lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

К БИОГРАФИИ В. Я. БРЮСОВА: ИСТОРИЯ МАРИИ ВУЛЬФАРТ

     Некоторое время назад я по просьбе моего друга В. М., временно томящегося вдали от родины, составил небольшую архивную справку об одной из героинь лирики Брюсова - Марии Вульфарт. Ее личность и история неожиданно меня увлекли, из-за чего справка сильно переросла отведенные ей пределы. Усеченный ее вариант войдет в биографию Брюсова, которую В. М. дописывает на другом конце Земли, а расширенный вариант я, с разрешения всех заинтересованных сторон, ныне печатаю здесь.

     Сюжет и обстоятельства отношений Брюсова с Марией Вульфарт существенно отличаются от других его романтических увлечений 1900 – 1910-х годов. Они почти полностью расположены вне литературы, выбиваясь из привычной (Петровская, Львова, Сырейщикова) схемы «маститый литератор и начинающая писательница»; большая часть их встреч проходит на краю культурной и географической Ойкумены, практически не оставляя следов ни в текстах, ни в мемуарах. Имя героини последнего, 14-го сонета из цикла «Роковой ряд» (1916)1 не так давно заняло место в научном жизнеописании Брюсова2 , между тем ее собственная биография по сей день остается непроясненной.
     Мария Владимировна Вульфарт3 родилась в Риге 16 июня 18984 года. По сведениям, восходящим к поздним рассказам вдовы Брюсова5 , она была младшей в семье, где было семеро детей6 ; отец их оставил7 . В юности она занималась музыкой, участвовала в любительских концертах. По всей вероятности, в середине 1910-х годов работала в «вязальном заведении Ш. Магарил» в Риге; некоторые ее письма 1913 – 1914 гг. написаны на бланках этой фирмы. Знакомство ее с Брюсовым произошло не позже 1913 года при обстоятельствах, которые нам покамест неизвестны; инициатива, вероятно, исходила от нее: по крайней мере, первое из сохранившихся (и существовавших) ее писем содержит категорическое требование ответа: «Где же Ваше письмо? Ждала так долго и в конце концов не дождалась! Да, теперь я знаю, что кое-что у Вас случилось, иначе и быть не может»8 . Заданная здесь интонация нервической навязчивости определит эмоциональный фон их контактов на ближайшие годы.
     Брюсов, переживавший в это время напряженные отношения со Львовой (и отчасти с Сырейщиковой), вероятно, старается избегать вовлечения в новый эмоциональный диалог, хотя бы эпистолярный: между тем, его корреспондентка посылает ему сложные, большие, путаные письма-исповеди; на одном из них, написанном неуверенным почерком с пропуском целых слогов («Вдруг почему-то схватила моя рука карандаш и под впечатлением восп<ом>инаний разных пережива<ни>й стала писать»9 ) он делает нехарактерную для себя резкую пометку: «Сумасшедшая Маня Вульфарт».
     Ситуация меняется зимой 1913-1914 года. Брюсов, потрясенный самоубийством Львовой, в середине декабря года уезжает в санаторий М. М. Максимовича на рижское взморье, где случайно или намеренно встречается с Вульфарт. После месяца пребывания в Майоренгофе, почти восстановив душевное равновесие, Брюсов пишет Вяч. Иванову: «Здесь живу для нас с тобой мирно, для здешних обитателей, конечно, на соблазн»10 , имея, вероятно, в виду, среди прочего, вступление своих отношений с ней в новую фазу.
     Анонимный мемуарист, говоривший о внешнем сходстве Вульфарт и Львовой был, вероятно, прав – хотя сохранившая ее фотография, скорее, этому противоречит. Более того, психологическая напряженность их отношений явно усугублялась памятью о недавней трагедии. Среди писем Вульфарт сохранился клочок бумаги, на котором они с Брюсовым обмениваются рукописными репликами: сначала идет стихотворение Брюсова «Что сказала она: «меня надо убить»?..», потом Вульфарт пишет: «Неясно мне теперь одно - / Меня он видит – иль ту?... / Скажите откровенно»; Брюсов отвечает: «Конечно, Вас. Это сходство лишь дало повод, подсказало мне желание Вас узнать… Но как и всегда в прозе это – не вся правда. Есть еще что-то, что я сумею сказать лишь стихами. И постараюсь ответить стихами. Там будет вся правда. В.»11
     Психологическая атмосфера в санатории Максимовича осложняется вовлечением в их отношения еще двух лиц: находившейся там на отдыхе петербургской учительницы Елены Павловны Шапот (которая сочувствует сближению Брюсова и Вульфарт) и приехавшей из Москвы жены Брюсова Иоанны Матвеевны. Первой 13-го января уезжает Шапот – и между всеми участниками немедленно завязывается переписка. «Милая Иоанна Матвеевна! Прежде всего спасибо. Еще не успела окунуться в Петербургскую жизнь, но к суете и беспорядочности уже успела приобщиться. <…> Как здоровье Ваше и Валерия Яковлевича? По прежнему играете в винт? Кого еще Вам Бог послал в санаторий?», - пишет Шапот12 и сама получает в эти же дни ответное письмо от Брюсова: «О здешней жизни, конечно, ничего не пишу Вам, во-первых потому, что за несколько часов, прошедших с Вашего отъезда, ничего не могло произойти, а во-вторых потому, что Вы теперь, погрузившись в Петербургскую жизнь, конечно, сразу забыли о «мире» нашего санатория. Не так ли?»13 . Через несколько недель этой эпистолярной идиллии придет конец.
     Брюсовы уезжают в Москву в начале 20-х чисел – и с этого момента Вульфарт посылает ему телеграммы и письма почти ежедневно, настойчиво добиваясь о него немедленных и подробных ответов. При этом, если он, вернувшись в Москву, быстро включается в привычный ритм литературных и житейских забот, то ее болезненная тоска не только не утихает, но и усугубляется: «Настроение ужасное, потому так мало писала»; «Очень желаю с Вами лично говорить, ибо чувствую, что писать не в состоянии. И кроме того напала на меня такая несчастная хандра, что не нахожу себе места. Сижу целый день в комнате, обстановка и вообще все время на меня действует»14 и пр. Она регулярно просит его о следующем свидании: «Хотела Вам лишь следующее сказать: что я готова ждать дома до тех пор, пока Вам возможно будет уехать из Москвы. Конечно чем раньше – тем лучше! Ибо чувствую себя дома ужасно, просто ужасно!»15 . Брюсов приезжает в Петербург в первой половине февраля едва ли не инкогнито – для того, чтобы встретиться с ней16 .
     Здесь на исторической сцене снова появляется Шапот: приехавшая из Риги Вульфарт останавливается в ее доме и несколько вечеров они проводят втроем. Вернувшись домой, Брюсов отправляет ей короткое признательное письмо («Да, мне не удалось написать Вам в первый день по приезде! Опять и опять Москва набросилась на меня со всей своей свирепостью, и я до сих пор едва могу вздохнуть. Итак простите эти краткие строки, которыми мне прежде всего хочется благодарить еще раз Ваших родителей и Вас за тот дружеский прием, какой я встретил в Вашем доме»17 . Но несколькими неделями позже смысл петербургского вояжа Брюсова становится явным для Иоанны Матвеевны и она пишет Шапот гневное письмо, вынуждая ее оправдываться:
     «Не знаю, как и что Вам сказать на Ваше письмо.
     Одно знаю; что взволновало оно меня безмерно.
     Вы пишете: «мне не хотелось верить, что Вы стали посредницей и т.д.». Но Вы не говорите, в чем Вы видите меня посредницей. Я уехала из санатория 13 января и до 14, кажется, февраля никаких сведений ни о чем не имела. В феврале приехал Валерий Яковлевич в Петербург, приехала и Манечка. Приехала ко мне (она в Петербурге не может остановиться в гостинице) и прожила несколько дней у меня. Хлопотали мы в консерватории и т.д. Втроем мы бывали в театре, смотрели Петербург. Бывали в ресторане. В чем же Вы видите мое посредничество. Я теперь напр. абсолютно не знаю – что и как обстоит дело, не знала ничего и до приезда Манечки. Я очень хорошо отношусь к Манечке.      Так я относилась к ней еще до Вашего приезда. Предана я дружески Валерию Яковлевичу и Вам, Иоанна Матвеевна. <…>
     Может, Вы считаете недопустимым, что я, зная многое, не отвернулась от Манечки и В. Я. И не разыграла комедию, которую разыгрывали все санаторские гусыни. Я не могу, я не умею оценивать то, что не подлежит суду людей. Не в моем характере вообще осуждать»18 . Одновременно она пишет Брюсову («Я получила на днях письмо от Иоанны Матвеевны, в котором она жестоко обвиняет меня, что я взяла на себя роль посредницы (ее слова), при этом дает мне право повторить содержание письма Вам»19 ) и получает от него ответные разъяснения:
     «Последнее Ваше письмо меня, конечно, огорчило. Во первых потому, что я вижу себя виноватым: ради меня Вы испытали сколько-то неприятных минут, читая письмо И. М. <…> Письмо И. М. я считаю совершенно «недопустимым», и мне хотелось бы ей это сказать.
     Вы спрашиваете, как оно возникло (узнал я об нем только из Вашего сообщения). Вот как. Вернувшись из Петербурга, я рассказал, что виделся там, часто, с Вами и с Манечкой, - только это. Рассказывать подробно о себе (без особого случая, как помните – в итальянском ресторане) у меня не в обычае; умалчивать же о чем-либо считаю ненужным, да и бесплодным. И. М. приняла мои слова очень остро и были у нас печальные разговоры, описание которых я пропускаю. Вывод этих разговоров был, конечно, тот, что каждый остался при своих взглядах, как должно жить. Все остальное – «домыслы» И. М., так как ни о каких фактах я ей ничего не сообщал (даже не говорил, что Манечка жила у Вас)»20 .
     Здесь нотабене. Инстинктивная деликатность историка, конечно, несколько протестует против обнародования этих чувствительных подробностей. Оправдания здесь можно придумать два: во-первых, с легкой руки многих мемуаристов (и прежде всего зоркого к чужим недостаткам Ходасевича) Брюсов в области изнеженности нравов обычно считается беспринципным рабом страстей – что, как мы видим, не вполне справедливо. Во-вторых, для реконструкции биографии поэта это все-таки достаточно существенный эпизод, чтобы пренебречь им. (Есть и третий аргумент, требующий рассуждений о взаимных диффузиях понятий события и текста в символистском макрокосме, но время ли сейчас говорить об этом?)
     Во второй половине апреля Брюсов отправляется в Ригу – опять-таки, судя по всему, исключительно из романтических соображений. Поскольку его письма к Вульфарт не сохранились, мы можем судить о планах и течении поездки только по ее ответам: несмотря на тяжелые отголоски, оставленные их прежней встречей («Все меня уже хорошенько из-за Вас измучали. У меня уже просто сил нету больше. <…> Весь город уже знает все и мне п<р>оходу не дают»21 ), она не считает нужным таить их отношения и даже отчасти бравирует ими: «В ответ на Ваши вопросы слушайте следующее: я не то что считаю нужным быть вполне свободно в Риге, но просто прошу очень ничего не скрывать. Было б глупо скрываться или тому подобное. Нет, наоборот, приезжайте, идите туда куда Вам нужно. Пусть знают, что Вы в Риге, что с того!»22 . 6 мая, уже после возвращения Брюсова в Москву, она резюмирует: «Все таки сознаюсь, немного скучновато стало после вашего отъезда»23 . Брюсов пишет в эти дни одно из самых оптимистических стихотворений тяжелого 1914 года – «В старинной Риге» («Здесь в старинной Риге, / В тихий день ненастья, / Кротко я встречаю / Маленькие миги / Маленького счастья»24 и пр.)
     Летом 1914 года Вульфарт живет попеременно то в Варшаве, то в Риге, то в Тальсене; Брюсов, отправляясь на фронт собственным корреспондентом «Русских ведомостей» в середине августа, встречается с ней в последнем из этих городов и, по некоторым данным, сопровождает ее в Варшаву25 , где и остается до начала января 1915 года. Его отъезд в Москву практически означает конец их отношений.
     В апреле 1915 года из Варшавы начинают в административном порядке высылать лиц, приехавших туда после начала войны; Вульфарт попадает в эту категорию, но уезжать не хочет. Тем временем ее семья пытается выбраться из западных губерний и после долгих мытарств летом 1915 года оказывается в Воронеже. Она колеблется – следовать ей за родственниками или оставаться в Варшаве. В начале июля решение принято: «Валюся, я решила остаться. Совершенно не мыслимо мне уехать»26 . С этого момента следы ее теряются на несколько лет. Оказавшаяся в Воронеже сестра, знакомая с Брюсовым как минимум по переписке (еще в начале их отношений она простодушно благодарила его: «Мама велела выразить Вам свою сердечную благодарность за все и все заботы о моей сестре Мане. – Мы конечно не в силах выразить ту признательность к Вам, которая могла бы сравняться с Вашей любовью к нам»27 ), пробует ее разыскать: «Мы всячески старались ей написать, но все напрасно, ответа нет. Одно письмо получили о нее (еще перед Рождеством) а теперь ни слова»28 . 17 июля 1917 года Мария Владимировна посылает Брюсову через «Общество польских евреев» стандартную типографскую просьбу о вспомоществовании; судя по приложенной расписке, он отправил ей 8 августа 100 рублей29 . Следующие сведения о ней относятся к лету 1918 года: «Уже минуло 3 1\2 года с тех пор как не имею известий от моих родителей а также от родных и знакомых. Это очень печально и очень больно. Неужели Вы никак не могли мне несколько слов написать. <…> Сейчас нахожусь в больнице ибо нервы мои ужасно сдают. <…> Умоляю Вас, Валерий Яковлевич, немедленно, если возможно телеграммой сообщить где все находятся, а также о себе»30 . В конце этого же года ее письмо, отправленное семье в Воронеж, достигает цели: «<…> недавно получили письмо от Мани из Варшавы. <…> Она, как видно, устроилась служить в каком-то учреждении, продолжает заниматься музыкой (но, кажется, собирается к нам)»31 . На этом достоверные данные о ее судьбе обрываются; если верна идентификация, предложенная в примечании 4, то можно констатировать, что она осталась в Варшаве, вышла замуж за человека по имени Август Шротер и умерла после 1933 года.

11.01 КБ

     ПРИЛОЖЕНИЯ. Два стихотворения Брюсова, посвященных Марии Вульфарт

     <1> Из цикла «Роковой ряд». 14. Последняя.

Да! Ты ль, венок сонетов, неизменен?
Я жизнь прошел, казалось, до конца;
Но не хватало розы для венца,
Чтоб он в столетьях расцветал, нетленен.

Тогда, с улыбкой детского лица,
Мелькнула ты. Но – да будет покровенен
Звук имени последнего: мгновенен
Восторг признаний и мертвит сердца!

Пребудешь ты неназванной, безвестной, -
Хоть рифмы всех сковали связью тесной.
Прославят всех когда-то наизусть.

Ты – завершенье рокового ряда:
Тринадцать названо; ты – здесь, и пусть –
Четырнадцать назвать мне было надо!

(Брюсов В. Я. Собрание сочинений. Т. 2. Стихотворения 1909 – 1917. М. 1973. С. 309)

     <2>

Что сказала она: «меня надо убить»?
Иль сказала она: «меня надо любить»? –
Не расслышал я верно.
Но упорно звучит, - не могу я забыть, -
Как печальный припев, то «убить», то «любить»,
Как припев моей песенки мерной.

Надо, - буду любить; надо, - смело убью;
Убиваю, люблю, мерно песни пою
Если [сердцу] Року так надо!
Рок! Исполню покорно я волю твою: -
Буду всех призывать – верным быть бытию
Иль утешиться смертной усладой!

(Среди писем Вульфарт к Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18. Л. 50).

==

1 Брюсов В. Я. Собрание сочинений. Т. 2. Стихотворения 1909 – 1917. М. 1973. С. 309 (на самом деле их пятнадцать, но последний не имеет адресата)
2 Примечания Васильева и Щербакова к стихотворению «Еврейским девушкам» (Там же. Т. 3. М. 1975. С. 567); Лавров А. В. Русские символисты. Этюды и разыскания. М. 2007. С. 203. Сведения, содержащиеся в первом из указанных источников, дополнены и прокомментированы в работе: Приедитис А. Курземские друзья Брюсова // Даугава. 1986. № 5. С. 112 - 114 (указано Н. А. Богомоловым).
3 В начертании ее имени и фамилии встречаются разночтения, подчас значительные. Я использую форму, предложенную ею самой в письме к Брюсову от 20 июня 1918 года (РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18. Л. 47 об.; письмо ошибочно помещено среди посланий 1915 года); другие варианты: Марьяша Вульфовна (письмо Брюсову 3 марта 1913 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 16. Л. 1), Wulffahrt (письмо ее сестры, Э. В. Вульфарт к Брюсову от 8 мая 1916 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 20. Л. 3 об.)
4 Основываясь на немецкой транскрипции ее фамилии, я идентифицирую ее с уроженкой Риги Marya Maryla Mia Sara Schröter (девичья фамилия Wulffahrt), чье имя находится в списках лиц, лишенных немецкого гражданства между 1933 и 1945 годами и беру дату ее рождения из этого источника (Die Ausbürgerung deutscher Staatsangehöriger 1933 - 45 nach den im Reichsanzeiger veröffentlichten Listen = Expatriation lists as published in the "Reichsanzeiger" 1933 - 45 / hrsg. von Michael Hepp. - München ; New York ; London ; Paris : Saur, 1985. P. 584). Впрочем, сообщаемые ей самой сведения («Валюсечка, 4 июня мне по паспорту минул 21 год». - Письмо Брюсову 6 июня 1915 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18. Л. 7 об.) этому противоречат, но характерны два обстоятельства: а) оговорка «по паспорту»; б) близость дат.
5 У меня хранится экземпляр «Старой сказки» Н. Львовой с карандашной записью рукой неизвестного: «Со слов ИМБ <Иоанны Матвеевны> 6/II 37: <…> ВЯ <…> лечился в санат. д-ра Максимовича, где вскоре влюбился в больную Вульферт и И. М. уехала с целью ускорить окончание увлечения, т.к. боялась повторения. Вульферт была сильно похожа лицом на Н. Львову; была старшей из 7-ми детей в семье, брошенной отцом; страдала эротич<еским> помешат<ельством>» (см.)
6 Достоверно известно о существовании ее сестер Софьи (есть сведения о ее безнадежной болезни в 1915 году) и Эрики, работавшей в первые послереволюционные годы в Воронежском университете.
7 В письмах к Брюсову она неоднократно упоминает о весточках, присланных находящимся в Африке отцом и о своих намерениях с ним встретиться («Только что получили длинное письмо от отца из Африки – через 2 месяца я должно быть уеду». – 14 марта 1914 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 17. Л. 34).
8 3 марта 1913 // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 16. Л. 1; заканчивается постскриптумом «разорвите это письмо».
9 28 октября 1913 // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 16
10 Письмо 20 января 1914 года // ЛН. Т. 85. С. 538
11 РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18. Л. 49 (полный текст см. ниже)
12 РГБ. Ф. 386. Карт. 108. Ед. хр. 4. Л. 1, 2 об.
13 РГБ. Ф. 386. Карт. 73. Ед. хр. 11. Л. 1
14 Письма 28 и 30 января 1914 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 17. Л. 2, 4 (она посылает ему письма и телеграммы до востребования, на фамилию Бакулин).
15 Письмо 31 января 1914 года // Там же. Л. 7
16 Содержание писем (равно как и приведенные ниже документы) не оставляет сомнения в том, что эта встреча имела место: «Боже! Никогда я себе не прощу что поехала в Петербург. Какой чорт меня туда понес! Что со мной было?» (25 февраля 1914 года // Там же), но она, похоже, иногда путает даты, поэтому датировать их рандеву только на основании этих писем представляется опрометчивым. Между январем и маем 1914 года Брюсов точно приезжал в СПб ради переговоров с Гржебиным (ЛН. 98. Кн. 2. С. 246), но подробности этой поездки мне неизвестны.
17 РГБ. Ф. 386. Карт. 73. Ед. хр. 11. Л. 3 (письмо 21 февраля 1914 года)
18 РГБ. Ф. 386. Карт. 157. Ед. хр. 34. Л. 2 – 3 (13 марта 1914 года)
19 РГБ. Ф. 386. Карт. 108. Ед. хр. 3. Л. 1 (письмо явно ошибочно датировано 15-м января; это без сомнения март).
20 РГБ. Ф. 386. Карт. 73. Ед. хр. 11. Л. 6 – 7 (письмо 17 марта 1914 года)
21 РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 17. Л. 21
22 Письмо 16 апреля 1914 года // Там же. Л. 43
23 Там же. Л. 46
24 Брюсов В. Я. Собрание сочинений. Т. 2. Стихотворения 1909 – 1917. М. 1973. С. 136
25 Дименштейн И. «Мой милый маг, моя Мария…» Талсинская возлюбленная Брюсова. Здесь же, вослед комментарию Васильева и Щербакова, упоминается о том, что Брюсов «помог ей поступить в Варшавскую консерваторию». Часть сведений, сообщаемых в этой работе, кажутся мне сомнительными. 4 августа Брюсов и Вульфарт ехали в поезде из Белостока в Варшаву; открытка, посланная ими с пути Ф. Вецвиэту, сохранилась в частном собрании (см.: Приедитис А. Курземские друзья Брюсова // Даугава. 1986. № 5. С. 113 - 114).
26 Письмо 8 июля 1915 // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18
27 Недатированное письмо // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 20. Л. 9
28 20 апреля 1916 года (год по почтовому штемпелю) // Там же. Л. 1
29 РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 18
30 Там же. Л. 45 – 47 об.
31 Письмо Э. В. Вульфарт 2 января 1919 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 81. Ед. хр. 20. Л. 7 об.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments