковлевичу, лишь только потому я позволяю себе предлагать Вам свои услуги буде Вам нужен будет «чистовой» или «черновой» работник по редактированию собрания сочинений Валерия Яковлевича». Треволнения, увы, только начинались: 8 августа его арестовали повторно, на этот раз не по гомосексуальной статье, а по классической 58-10. 14 мая 1939 г. был «суд», приговор 5 лет ИТЛ. А потом он пропал – в последнее время в датах его жизни все чаще появляется число 1963, сначала с вопросительным знаком, а теперь иногда и без. Хорошо бы, если бы это было так.

     (Основные источники к биографии: анкета (РГАЛИ-596-1-349), два варианта автобиографии и письма к Заволокину (РГАЛИ-1068-1-62), письма Е. Никитиной (РГАЛИ-341-1-92), письма В. Брюсову (РГБ-386-86-48), письма И. М. Брюсовой (РГБ-386-148-81), письмо К. Олимпову (РГАЛИ-1718-1-43), письма В. Полонскому (РГАЛИ-1328-1-1149), письма В. Бонч-Бруевичу (РГБ-369-273-14), письмо от Бонч-Бруевича (отпуск; РГБ-369-149-49.
     Воспоминания Захарова-Мэнского «Как поэты вышли на улицу» будут, надеюсь, напечатаны здесь же через несколько дней.
     Спасибо Анч. за помощь.
     Стихи прошу строго не судить:)



СТАРЫЙ ГОРОД

Гранитных, мрачных стен старинные громады,
Крестом угольный дом отмечен на стене…
Средневековье здесь показывают мне
Темнеющие улиц анфилады.

Мне кажется о рыцарях баллады
Живут еще здесь в непробудном сне
И грезят о былом, как люди по весне,
Когда Господь возжет свои лампады.

Причудливо повешанный фонарь,
Не загорится вновь таинственно мерцая
И контур рыцаря собой напоминая.

Кричавший в ратуше о гильдиях бунтарь
В наш век забыт. Былое покидая,
В двадцатый век бреду, минувшему внимая.

1919. Рига

БЫЛАЯ МОСКВА

Ел. Шварцбах-Молчановой

Люблю тебя, Москва; твои соборы
И Кремль с бойницами на вековой стене…
Часовен старых ряд напоминает мне
Всегда – былой Москвы цветистые уборы.
В Успенском слушать Чудовские хоры
В богослуженья чуткой тишине,
В кадильном дыме грезить, как во сне
О том, что здесь когда-то были боры…
А после всенощной уйти на косогоры,
Купаться в мыслях, как плотва в Москве,
А дома ночью, занавесив сторы
Прясть кружева из грез на сказочной канве
И гриднем удалым в девичие затворы
Входить презревши мамок уговоры



СТАРИННАЯ ГРАВЮРА

Весна, прохлада, солнце… Снова
Такая в парке благодать!..
Блестящих дней двора былого
Статс-дама вышла погулять:
Лебяжий пух и шелк ротонды
В брюссельских желтых кружевах,
На старомодной шляпе блонды,
Привет надменный на устах.
Когда-то пепельные букли
Замкнули рамкой контур лба…
Морщины, - одиноких мук ли
Следы? Безжалостна судьба.
Княгиня-бабушка когда-то
Слыла красавицей примерной…
«Подснежники… Мой друг, весна-то
Сегодня ранняя»… И мерной
Походкой старческою, гордо
Скользила старая княгиня
И дряхлый пудель терся мордой
У шлейфа… Их не носят ныне…
Нежна, как цвет черешни белой,
Почтенье мило соблюдая,
Смеется резво, звонко, смело,
Подснежники в пучек сбирая
Княжна, хорошенькая внучка
Контрастом бабушке казалась,
Край платья крошечная ручка
Поддерживала; улыбалась
Княжна и солнцу и свободе,
И пробужденью новой жизни
Разлитому во всей природе
И по зиме веселой тризне.
Княгине любо в парке старом,
Что шаг, то рой воспоминаний
Дарит старушку сладким даром…
У клена несколько свиданий
С любимым память воскрешает,
А развалившейся беседки
Крыльцо и дверь напоминают
Ей поцелуй нежданно-едкий.
Пруд полный талою водою
Напомнил сгибнувшего сына
В нем утонувшего весною…
Случайность думали. – Причина
Была. Ее княгиня знала:
К неровне он пылая страстью
Молил ее, она сказала:
«Честь рода»! Смолкнул, сладострастья
Не выдержал. Повиновался
Приказу матери-княгини,
Отверг любовь, но не считался
И в жизни. Вспомнила и ныне
Опять по сморщенным щекам
Скатились старческие слезы
На руки, к замшевым перчаткам
Из кожи цвета туберозы.
Княжна с кузеном прошлым летом
С кузеном помнила свиданье…
Княгиня ни гу-гу об этом….
А это первое признанье…
Он так красив, так весел, молод…
В саду такая благодать.
Томит и жжет любовный голод
Придет ли вновь он? Как ей знать?
Но губы тонкие упрямо
Весны вдыхали сладкий сок,
А кавалерственная дама
Роняла слезы на песок

1919

ВЕЧЕР НА ВОЛГЕ

В лучах облаткою луна,
Как Agnus Dei – заблистала;
Надернул вечер покрывало
На синь небесного окна.
В волнах скользнула тишина
И гладь туманного опала
Луны причастье принимала
В томленьи благостного сна.
В горах блеснули огоньки,
Прославили начало ночи
И звезды приоткрыли очи…
За мотыльками – мотыльки
На свет несутся к пароходу,
Свет протянул к земле тесьму
И ночь таинственную тьму
Струит в уснувшую природу.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →