lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 50

     В романе Каверина “Скандалист или Вечера на Васильевском острове” (1928) есть один второстепенный персонаж. Если помните (в сети, к моему изумлению, текста не нашлось), по ходу действия четвертой главы в какой-то момент Некрылов оказывается "на шестом этаже одного из крупнейших ленинградских издательств". Далее – большая цитата:

     «Некрылов нагнал тоску на всех. Он был зол в этот день или готовился разозлиться.
     Он качался в американском кресле, упершись ногами в стол, за которым обычно сидели, терпеливо дожидаясь редактора, седоусые моряки, внезапно открывшие в себе литературный талант, или почтенные писательницы шестидесятых и семидесятых годов, требовавшие запоздалого признания.
     Признания требовал на этот раз суровый старик, до странности схожий с Михайловским.
     Примостившись у окна, он стоял, куря такой крепкий табак, что у студентки, отбывавшей практику по редакционной работе, поминутно занималось дыханье.
     Некрылов хмуро смотрел на него, свалив голову набок.
     Стихи, которые старик принес в редакцию, были посвящены “усопшей на 87-м году жизни, 14 марта по новому стилю, девице Галине Христофоровне Репс”.

     Почти семнадцать лет библиотеке курсов
     Ты со старательным раченьем отдала!
     И средства из своих учительских ресурсов.
     Ну, вот и все твои почтенные дела!

     Прочтя эти стихи, с разрешения редактора, вслух, он тотчас же перешел к поэме, посвященной Ньютону. Она начиналась:

     Бином и флюкции, земное тяготенье,
     Движение комет и радуги цвета,
     Вкруг солнца всех планет с землей коловращенье,
     Что за значительных открытий пестрота!

      И кончалась:

     Как дуб ветвистый над Россией
     Профессор Кони над страной. <...>

     И только у Некрылова нашлось достаточно силы, чтобы объявить, что стихи ему чрезвычайно понравились. Поэму, посвященную усопшей девице Репс, он даже списал себе на память.

     Прости, прости ты нас, великая гражданка...

      - Это хорошо, не хуже Доронина, - говорил он, списывая.

     В твоей невинности и впредь отчизне толк.
     И оплатить ее не пенсией из банка -
     Бессмертной памятью - наш вековечный долг.

     - Это нужно немедленно напечатать, - объявил он очень серьезно и спрятал исписанный листок в записную книжку. - Сбрейте бороду! Вам пора начинать скандалить!»

     Большая часть прототипов персонажей «Скандалиста» была выявлена и описана в замечательной статье М. Чудаковой и Е. Тоддеса еще в 1981 году, но «похожий на Михайловского старик» там упомянут не был. Между тем, этот человек не только существовал и был хорошо знаком Каверину, но и взят им в роман целиком – с текстами, внешностью, курением и напором. Это наш сегодняшний герой, Леон Михайлович Шах-Паронианц (1863 – 1927).
     Сведений о его биографии немного, а те, что есть – какими-то урывками. В его маленьком фонде в РГАЛИ сохранилась лаконичная анкета, заполненная им уже после большевистского переворота – но хронологически сообщаемые в ней данные заканчиваются 1899-м годом:

     «Главные станции на жизн. пути: Учился сначала в детском саду г-на Я. А. Жаба, в частном 4х кл.училище С. И. Монастырцева, в 1 Тифлисской гимназии с 5 по 7 кл. и во 2-ой Тифлисской гимназии в 7 и 8 кл. С августа 1885 г. поступил в Имп. С.-Петерб. Университет, где последовательно прослушал историко-фил. и юридич. фак. и еще 3 года участвовал в практич. занятиях, окончив курс в 1897 г., а в 1899 г. сдал государственн. экз. по филол. наукам в Харьк. Университете и получил диплом 1 степ.»

     В этой же анкете он датирует начало своей литературной деятельности 1883-м годом; подробности неизвестны. Первая книга («Стихотворения») вышла под псевдонимом Л. Ш. – П. в 1890-м году. В последнее десятилетие XIX века хороших стихов писалось мало – и нечестно было бы утверждать, что наш герой особенно блещет на окружающем его однообразном поэтическом фоне. Только пристрастное и внимательное чтение обнаруживает вдруг среди уныло-вольнолюбивых четырехстопных ямбов такие, например, опередившие свое время строчки:

     Я с грустью друга провожал,
     С которым я душой сроднился,
     И мне представилось – вокзал
     Моей же горестью томился.

     Но сила его не в этом. Еще в самом начале 1890-х годов Шах-Паронианц находит свой жанр – стихотворение на случай. Будучи человеком обстоятельным, каждый свой текст он, прочитав в день торжества вслух, относил в типографию, где ему печатали аккуратную книжку-листовку на 2-4 страницы (кстати, другим любителем таких печатных эфемерид был Вяземский). В результате начало его библиографии выглядит примерно так:

     В день ангела. [Стихотворение]. [СПб]. Тип. Бр. Пантелеевых. 1892. 2 с.;
     Платону Алексеевичу Саковичу. [Стихотворение]. СПб. Тип. Бр. Пантелеевых. 1892. 4 с.;
     и т.д.

     Таких книжечек разыскано на сегодняшний день почти два десятка (не считая того, что временами они складывались в масштабные тома «Впечатлений жизни», коих вышло пять) – и это, несомненно, еще не все. Но если мы захотим и попробуем восстановить по отобразившимся в стихах темам психологический портрет их автора, то немедленно окажемся в тупике – предварительно склонившись перед масштабом его интересов: в поле его зрения входят наука, музыка, политика, литература и театр. Орлиным, но сочувственным взором он обводит историческую панораму трех последних столетий, переживая за глухоту Бетховена, непризнанность Ньютона и безвестность, постигшую Аполлона Григорьева:

     Могила эта нам укор:
     Сегодня минуло лет сорок,
     Но тот в забвеньи до сих пор,
     Кто должен быть и свят и дорог.

     Аполлона Григорьева он любит и ценит необыкновенно, написав о нем помимо нескольких стихотворений, еще и биографию-исследование («Критик-самобытник Аполлон Александрович Григорьев. (К XXXV летию со дня смерти). Биографический очерк с портретом. СПб. 1899»); в декабре 1914 года, придя на его могилу в день пятидесятилетия кончины, он встретил там другого деятельного поклонника, Александра Блока. Всего было пять человек; кроме них еще Княжнин и внук покойного с женой. Постояли и разошлись.
     Объясняя заглавие этой своей книги, он, в частности, говорит: «Кстати кое-что об этом эпитете. Слово «самобытник», быть может, вовсе не существует или мало употребительно, но оно весьма точно передает основной характер личности и деятельности Аполлона Григорьева». Этот же термин как нельзя лучше подходит и к нему самому. Стойкий добродушный позитивизм, последние адепты которого смотрелись в начале ХХ века уже глубоким анахронизмом, накладывает свой отпечаток на все его ученые труды. Вот в 1897 году он – по служебному заданию или собственному почину? – пишет исследование «Беглый взгляд на постепенное развитие почтовых сообщений», одновременно резюмируя его в стихотворных строчках («Всемирной почты назначенье / Побольше пролагать путей / И, облегчая единенье, / Тесней, чем встарь, сдружать людей») и особо останавливаясь перед этическим парадоксом (ст-ние «Письмоносец»):

     И зато в час торжества
     Всем привет, ему мученья –
     В день Христова Рождества,
     В день Христова Воскресенья

     О бытовой стороне его жизни я не знаю почти ничего. Несколько его стихотворений 1899-го года помечено «Харьков» (в это время он сдавал там экзамены); около 1900-го года он живет в Кронштадте, участвует в работе газеты «Котлин» и присутствует (если не председательствует) на товарищеском ужине сотрудников кронштадтских газет 23 апреля. В 1901-м в подписи под его стихотворением появляется Гдов. В 1900-е он печатается в «Биржевых ведомостях». С 1901 года в адресной книге Санкт-Петербурга против его имени (М. Конюшенная 1-3, это его адрес с середины 1890-х) появляется пометка «Преподаватель русского языка и словесности. Литератор». В 1905 он переезжает в соседний дом (д. 12), а в 1907 при нем значится уже целый букет титулов: «Литератор; Издатель; Преподаватель русского языка и словесности; Член харьковского историко-филологического общества и его педагогического отдела; Библ<иотекарь?> русского общества любителей пения и музыки в СПб; Русское общество деятелей печатного дела; Общество взаимного кредита деятелей печатного дела». И – самое главное – в этом же году соседнюю строчку и тот же адрес занимает Глафира Ивановна Шах-Паронианц со сравнительно скромной пометкой «литератор».
     Здесь требуются несколько пояснений. Относительно его педагогической деятельности все, что я знаю, умещается в одну строчку – примечание при выпущенной им в 1908-м году книге «Сочинения на темы по русскому языку для конкурсных экзаменов»; автор там представляется «бывшим преподавателем на курсах П. К. Шмулевича, Стукачева и др». По поводу его издательской карьеры сведений чуть побольше – начиная с 1908 года время от времени печатается реклама «Издательства и книжного склада Л. М. Шах-Паронианца», где перечислено три десятка учебных книг историко-филологической направленности. Ну а относительно Глафиры Ивановны все и так понятно: в 1907 году он выпустил книгу ее стихов «Из жизни сердца», а она сменила девичью фамилию «Юшкова» на звучную «Шах-Паронианц» (оставив, впрочем, на обложке все три) – этот брак был совершен не столько на небесах, сколько на Парнасе. В 1913 году он в адресной книге опять один, а в 1917-м он снова меняет адрес (Мойка, 30) и приобретает родственника: в той же квартире зарегистрирован Владимир Леонович, дворянин.
     Что-то связывает его с Македонией – родственные узы или сочувствие освободительному движению. В 1913 году он вместе с турецким подданным Димо Павле Чуповским подает петербургскому градоначальнику заявление с просьбой зарегистрировать по прилагаемому уставу «Русско-македонское благотворительное общество имени св.св. Кирилла и Мефодия». Градоначальник переадресовал их в Синод, а Синод отказал. В мае 1914 года Шах-Паронианц забрал устав на доработку, а следующих попыток уже не предпринимал.
     Литературные контакты его были, похоже, минимальными: это видно хотя бы по тому, что Ф. Фидлер, скрупулезный летописец петербургской писательской жизни, упоминает его в своем исполинском дневнике единожды – как присутствующего на вечере в честь юбилея И. Л. Щеглова (которому наш герой посвятил отдельное сочинение). Он был знаком и даже, кажется, дружен с Аполлоном Коринфским, привечал молодого Северянина (который начинал ровно по его примеру – с восьмистраничных брошюр-стихотворений – и поднес 16-ю из них с инскриптом «Глубокоуважаемому талантливому поэту Леону Михайловичу Шах-Паронианцу от автора на воспоминание. Игорь-Северянин. 7.IV.08»), дарил книги Гумилеву (см.).
     В 20-е годы он работает в библиотеке университета. В автобиографической повести «Петроградский студент» Каверин вспоминал: «Под сводами вдоль главного здания темновато даже в этот ослепительный зимний день. Раздевалки пусты. Университет не отапливается, студенты слушают лекции в пальто и калошах. Мы поднимаемся по лестнице – и знаменитый коридор открывается перед нами. Слева – широкие окна, справа – двери аудиторий, а прямо – библиотека, где приветливый, сухонький, седобородый Шах-Пароньянц встречает каждого студента, как гостя, а расставаясь с любимцами, дарит им тетрадочки своих стихов, напечатанные в типографии и состоящие подчас из двух, четырех листочков. Стихи искренние, старательные, но смешные. Одно из них посвящено Ньютону». Последнее из выпущенных им стихотворений датировано апрелем 1927-го года; дальше след его обрывается. С некоторого времени этот год утвердился в литературе как дата смерти – вероятно, так и было на самом деле.

     Перепечатываю здесь две книги-стихотворения, процитированные Кавериным в «Скандалисте».

          <1>

     ВЕЛИКОЙ ГРАЖДАНКЕ
     (Памяти Екатерины Вячеславовны Балобановой, усопшей на 82 году жизни 7-го февраля (н. ст.) 1927 года)

Одной из первых Ты вернулась к нам в отчизну
Ученой женщиной и на ее алтарь
Познанья принесла, чтоб взрыть умом целизну,
Чтоб мысль на ней взросла блестящей, как янтарь.

Средь очевидцев сцен Парижской ты Коммуны
Была и видела все ужасы борьбы
Гражданской, обозрев жизнь бурную с трибуны,
Где кровь несчетных жертв окрасила столбы.

Ты кельтский мир в легендах нам Бретани
Открыла, наш седой фольклор обогатив,
И с творчеством чужим сличив свое, славяне
Нашли в нем не один им родственный мотив.
В Твоих живых эпических картинах
Срисован рыцарский средневековый быт,
И мужественный дух в героях-исполинах
Для подвигов гуманных женщинам открыт.
Когда-то в детстве Ты еще о них слыхала,
Но в странствиях своих с любовью собрала
В один богатый цикл прекрасного начала,
Которым все Твои проникнуты дела.

И в жизни, как в мечтах писательницы славной,
Ты очутилася на поприще труда,
Где благородное служенье книге главной
Заботою себе избрала навсегда.
Почти полвека Ты Библиотеке Курсов
Усердно отдала и силы, и лета,
И средства из своих учительских ресурсов.
Чтоб в ней царили ум, порядок, красота.

Ты много видела, ты много пережила,
Огромный опыт ты из жизни извлекла,
И родина Твоя Тобою дорожила:
С великой пользой Ты внесла его в дела.

Родимый, милый край свободным Ты признала,
Которому служить, готовая душой,
Ты юная пришла во имя идеала...
И в нем скончалась Ты теперь в нужде большой.
В своей земле обширной Ты приюта
Расставшись с службою, не обрела нигде...
Была горчайшая сознанию минута,
Когда прислужница ей помогла в беде,
Сама с детьми, а, дряхлую старуху,
В квартире поселив, кормила, берегла,
И, посетив ее в гражданскую разруху,
Постигнул я всю боль с морщинами чела.

Прости, прости Ты нас, великая гражданка:
В Твоей учености и впредь отчизне толк, -
И оплатить ее не пенсией из Банка, -
Бессмертной памятью - наш вековечный долг!



          <2>


     ГЕНИАЛЬНЫЙ УМ
     (К двухсотлетию смерти Исаака Ньютона. 1727 - 1927 гг.)

О гениальный ум, пред мыслию твоею
Вселенная не в силах высшей тайны скрыть:
Не ты ль желал владеть в ней истиною всею,
Не ты ли уловил в явленьях мира нить.

Как из огня кузнец железные купоны
Выбрасывает прочь при помощи клещей,
Так в естестве Ньютон определил законы,
Неточность устранив из жизни и вещей.

Анализируя различных знаний типы,
Он в философию природы свел их круг,
И математика внесла свои принципы
В основы прикладных, ей родственных наук.

Бином и флюкции, земное тяготенье
Движение комет и радуги цвета,
Вкруг диска солнца всех планет с землей вращенье -
Что за значительных открытий пестрота!

И астрономия и физика совместно
С механикой небес и техникой росли
По новым методам - и ныне, как известно,
Всех ожидания успехи превзошли.

Профессором Ньютон работал одиноко,
Имея двух иль трех всего больших друзей,
Которых посвящал доверчиво, широко
В свой задушевный, но таинственный музей.

Здесь погружался он вдали от шума света
В свои теории системы и расчет
И в формулах по разложенью цвета
Позабывал невзгод житейских тяжкий гнет.

На свет явился он в год смерти Галилея,
И немощен и хил, природы феномен,
Но организм его, как бы его жалея,
Для жизни приберег от резких перемен.

С летами он окреп и долго прожил в мире,
В занятиях наук не вспоминал про брак...
Надменным, гордым слыл на общем жизни пире
У современников “ученейший чудак”.

При нем, как и потом, вслед за его кончиной,
Открытия его присвоить мудрецы,
Как Лейбниц, Гюйгенс, Гук, пытались, но с повинной
Склонились перед ним завистники дельцы.

С тех пор уже прошло два знаменитых века,
И пальма первенства за ценные труды
Присуждена ему во славу человека;
Весь мир использовал его идей плоды.

И скромный памятник, стоящий на могиле,
Наводит каждого на много светлых дум:
“Ньютон! Вселенная твоей покорна силе...
Бессмертен ты в веках, о гениальный ум!”
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 65 comments